Николай Квициниа

Об авторе

Квициниа Николай Тарасович
(13.III.1938, с. Атара, Очамчырский р-н)
Абх. поэт, прозаик, публицист, переводчик. Чл. СП СССР, СП Абх. Учился в Атарской и Сух. абх. СШ. Окончил СГПУ (1959), филол. ф-т СГПИ (1964), Лит. ин-т им. А.М. Горького в г. М. С начала 60-х гг. работал диктором Абх. радио. С 1984 К. – гл. ред. ж. «Алашара», затем – пред. СП Абх. Печатается с 1955. Произв. К. публиковались в ж. «Алашара», «Аҟəа-Сухум», «Абаза», газ. «Аԥсны ҟаԥшь», «Аԥсны», «Советская Абхазия», «Республика Абхазия», «Еҵәаџьаа», «Литературная газета», лит. сб. «Ерцаху», в сб. сев.-кавк. писателей «Война длиной в жизнь» (М., 2007). К. – автор более 20 сб. стихов, поэм, рассказов, повестей, романов, афоризмов. Писателем были также изданы две книги «Афоризмов». Он является автором многих рассказов: «Зимняя клубника», «Апипо», «Огонь очага», «Воспоминания Каласы», «Непослушный», «Поручение», «Смерть Разана», «Слезы в праздник», «Акуна Матата»; повестей: «Тень прошедших дней», «В разгаре лета», «Пробуждение», «Порог», «Праздник»; романов: «Когда слепой стал зрячим», «Неминуемая кровь», «Жара и холод», «Ураган» и др. Перевёл на абх. яз. ряд произв. русских, украинских, груз., армянских, адыг., абазинских и др. поэтов и прозаиков, в т. ч.: стихи А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, А. А. Блока, И. П. Котляревского, К. М. Симонова, Р. И. Рождественского, А. А. Вознесенского, И. Г. Чавчавадзе, Г. В. Табидзе, И. В. Абашидзе, С. Б. Капутикян, Э. Межелайтиса, К. Ш. Кулиева, Р. Г. Гамзатова, Ш. С. Акобия, Н. Ю. Куёка, М. Чикатуева, Х. Б. Байрамуковой и др.; повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», И. С. Тургенева «Первая любовь», И. А. Бунина «Митина любовь», Г. Маркеса «История одного объявленного убийства», отрывок из поэмы А. С. Исаакяна «Абул Ала Маари», главы из «Давитиани» Д. Г. Гурамишвили, рассказ Н. В. Думбадзе «Дидро» и др.
(В. А. Бигуаа / Абхазский биографический словарь. 2015.)





Николай Квициниа

Праздник

Повесть

Ну и настырен же этот Кадыр!.. Такого и проливной дождь не остановит. Вчера, когда уже сумерки спускались на город, Кадыр ввалился к Баге, ввалился и давай приставать с ножом к горлу! Если б не этот Кадыр, Бага, хоть умри, не сдвинулся бы с места. Да явись к нему все село Ауасадзых, откуда он родом, все равно не удалось бы уговорить его, потому что в последнее время, даже если машину прямо к подъезду подогнать, Багу невозможно было вытащить из дому и в солнечную-то погоду, когда набережная полна заслуженных пенсионеров и молодых бездельников, не говоря уже о такой слякоти. Но Кадыр, эта хитрая бестия, хорошо знал слабости Баги и умело пользовался ими, идя к цели то в обход, то напролом...

— Поезжай ты, Кадыр! Поезжай... Видишь, нездоров я,— говорил обычно Бага этому прилипале, но Кадыр был не из тех, от кого можно было отделаться так просто! Медленно и упорно он начинал склонять Багу на свою сторону, и каким бы умирающим ни прикидывался Бага, Кадыр не отступал...

Вот и на этот раз Кадыр пришел к Баге из холода и дождя в полной уверенности, что добьется своей цели.

В дни бабьего лета они встречались на набережной и проводили время в неторопливых беседах. Усаживались рядком на скамейку под теплым и ласковым солнцем. Бага, подперев голову руками, впадал в блаженную полудремоту, не желая говорить, не в состоянии думать. Конечно, приличия ради он делал вид, будто слушает Кадыра, а на самом деле просто боролся со сном... Видно, голова так устала, что перестала воспринимать и монотонную речь Кадыра, и веселое пение птиц... И впрямь пришла старость, разрази ее гром! — только вот сердце еще противится этому...

— Что случилось?.. Чего им нужно от нас?— с вялым раздражением спросил Бага.

— Ничего не случилось! — Взявшись за спинку стула, Кадыр придвинул его почти вплотную к Баге.— Просто у людей радость, праздник.

— Праздники для молодежи,— пробурчал Бага.

— И для нас тоже!

— Как же!— Бага махнул рукой с безысходным отчаянием и скорчил при этом такую мину, что у любого пропала бы всякая охота к праздникам, но Кадыр, ворвавшийся в дом в проливной дождь, непременно решил попасть на праздник вместе с Багой, а уж если Кадыр решил...

— Я что, по-твоему, по собственному желанию явился к тебе? Из района сообщили. Был у меня человек, хотел к тебе идти, но я его отговорил, обещал и так, что мы приедем. Обязательно приедем! Я слово дал. Ты ведь не болен, тебя каждый день видят на набережной, вот я и подумал — не откажешься!

— Поезжай сам, Кадыр...

— Я-то поеду... Но ты там нужней!

— А что за праздник такой?

— Март! Разве ты забыл? Нас каждый год приглашают...

— Март?

— Да что с тобой, Бага? Четвертое марта, дорогой, дата установления Советской власти в Абхазии.

— A-а!— слабо улыбнулся Бага,— Это мы с тобой ее устанавливали...

— Ну зачем ты так, Бага! Кое-что и мы сделали...

— Да уж...

— Есть люди, которых мы помним, были события, в которых мы принимали участие... Когда мы гуляем с тобой по набережной, ты говоришь о прошлом без умолку... Так что есть о чем поведать людям, и ты это сделаешь прекрасно!

— Толком я ничего не помню,— устало сказал Бага.

«Так я тебе и поверил!» — чуть не вырвалось у Кадыра. Это Бага-то ничего не помнит? Если вытащить на свет божий все, что помнит Бага, да переложить на бумагу, какая история могла бы открыться людям! Уж Кадыр-то знает! Другое дело, отвык говорить при большом стечении народа, не то что раньше, комкает все, теряется, будто память у него отшибло, и люди смотрят на него разочарованно — куда, мол, его заносит!.. «Ну разве так можно?» — бурчит недовольный Кадыр. А Бага оправдывается: «Все выветрилось из головы, постарел, говорю вам, только вы не верите...» Лукавит Бага, не в старости дело, но и то, скомканное Багой, многого стоит, пусть молодежь еще раз послушает, задумается...

Бага — участник тех памятных событий, и люди, зная об этом, настойчиво приглашают его в родное село, а куда Бага без Кадыра? Правда, ни в прошлом, ни в позапрошлом году они не могли принять участия в празднике, и поэтому в этот раз Кадыр был особенно настойчив.

— Нас ждут, а мы не идем! Некрасиво как-то получается...

— Неужто никто не приедет, кроме нас?

— Наверное, кто-то будет из района, но из Сухуми только мы с тобой. Немного ведь осталось,— Кадыр весело усмехнулся,— таких Кощеев Бессмертных, как ты да я...

Но Баге было не до шуток. Он сморщился как от боли:

— Бессмертные...

— Я буду утром. Шьыбга повезет нас на своей машине, он тоже приглашен.

— Шьыбга?.. Нет, оставь меня. Не в духе я, слышишь, Кадыр?

— Слышу. Я ж тебя не на похороны зову, чтоб твоя мать покоя не знала! На праздник, Бага, на праздник!

И Бага сдался. «Кадыр все равно не отстанет»,— подумал он. Так всегда было. И почему не поехать, если приглашают, просят, говорят, что без него обойтись не могут... Конечно, дорога и выступление утомят, но ведь это не каждый день, раз в год, да и то...

Честно говоря, Баге уже тяжело было выбираться в село на свадьбы и похороны. На свадьбах у него начинала кружиться голова от одного только вида здоровенных, безрассудных, краснорожих мужиков, не знающих размера своих животов! Куражатся они, соревнуются, кто кого перепьет, суесловят, краснобайствуют, шумят, пристают со своими надоевшими тостами и обижаются, видя, что Бага не в состоянии выпить и десятой доли того, что выпиваю! они. Будто не понимают, как тоскливо ему в их обществе!..

И на похороны Бага отправлялся теперь крайне редко, разве если уж горе приходило в дом близких родственников или хороших знакомых, терять которых нельзя, пока тебя ноги носят. «Подсаживайся к седлу» кого-нибудь и тащись... А так... Мало ли людей умирает каждый год в деревне... Всех не оплачешь!.. Когда-то Бага успевал на все похороны — давно это было,— приезжал он на служебной машине, приезжал, даже если к нему и не приходил горевестник, нисколько не заботясь о том, рады ему люди или нет. Хорошо ведь, когда тебя все слышат и видят! «Бага пришел! Бага!»— эти возгласы, эти восторженные взгляды... Как это приятно, как престижно! С тех пор, как он стал осознавать себя, он всегда тянулся, вставал на цыпочки, хотел быть выше. Товарищи у него были высокорослые, непонятно, зачем им был нужен такой рост... Разумеется, Бага не спрашивал об этом открыто, но его злило, ах как злило его, что они такие рослые и стройные! Почему это бог наделил их такой красотой, совершенно бесполезной для них?! И он смеялся над ними, маленький, невзрачный — нужна ведь разрядка горькой душе, иначе с ума сведут эти здоровые парни! Вот тогда Бага вспоминал Наполеона, ставил его рядом с собой, нуждаясь в помощи. Как легко было доказать, стоя рядом с Наполеоном, что великие души выбирают себе маленькое тело, а все высокорослые — бездарности. Доказав это, можно было пускаться в рассуждения о том, что нет в мире двух совершенно одинаковых людей и у каждого свои отличительные черты, хорошие или плохие, красящие или некрасящие нас... Давно это было. Сейчас на его величиной с кулак голове торчали редкие старческие волосы, разбежавшиеся в разные стороны, будто в испуге.

«Кажется, приходит наш конец!» — повторял он не раз в последнее время, разглядывая в старинном зеркале свое сморщенное, как высохшая груша, лицо, и вспоминал густую шевелюру на своей кукольной голове. Да, он отпускал волосы, будто от этого его голова могла увеличиться в размерах. Но все было напрасно. И он понял наконец, что больше смахивает на тех патлатых бездельников, которые целыми днями болтались по набережной и, напившись, дубасили друг друга. Понял он это и, скрепя сердце, остриг себе голову... И таким ободранным показался он себе, что подумалось: никто, кроме самых близких, не станет пить воду, глядя на его физиономию, но уж дело сделано, ничего не поправишь!..

Это было в первую неделю его работы в райкоме партии Если говорить начистоту, то обкорнал он себя только потому, что прослышал: не нравится кому-то там, наверху, его грива...

«Кажется, приходит наш конец!» — впервые он произнес это, заметив в своих волосах седину. Далеко еще было ему до конца, но каково человеку, когда в его волосах появляется хоть одна сединка! А человеку с такой кукольной головкой и того тяжелей!.. Сначала одна сединка, потом вторая, а там, глядишь, смолянистые волосы сплошь припорошит белым пушистым снегом... и до могилы рукой подать! Можно ли не думать об этом? Бага думал об этом всегда.

«Приходит наш конец... приходит».

И все же он по-прежнему куда-то спешил, суетился, хватался за множество разных дел, словно мчался на искрометном скакуне, размахивая саблей налево и направо...

Перед его взором открылась зеленая поляна. Да такая большая, что человека на другом конце ее трудно разглядеть, будто он просто серая кочка на горизонте, там, где земля становится небом, на последней грани человеческого зрения. Пронзительно крича, появились какие-то молодые люди. «Вот они, идут!.. Идут!»— разнеслось по поляне гулко, словно из глубокого колодца.

Послушай, что ты здесь делаешь, Бага? Что происходит, что видится тебе здесь?..

Ах да, сегодня ведь скачки, праздник, радость всенародная! Зеленое поле. Так оно называлось со дня сотворения мира... Большое, широкое поле с мощной чинарой в центре, то самое поле, которое ты, Бага, впервые увидел глазами младенца и видишь всегда. Какой бы дырявой ни была твоя память, Бага, это Зеленое поле не спутать ни с одним другим...

Как давно он не был на родном поле! Вот уже почти три года прошло. Можно подумать, что он все это время находился но ту сторону гор или бездна морская пролегла между ним и Зеленым полем! Прошел бы по полю раз-другой, вдыхая запахи трав, посидел бы под древней чинарой — и отлегло бы от души!..

Кадыр прав, надо съездить... Только тяжело в автобусах: болтаться. Но ведь будет машина Шьыбги. Проскочить туда и обратно на машине не составит ни времени, ни труда, каких-то два часа, не больше!

Праздник там. Радость. Веселье.

А он сидит дома. Унылый, угрюмый. Дважды он съел уже свою кашу, трижды выпил свой чай. Вкус вина и солений он давно позабыл. Вкус вина и солений!.. Вина и солений, без которых раньше не мог обойтись! Бывало, усевшись за свадебный стол, он ел и пил наравне с великанами, хотя сам напоминал лилипута, он состязался с ними и тявкал при этом на манер пуделя. «Куда вмещается все, что он ест и пьет?» — спрашивали, изумляясь, те, кто знал его, и те, кто не был с ним знаком. Бледный, щуплый, со впалым животом и кукольной головкой, он верховодил за свадебным столом, и великаны подчинялись ему, как побежденные победители...

А потом появилась Капитолина. Привыкнув к городским блюдам, она стала обращать его в свою веру, а Бага как мог сопротивлялся ей. Многое из «бесполезно висевшего на нем»— ее выражение — Капитолина сумела вышвырнуть в окно, но было и такое, за что он цеплялся из последних сил: вино и соленья! «И женщины...»— мог бы добавить он, будь Капитолина глухой...

Да, не все знала Капитолина, хотя и возвышалась над ним, как лиственница над худосочным стеблем. Она — над ним! Жена и муж. Голиаф в юбке и Давид в узеньких брючках... «Ножку комара не сумеют съесть восемь собак...» Это из какой-то сказки, из детства.

Со вчерашнего дня он уже дважды ел свою кашу и трижды пил свой чай.

Бага уже не говорил: «Приходит нам конец». Теперь это не имело смысла — конец в самом деле близок, а если и случалось сказать, то лишь в ответ на восторженно-оскорбительную лживую похвалу: «Ты рождаешься вместе с каждым новорожденным!»

Нынче как-то особенно тревожно на душе... Что это, опять звонок? Боже, кто это так настойчиво звонит в дверь? Как похоже!.. Когда Капитолина, с трудом переводя дыхание, взбиралась наконец на четвертый этаж, она наваливалась всей своей тяжестью на кнопку звонка, будто боясь упасть, и звонила, пока он, перепуганный, не открывал ей двери настежь!

Теперь в дверь Баги звонили редко, раза два в месяц, но когда звонили, обрывалось сердце и становилось не по себе, будто это Капитолина подошла к двери и вот-вот впорхнет легкокрылой ласточкой... Он прослышал где-то, что, попадая на тот свет, люди становятся как пушинки... Видно, сам черт нашептывал ему на ухо каждую ночь, что после своей смерти на том самом неведомом свете Капитолина, может быть, сбросит свой вес и станет легкой как пушинка.

«А вдруг это Дуда!» — подумал он.

Нет, Дуда не могла приехать сегодня. Она только вчера уехала присмотреть за больной женщиной. Не сегодня-завтра эта женщина умрет, а он, Бага, так и не нашел времени навестить ее... Кощунствовать не хотелось, но он подумал: если больная действительно плоха, почему бы ей не поторопиться туда, где ждут ее души мертвых? Ему, Баге, нужен больший уход, чем этой несчастной. Без присмотра Дуды он, Бага, может кончить плохо... Добрая Дуда, только она одна из всех племянниц осталась подле него. После смерти Капитолины он держится лишь благодаря ее заботам.

Нет, это не Дуда звонит в дверь. И зачем ей звонить, у нее в кармане ключ от квартиры, а если бы и позвонила, не так настойчиво. Один звонок... третий... пятый... Так обычно звонит Капитолина.

Его зашатало, он почувствовал такую слабость, что, не дойдя до двери, уселся на табуретку.

Газовщики... они тоже вот так: поднимут прямо с постели, заставят броситься к дверям... Но он не ждал газовщиков. Добравшись наконец до дверей, он прислонился к косяку, а звонок снова задребезжал тревожно и громко.

«Что они, я ж не оглох!.. Кого там водой затопило?»

— Кто ты?!— подал голос Бага. «Застрявший у дверей!» — добавил он про себя.

— Это я, Бага, снова я! — узнал он голос Кадыра.

— А кто тебе сказал, что я оглох?— обрадовавшись, спросил Бага.

— А кто удивится, если мы с тобой вдруг оглохнем?— усмехнулся Кадыр, переступая порог.— Ну что, решил?

Дождь все не прекращался. Бага долго еще отнекивался от завтрашней поездки, но то обстоятельство, что за ним приедет машина Шьыбги, соблазнило его. Между ним и Шьыбгой было какое-то родство, но вспомнил он об этом недавно. Стоит ли обвинять в этом Багу? Виделся он с Шьыбгой крайне редко, лишь тогда, когда привозили его в деревню. Если хорошо покопаться, то мы, абхазцы, все родственники, переплелись корнями, как виноградные лозы, но где взять время и силы, чтобы общаться со всеми? Заняться этим — значит бросить работу, забыть собственный дом, вернуться назад дорогой предков. Нет, общаться со всеми ты не сможешь, но того, кто выдвинулся, нужно изучать: враг он тебе или доводится родственником. Родственник — считай повезло, чувство родства у нас, слава богу, развито сильно. Родственника ты можешь использовать везде, но если он тебе враг, а вражду у нас погасить труднее всего — она заново родится,— тогда тебе несдобровать. Сколько есть у него силы, он будет клевать тебя, долбить по голове, пока его самого не сделают таким же бессильным, как ты, и не усадят с тобой рядышком...

И Бага был таким... А Шьыбга наверняка не лучше — не с неба же он свалился, среди нас вырос. И Бага решил: этот Шьыбга, этот неудачник Шьыбга, неожиданно пошедший в гору, свой, нужный Баге человек.

Как досадовал теперь Бага, что они не были знакомы до этого дня!.. А может, были? Ведь Шьыбга приходил когда-то в кабинет Баги, но тогда Шьыбга даже не намекнул на родство, а если бы и намекнул, разве сделал бы хоть что-нибудь для него Бага? Ему тогда и в голову не пришло бы, что Шьыбга, молчаливый и сосредоточенный, с опущенной головой, осилит служебную лестницу! Сам-то он, Бага, оглядываясь назад, понимает, что не в полной мере использовал весла, которыми греб!.. Но кто знает, что будет завтра?

А вот теперь Шьыбга высоко взлетел. И какая дьявольская сила подняла его в поднебесье? Впрочем, дьявола Бага приплел сюда зря — просто ему не нравилось возвышение Шьыбги. «Почему?»— спрашивал себя Бага. Ну дали человеку хорошую должность, доверили высокий пост. А если он еще и твой родственник, так радоваться надо!.. Но радоваться Бага не мог: в душе у него словно гвоздь сидел! Показалось как-то Баге, что соколиные глаза Шьыбги глянули на него неподобающе, всего один молчаливый взгляд, но как он мучил Багу!

«Стало быть, ты меня не замечал? — спрашивали эти соколиные глаза.— Не замечал!.. Все равно тебе было, есть я или нет, свалюсь или выживу, так ведь? Один-единственный раз обратился я к тебе с просьбой, но как ты обошелся со мной? Ты даже не шевельнулся, чтоб твоя мать не знала покоя, зад свой не оторвал от кожаного кресла! Неужели есть такой человек на свете, такой недостойный проситель, ради которого нельзя даже задницу оторвать от кресла! Может, меня не столько дело беспокоило, сколько твое внимание. Вот тогда, Бага, я и потерял всякую веру в тебя. Я понял, что ты конченый человек, бесполезный для нас, не для всех, разумеется, в этом-то я был уверен... После этого я не искал встречи с тобой, разве только случайно сталкивался где-нибудь... Надеяться на твою помощь? Какое там! Боялся, чтобы не помешал... Знай, Бага, именно тогда я стал изучать тебя, в твоем прошлом копаться, хотя и сторонился тебя...»

Так говорили соколиные глаза Шьыбги.

Бага гнал от себя эти мысли, считал, что от расстройства, усталости просто выдохся, изнемог от ста болячек, вот и обвиняет каждого, в каждом ищет грех и сам боится разных обвинений... Что ж!.. Когда человека терзают болезни, он начинает кидаться на весь мир...

Вчера он стоял на балконе и смотрел на толпу. Многолюдно стало на улицах! Суетятся, снуют, как муравьи, туда-сюда, сюда-туда. С балкона-то смотреть хорошо, а попадешь в эту толчею — и закружит, завертит, как щепку в весеннем потоке, ни отдохнуть, ни присесть в парке... Да и с балкона-то устаешь глядеть на этот водоворот!.. Вон женщину толкнули под машину, чуть не убили! С балкона все видно. Парень с растрепанными волосами толкнул ее мимоходом...

— Эй! Ты что, с ума сошел!— крикнул Бага.

С балкона все видно, да за руку не схватишь, руки коротки. А этот длинноволосый швырнул окурок, толкнул женщину — и пошел прочь, будто ничего не случилось!..

Двое мужчин подскочили к несчастной, подняли, люди заволновались, стали присматриваться друг, к другу... А что присматриваться, много ли увидишь в этой толчее? Виновника уже и след простыл!

Баге показалось, что этот парень похож на Шьыбгу. Шел он быстро, наклонив голову: будто вырвав что-то у одних, он торопился сделать то же самое и с другими, поэтому и не заметил женщину на своем пути.

И Бага испугался столкновения с Шьыбгой. А родство, эта уходящая в века крепостная стена? Разве не убережет она Багу?.. И все-таки нехорошо, если они с Шьыбгой столкнутся. Где-то в глубине души Бага сознавал: одного родства недостаточно, нужно что-то большее... Что? Тропа, ведущая к таким, как Шьыбга, пролегает не только через двор родства! Зря Бага не подумал об этом загодя, но мог ли он знать, что все так обернется!

Когда Шьыбга впервые вошел в его кабинет, Бага глянул на него, как на ржавую монету,— зачем поднимать ее с земли? Мало того, он сразу невзлюбил Шьыбгу. За гордыню. На худощавом лице парня было написано: «Ты начальник, я никто, но пришел я не для того, чтобы кланяться тебе!»

«Не хочешь просить, вольному воля,— улыбнулся в душе Бага. — Завтра миром будешь править, как же, жди!»

Мир тесен, и не раз еще встречались их взгляды, но потепления не наступало, и каждый таил невысказанное... Много ли было нужно, чтобы купить Шьыбгу? Нет, купить вряд ли, но немного приблизить к себе? Всего ничего: завести невзначай разговор о родстве, посоветовать что-нибудь дельное, как старший младшему... А может, и сейчас не поздно, ведь этот парень, если захочет помешать, сумеет это сделать где угодно! И когда угодно! Помнит, небось, обиду... Хотя за что ему обижаться на Багу, чтоб его мать покоя не знала!

Дождь не прекращался, в квартире было сыро и зябко. Баге хотелось задержать Кадыра подольше, но тот заторопился:

— Ко мне еще гости должны прийти!..

— Как же ты поедешь завтра? — удивился Бага.

— Я же не буду пить с ними наравне, посижу просто так...

Ушел Кадыр, и Бага снова подумал о Дуде. Как провести одному эту долгую ночь? Днем-то он уже поспал, чего делать не следовало! Дуда не давала ему спать днем. Теперь он всю эту длинную холодную ночь будет вертеться, не смыкая глаз, до самого утра... Он съел свою кашу, выпил свой чай, он простоял, как обычно, на балконе, разглядывая людей, снующих в толпе. Он любил такую «работу»: тайно наблюдать за людьми, оставаясь незамеченным. Если человек видит, что ты наблюдаешь за ним, он подтягивается, стараясь казаться лучше, чем есть, но когда смотришь на него сверху, с балкона, он весь как на ладони, таков, какой он по природе своей...

Бага закрыл двери, шаркая по црлу домашними шлепанцами, пересек зал, прикрыл окна в комнате, смежной с залом, вернулся снова и, дойдя до середины зала, повернул на второй балкон, в спальне.

Редкой цепочкой торопливо шли люди. Дождь со снегом. Холод и скука!

«Какой еще праздник в такую погоду!»

Бага не знал, куда себя деть. Ложиться ему не хотелось, включить телевизор? Одно и то же изо дня в день... Будь у него прежнее зрение, он бы выбрал любую из этих покрытых плесенью книг, громоздящихся на полках. Хорошие книги — бери и читай, но с этим покончено: бесполезны они для него, книги, хотя он и дорожит ими; разве что подержит одну-другую в руках и отложит в сторону, да изредка Дуда проведет тряпкой по переплетам, порядком износившимся.

Но книга, как бы она ни износилась, должна быть в руках человеческих, книги для того, чтобы их читали, дорогой мой, только тогда они живут, от забвения они гибнут...

Рассуждая так, он все же сел к телевизору. Сейчас ему больше некуда было деться.

...На экране какие-то люди, спасаясь бегством, бросались в болото, их преследовали, стреляли вслед и пускали вдогонку собак; потом парень, заляпанный грязью, и похожая на мальчика курносая девчушка, прижавшись к кустарникам мелколесья, стали перешептываться, и, видя, что этому не будет конца, Бага выключил телевизор... Вспомнились кошки и собачки, любимицы Капитолины, резвящиеся на коврах, кошки и собачки, от которых он давно избавился, а сейчас вдруг пожалел об этом, чувствуя себя подавленным и одиноким в пустой квартире, где, кроме него, не было ни одного живого существа.

Он должен привести Дуду завтра. На обратном пути заедет за ней и больную заодно навестит. Скажет этой несчастной женщине, что не может без Дуды. Дуда и сама это знает, да, видно, не отпускают ее, а то бы уже сегодня приехала... Жива ли еще та женщина? Скорее бы успокоилась!..

Шьыбга вряд ли согласится заехать в другое село, чтобы проведать больную, но есть Кадыр... Если Кадыр захочет, он Шьыбгу не то что к больной, на край света затащит! Они-то дружны, хотя и нет между ними никакого родства. Это между Шьыбгой и Багой пролегла незаметная глазу граница. Надо стереть, уничтожить эту границу, и кто-то должен помочь: Кадыр ли, дед ли его, Шьмаф, пусть встанет по этому случаю из могилы, неважно кто, главное, чтобы они с Шьыбгой общались, как близкие люди.

...Три года назад в яркий солнечный день Баге объявили, что он устал, и отправили на заслуженный отдых. Выпроводили с самыми наилучшими пожеланиями, много добрых слов сказали на прощанье, не поскупились! «Устал!» Кому лучше знать, устал он или нет? Если бы и впрямь устал, сам бы попросился... Мешал он им, мозолил глаза, вот и одурачили его. Человека одурачивают, он знает об этом, а сделать ничего не может. Даже если заупрямишься, откажешься, все равно — ты изгой и вокруг тебя пустота...

Теперь, после трех лет заточения в четырех стенах, Бага остро осознавал, что если не найдет работу, не будет находиться среди людей, то не протянет и половины из тех десяти лет, которые, быть может, ему суждено прожить, угаснет. Пусть ослабло зрение, пусть болячки одолевают, но если скажут: «Тебе ли, Бага, с твоим громадным опытом сидеть дома»,— если скажут так и дадут работу, улучшится зрение и болезни отстанут!

Было одно местечко, переходило оно от пенсионера к пенсионеру и называлось «начальник управления шелководства». Перед тем злополучным солнечным днем, когда Багу выпроваживали на заслуженный отдых, поговаривали о переводе его в управление шелководства. Оскорбился тогда Бага, даже слушать не стал!.. Удобное местечко досталось другому, и Бага очутился на своем балконе. Поначалу ему казалось, что так лучше, но если человек стар и одинок, то и просторный балкон, вознесенный над толпой, в конце концов опротивит ему... А начальник управления шелководства, назначенный вместо Баги, спал целыми днями, бережно положив свою голову на служебный стол и аккуратно получая зарплату. Изредка высовывая голову из длинного кабинета, он разглядывал подчиненных настороженно и подозрительно: «Неужто вы тоже спите? Смотрите, позора не оберемся, если кто-нибудь заглянет к нам! Кому-то надо вовремя просыпаться...»

Дошла до Баги весть, что начальник управления шелководства приказал долго жить. «Наверное, кто-нибудь уже дерется за это место»,— подумал Бага. Но пока, насколько он знал, туда никого не назначили. Столько желающих — и не могли подобрать человека? Околели, что ли, все за три года! Да нет, бегают, наверно, по лестничным маршам различных инстанций, рвут друг у друга добычу... Ради чего, спрашивается? Как это — ради чего? Работы никакой, а зарплата хорошая... Но его, Багу, эти два фактора не очень-то соблазняют. Зачем ему, одинокому, большая зарплата? Ничегонеделанье ему тоже изрядно надоело. Да и не верил он, что в этом самом управлении шелководства нечего делать. Как это нечего делать?.. Да там работы — по горло, только пожелай! Только возненавидь эту сонную одурь!..

Баге хотелось заняться чем-нибудь. И не просто заняться, нет, а вновь обрести то, с чем свыкся давно, к чему стремился и сейчас, без чего не мог спать спокойно: должен, должен он, Бага, начальствовать хотя бы над двумя-тремя людьми. Над двумя или тремя!.. На худой конец пусть хоть один человек будет под его началом, всего один человек, но во взгляде которого — по корность и желание угодить!..

Все отобрали у Баги, все, к чему он привык за сорок лет службы, и чувствовал он себя не лучше той рыбы, которую вдруг выбросили на берег,— трепыхается, бедная, на песке и жадно глотает воздух раскрытым ртом! Да, он рыба на песке, но об этом вряд ли кто знает, а если и догадываются, то помочь не торопятся... Ну, пусть не в воду, пусть в это небольшое болотце управления шелководства могли бы они все-таки бросить его!

Шьыбга!.. Скажи он пару слов где нужно, и все уладилось бы.

Глядя со стороны, можно подумать: зачем Баге; который за сорок лет службы пустил такие глубокие корни, помощь несчастного Шьыбги? Разве он сам не в состоянии уладить свои дела, да и не только свои? Разве не о Баге говорили, что он может сделать все, что пожелает? Но где он, тот Бага?.. Покончено с ним, он в прошлом, будь проклят тот солнечный день!..

Он, теперешний Бага, не решится даже попросить Шьыбгу, и вся надежда на Кадыра. Боже, как перевернулся мир! Он не рискнет заговорить с Шьыбгой, а был этот Шьыбга в старые добрые времена круглым нулем и сидел где-то в своем закутке, и в его, Баги, власти было не выпускать Шьыбгу из темного закутка, не давать ему хода... Нет, не рискнет он обратиться за помощью к Шьыбге, не рискнет. Да и на Кадыра надежда плохая, вертит что-то, какого-то особого момента ждет: «Не могу же я так просто брякнуть ему!»

За три года, что Бага прохлаждался на набережной, перебирая четки своими сухими пальцами, он такого наслышался о Шьыбге, что, обладай Бага сейчас прежней властью, легко и безболезненно, в два счета придушил бы Шьыбгу в том самом закутке, откуда тот вылез... Если правда все то, что болтают о нем люди, он должен так же быстро слететь вниз, как взлетел в свое время, но доживет ли Бага до этого? Вот именно, доживет ли...

И корил себя Бага: зря он простил когда-то Шьыбге то, чего можно было не прощать... Ведь доходили до него слухи, будто Шьыбга бросается недозволенными словами. Бросается — не то слово. Он произносит их приглушенно, так, что и разобрать трудно, произносит их в страхе быть услышанным... И все-таки произносит... А этого достаточно. Лишь бы ты что-то сказал, лишь бы вырвалось у тебя что-то! Люди приделают этому ноги, смастерят руки, прицепят крылья — и пустят по свету...

«Пусть сидит тихо, иначе прихлопну его там!» — сказал тогда Бага. И тоже полушепотом. Будешь кричать — услышат все... Да, промахнулся тогда Бага, не утопил этого котенка, пока он еще был слепым, а теперь проси, прикладывай руку к сердцу, чтобы он сделал тебя начальником управления шелководства!

Раньше Баге и в голову не приходило, что существует такое учреждение. Мало ли их, никому не нужных учреждений! Бага даже не спросил, где оно находится, когда ему предложили возглавить эту контору.

Теперь он узнал, контора находится под боком, и пожалел, что сразу не согласился перейти туда. В райкоме суета, нервотрепка, а тут сиди себе и спи, как это делал прежний начальник, а не захотел бы спать, заставил бы всех сотрудников послужить на совесть, как положено. Если человек не оторвался от земли, если стоит на ней обеими ногами, он найдет источник днем раньше или днем позже. В недрах земли всегда есть благодатный источник, его только надо хорошенько поискать... И на службе всегда найдется работа, что бы там ни говорили разные болтуны и лентяи. Лишь бы дали возможность, а уж Бага показал бы им, как надо работать!

— Это все хорошо, но какое отношение имеет Шьыбга к нашей завтрашней поездке?— спросил Бага, когда Кадыр уже собирался уходить.

— Должность и положение обязывают... Потом, они ведь с Миродом друзья. Наверно, тот его лично пригласил.

— Какой это Мирод?

— Тот самый. Председатель колхоза.

— Постой, Мирод... Учитель? И директором школы, кажется, был?..

— С прошлого года — председатель колхоза.

— Чудеса!.. Учитель есть учитель. Какой из него председатель! Или ему показалось, что там можно разбогатеть?

— У этого парня два диплома, — уважительно сказал Кадыр,— И его упросили. Прекрасный организатор этот Мирод!

— Два диплома,— проворчал Бага.— Два диплома было и у бедного Тарсхана, а голова была одна, бестолковая была голова, ты ведь помнишь Тарсхана? Двух слов не мог связать, зато какая амбиция!.. Все шумел, что у него два диплома, и домогался больших должностей.

— Оставь его, я о Мироде толкую. У него и образование отличное, и голова на месте,— возразил Кадыр.

Утром Бага оделся тепло: водрузил на свою головку папаху серого каракуля, поднял воротник пальто из верблюжьей шерсти, будто в далекую Сибирь собрался. Но на дворе и впрямь было холодно, как ни говори — зима, и надежды на улучшение погоды не было.

Кадыр, пока они спускались по лестнице к машине, суетился, понукал Багу, боясь опоздать.

— Прямо в Ауасадзых,— сказал он шоферу, когда они уселись в машину.
— А Шьыбга?— растерянно пролепетал Бага.— Мы что, уедем без Шьыбги?..

— Он поехал на вокзал встречать гостей,— сухо пояснил Кадыр.— Подъедет позже... Поторопись, дад! — обратился он к шоферу.

— Отдав нам свою машину? — все еще не мог прийти в себя Бага.

— Ты что, боишься, что Шьыбга не найдет машины?— рассмеялся Кадыр.

Бага еще глубже спрятал свою головку в воротник пальто. «До Ауасадзыха добираться не меньше полутора часов, — с досадой подумал он,— Был бы Шьыбга, Кадыр наверняка улучил бы минуту для нужного разговора... А вдруг Кадыр проговорился раньше времени, сглупил, и хитрец Шьыбга устроил этот фокус с машиной, чтобы оставить Багу с носом?.. И место уже обещано другому, и говорить им не о чем?..»

Хоть какую-нибудь работу хотел сейчас Бага. Работу, чтобы вытаскивала его из дома, да и деньги лишними не бывают. Некоторые люди думают, будто денег, что лежат на сберкнижке, хватит ему на всю жизнь, хоть триста лет проживи... Заблуждаются! Не то что на триста, на три года нет у него запаса. Были какие-то деньги, но разве вспомнишь теперь, куда они девались. Трудно заработать, а куда потратить, найдет даже тот, кто ест одну кашу.

Машина мягко шуршала по гудрону, убаюкивала, и Бага понемногу успокоился. Утвердившись в мысли, что на обратном пути Шьыбга обязательно поедет с ними, он решил: оно и к лучшему, в селе Шьыбгу непременно пригласят выпить, а будучи чуть под хмельком, он подобреет, разговор пойдет легче. И Шьыбга в конце концов уважит их, Багу и Кадыра, двух стариков. Что он потеряет от этого?..

Проскочив город, машина Шьыбги мчалась в сторону Ауасадзыха. Вот так же более сорока лет мчала Багу его служебная машина. Взяли его на работу в райком неизвестно за Что, оторвали от земли и, посадив в машину, сказали, что с этого дня ему без машины нельзя: он должен успевать везде по делам службы, отныне он принадлежит не себе, а всем людям и не будет ему покоя...

В ту пору Бага чувствовал в себе столько сил, был так энергичен, что и без персоналки смог бы в течение дня трижды обойти весь район, так ему казалось, а уж получив машину, он словно крылья обрел, ничто не могло остановить его! Летал Бага, воистину летал!..

Но настал тот день, когда Багу, не жалея красивых слов, выпроводили из кабинета, из того самого кабинета, отделанного под орех, где он чувствовал себя как дома, а его машина унесла другого, и Бага очутился на улице. И был он, как младенец, который только начинает ходить, пошатываясь и беспомощно размахивая ручонками... Да что там говорить, он и до улицы не дошел, остался стоять тут же, при выходе из кабинета. До дома было рукой подать — три лестничных марша и два квартала, но стыдно было ему, Баге, топать по городу на своих двоих, казалось, люди, увидев его, сложившего свои полномочия и семенящего по тротуару, начнут хохотать во всеуслышание.

Спасибо сослуживцу, заметил его, смущенного и нерешительного, у дверей кабинета. Спасибо доброму человеку, сказал, что им по пути, и подвез Багу на своей машине, рассеяв тем самым то гнетущее состояние, в котором пребывал «виновник торжества».

В течение недели Бага не показывался на людях.

Еще хуже было с Капитолиной. Только машина могла перемещать ее стокилограммовое тело, а так, пройди она на подъем к горе Баграта, могла бы и умереть задохнувшись... Она и умерла через полгода, правда, не от этого. Машину Баги местные остряки называли каретой Капитолины. Если Бага уезжал куда-нибудь по делам службы, всегда находился зубоскал, который, подмигнув зевакам, спрашивал:

— Как же Капитолина сходит за хлебом?

И всегда вопрос сопровождался дружным смехом: хлебный магазин был напротив дома Баги, улицу перейти, а чтобы доехать до него на машине, следуя дорожным указателям, нужно было обогнуть два квартала!..

— Будет ждать, пока Бага вернется!— рассуждали одни.

— Если б еще карета Капитолины могла на четвертый этаж подниматься! — мечтательно вздыхали другие.

Это Агру, первую жену Баги, невозможно было усадить в машину. Ту самую Агру, которая спасла ему жизнь... Агра была родом из Ауасадзыха, и Бага.вспоминал ее всегда, когда дорога вела его в село. Время стерло многие детали, но кое-что Бага помнил...

Она еще была девочкой-подростком, а все уже начали обращать на нее внимание, говорить о ней — и умница, и руки золотые, и в дому хозяйка, да такая, что не каждая взрослая женщина за ней угонится, и лицом бела!.. Сам-то Бага к тому времени уехал из родной деревни, но связи с ней не порывал; раз в неделю навещая близких, слышал, как говорят люди об Агре, да и видел ее довольно часто. Вступать в разговоры с девушкой он не решался, считая .ее слишком юной, но позже стал замечать, что многие отираются подле Агры, и забеспокоился: вдруг найдется кто-нибудь порасторопней и умыкнет девчонку... Умыкнет — и глазом моргнуть не успеешь!

Вон и председатель колхоза Арсана, мужчина молодой, видный, что-то зачастил во двор Тамшыгуа Шат-ипа, и по делу и без дела. Вверх ли он шел, вниз ли спускался, все равно выходило так, что тропа Арсаны пролегала через двор Тамшыгуа, доброго крестьянина и большого хлебосола. Хозяин радовался любому гостю, а такому — и подавно! Как завидит Арсану у своих ворот, мигом бросается навстречу... Тамшыгуа мог ожидать чего угодно, даже смерти своей, но чтобы его маленькая Агра — она, по его мнению, и умыться-то еще не умела как следует,— чтобы Агра могла понравиться мужчине, такое ему и в голову не приходило.

Наши дети всегда остаются для нас детьми. И неважно, женятся они или выходят замуж, молоды или стары, пока родители живы, дети остаются детьми. «Нан, береги себя, сейчас на улицах много машин, смотри по сторонам, нан!»— напутствует глубокая старушка своего мальчика, идущего на службу, а у этого мальчика седая голова и куча собственных детей, и не помнит он, забыл давно день своей свадьбы!..

Не будем строги к Тамшыгуа, если ему и в голову не пришло, что его единственная Агра может понравиться мужчине. Он и не заметил, как дочь вытянулась, похорошела, для него Агра только вчера появилась на свет, и еще не пробился тот звонкий ручеек, из которого она должна испить воду... Не будем строги к Тамшыгуа в его родительской слепоте, какой отец знает душу своей дочери?..

Бага лишь тогда понял, что ревнует Агру, когда Арсана стал гостевать в доме Тамшыгуа. И однажды, встретившись с Агрой солнечным майским утром, Бага набрался смелости и заглянул ей прямо в глаза, словно хотел узнать их тайну... «Выросла, как ты выросла!» — вымолвил он, и Агра покраснела, как перец. Она посмотрела на Багу, но не так, как смотрят на знакомого. Она посмотрела на него как на мужчину. Она не произнесла ни слова, но по выражению ее лица, по блеску ее черных глаз Бага понял, что пока он робеет перед ней, Арсана или кто-нибудь другой добьется этой девушки. И он возненавидел Арсану. Мучась, он пытался утешить себя: Арсана из тех, кто любит хлеб-соль, вот и ходит к гостеприимному Тамшыгуа, как-никак председатель колхоза... При чем здесь Агра!

Бага вспомнил об одном разговоре с Арсаной. Он умышленно затеял этот разговор.

Они тогда вышли из здания райкома на свежий воздух после долгого и утомительного совещания.

— Язык мой опух от болтовни,— сказал Бага,— а желудок высох от голода... Знаешь, чего мне сейчас хочется?

— Да мало ли чего может хотеться, читать твои мысли я не умею! — улыбнулся Арсана, глянув сверху вниз на маленькую взъерошенную головку.

— Абхазской пищи,— сказал Бага,— Лобио, мамалыгу, румяных цыплят...

— Так это проще простого! — встрепенулся Арсана.— Организуем в два счета!.. Мы только и делаем, что сидим за абхазским столом.

— Абхазский стол абхазскому столу рознь.

— Абхазский стол всегда абхазский стол! — возразил Арсана.— Где бы он ни был и кто бы его ни организовал...

Но Бага стоял на своем:

— Нет, он не везде одинаков, ты это сам прекрасно знаешь. На ином абхазском столе есть все, что дано природой, а чего-то не хватает, то ли теплого взгляда хозяина, то ли...

Бага выходил на цель по кругу, как ястреб, с той лишь разницей, что целью была не перепелка, а пир во дворе Тамшыгуа, отца Агры.

— Ты прав, мне тоже захотелось хорошего абхазского стола!— сказал Арсана.

— Если пойти вдоль набережной, вон там, рядом с причалом, есть «Аранаа», симпатичная пацха... Там нас хорошо обслужат,— и Бага чуть настороженно глянул на Арсану. -

— Да нет, я не говорю, что нужно есть где попало,— возразил Арсана, и Бага улыбнулся.— Здесь, конечно, город, но абхазские традиции еще живы. У меня недалеко отсюда живет дядя со стороны матери, зайдешь к нему во двор — и забудешь, в городе ты или в деревне... Давай сходим, это близко! — приостановился Арсана, выжидательно глядя на Багу.

Цель ускользала, и Бага, подумав, сказал:

— Знаешь, чего мнe хочется?

— Я же не гадалка!— развел руками Арсана.

— Очутиться во дворе Шат-ипа Тамшыгуа.

Серые глаза Арсаны глянули на Багу радостно и удивленно.

— О!.. Это действительно было бы здорово!

Через мгновение Арсана уже взял себя в руки.

«Двор Шат-ипа Тамшыгуа... У тебя, оказывается, хороший вкус, товарищ... Ты только посмотри, доброе все знают! Я его приглашаю к своему дяде, а он норовит к Шат-ипа Тамшыгуа...» — словно говорил усталый и безразличный взгляд Арсана, устремленный поверх головы Баги.

— Он не только большой хлебосол,— продолжал Бага снижаться к цели.— Но и душа у него большая...

— А как же иначе?— пожал плечами Арсана. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы подлый человек был большим хлебосолом?

— Не только слышал... Я даже сидел за таким столом.

Арсана не стал спорить:

— Чего не бывает!..

— Дом Тамшыгуа стоит так, что всегда повернут лицом в сторону гостей, — сказал Бага.— Другого такого места не найдешь во всей Абхазии. Вот мои родичи тоже живут в Ауасадзыхе, но разве это место?.. Предки Тамшыгуа, те знали, где поселиться!

— При чем здесь предки? — возразил Арсана.— Это место он сам выбрал!

— Это еще лучше!— подхватил Бага.— Это говорит о многом...

Арсана шел опустив голову. О чем он думал? Багу подмывало заговорить об Агре, но начать о ней разговор значит выдать себя. Арсана сразу догадается, почему Багу тянет к абхазскому столу Тамшыгуа... И Бага переменил тему, вспомнил о вопросах, обсуждавшихся на совещании в райкоме.

— Оставь!— отмахнулся Арсана.— Не надоело за весь день? Лучше пойдем к моему дяде...

— В другой раз.

— И в другой и сейчас... Заодно посмотришь, как они гостей принимают.

— В другой раз,— повторил Бага.

— Ты, я вижу, признаешь только стол Тамшыгуа... Но до Ауасадзыха далековато.— Арсана усмехнулся.— Придется отложить до твоего приезда... Кстати, когда собираешься к нам?

— В конце недели.

— Прекрасно. Тамшыгуа будет готов.

— Послушай, не вздумай предупреждать его! — засуетился Бага.

— О чем ты! Для нас двоих Тамшыгуа нет надобности готовиться заранее. Даже если сто человек нагрянут, он встретит достойно, причем сам, без помощи соседей... А сейчас идем к моему дяде!

«Теперь веди хоть к дяде, хоть к тете!»— усмехнулся про себя Бага, но для виду все-таки поартачился еще немного... И там, на пиру у родичей Арсаны, где они сделали все, как в деревне, — козленка зарезали, курицам головы отсекли,— там, на пиру, он непрестанно думал о другом столе посреди зеленой лужайки и о черных глазах Агры.

Он и теперь, на закате жизни, после стольких застолий, все вглядывается в туманную завесу времени, пытаясь разглядеть за ней двор светлой памяти Шат-ипа Тамшыгуа и Агру, почти девочку, с замшелым кувшином в руках...

На следующей неделе, выполняя уговор, Бага появился в конторе Арсаны. Возник Бага перед Арсаной, будто из-под земли вырос, и шагнул к председателю, не дожидаясь, пока тот закончит распекать какого-то бригадира. Удивленный Арсана тут же умолк.

«Как это он застал меня в конторе!» — подумал он, глядя на улыбающегося Багу, и, стараясь скрыть досаду, улыбнулся сам. Но Бага прекрасно понимал, что не относится к тем людям, которые по душе Арсане, да и вообще, есть ли в мире кто-то, кому он, Бага, по душе? И не работай Бага в райкоме, явись сюда Бага из лесной глуши, выйди он из какой-нибудь пещеры, разговора могло бы просто не получиться. Но Бага работал в райкоме, и Арсана улыбался. Изображал радушие. И не только ради нынешнего положения Баги, ради завтрашнего дня улыбался ему Арсана. «Уважай человека ради завтрашнего дня». «Не будь ему врагом ради завтрашнего дня!» «Сделай его своим близким ради завтрашнего дня!» Эти неписаные правила Арсана соблюдал всегда, да и Бага не чурался их: за редким исключением добро оборачивается добром, и сегодняшнее радушие может принести конкретную выгоду завтра.

Таким был Бага, такими были те, кто окружал его, и Арсана, будучи из их числа, тоже умел улыбаться там, где улыбаться не хотелось.

«Вспомни потом, как я встречал тебя с улыбкой, как провожал улыбаясь, как восхвалял тебя, будто ты лучший из выходцев нашего села! Как стремился сделать тебе приятное!.. Если ты всего этого не заметил, знай, ты угробил меня, все труды мои вышвырнул в грязный поток!.. Но ты не из тех, кто забывает что-нибудь. И хорошее, и плохое ты помнишь всю жизнь...» — говорили глаза Арсаны, а слова были будничны, привычны для слуха:

— Ты ведь на машине?.. Что-то я сигнала не слышал... Присаживайся! Закрутились мы здесь, дел невпроворот, но ничего, успеем, как всегда.— Арсана давал понять, что дела идут неплохо, — Привыкли быть впереди, поэтому и нервничаем...

— Это хорошо!— сказал Бага, усаживаясь поудобней.

«Что же тут хорошего!— с раздражением подумал Арсана.— Что мы нервничаем? Поработал бы месяц-другой на моем месте, схватился бы за голову, и только тебя и видели! Если я говорю тебе, кукольная твоя голова, что наши дела идут неплохо, то это еще не значит, дорогой, что само собой все с неба падает... Да откуда тебе знать что почем, ты ведь бежал отсюда!.. Надо было вначале бригадиром поработать, бригадиром, если не смог удержать в руках соху!..»

А вслух сказал:

— Только соберемся с утра пораньше развернуться на полях, глядишь — уже темно... Послушай, солнце-то уже за край леса цепляется, а я как утром перекусил... Неплохо бы к Тамшыгуа пойти, а?

— Да! Но в разгар рабочего дня... Еще в газете пропишут!

— Да ладно,— усмехнулся Арсана,— солнце вот-вот в лес упадет... Да и больного проведать надо.

— Как, заболел Тамшыгуа?

— Нездоровится ему. В такую жару угораздило простудиться, может, потный в погреб полез или в реку — искупаться, не знаю, но два дня лежит в постели.

И Бага с Арсаной двинулись в путь. Бага думал об Агре, но ни разу при Арсане не упомянул ее имени. Никаких расспросов! Своими глазами хотел видеть Бага, что происходит между Агрой и Арсаной. Мало ли что говорят люди!.. Люди, у которых рот не закрывается, чтоб их молния сразила! Им только узнать, где находится твоя душа, и они не отстанут от тебя, пока эту душу не вынут. Слушая их, он прикидывался глухим, но себя не обманешь! Как только оставался один, все услышанное снова лезло в уши и лишало покоя! В редкие встречи с Арсаной — на районных совещаниях — эта «информация» восстанавливалась в памяти — и у него все закипало внутри, он задыхался. «Какая-то девчонка, затерянная в деревне, ни славы, ни имени. Зачем она мне, придумал себе заботу, скажи пожалуйста!.. Если уж речь идет о женитьбе, поищи кого-нибудь подостойней. Стыда не оберешься, когда узнают, что ты бегаешь за этой девчонкой...» — так говорил себе Бага. Да мало ли что он себе говорил! Мыслями он все равно возвращался к Агре, находя в других девушках разные изъяны и недостатки.

«Может, ее сейчас нет дома,— рассуждал Бага, шагая рядом с Арсаной,— Да нет, где ей еще быть!.. Арсана, конечно, хитрец, но если между ними есть что-то, она не сможет скрыть, как-нибудь да выдаст себя. Нет, дыма без огня не бывает...»

Баге очень хотелось, чтобы все это было неправдой, все эти слухи, будто Арсана и тайно и в открытую ухаживает за Агрой и не женат он до сих пор только потому, что ждет ее согласия...

«Значит, она не согласна!— Бага хватался за тоненький прутик надежды,— Вот ведь как!.. Не согласна, выходит!..»

Они подошли к усадьбе Тамшыгуа.

На высоком берегу реки Кыжьдзы стоял дом абхазской постройки — с покатой крышей, с просторной верандой, на которую вела широкая лестница. Перед домом зеленым озером раскинулся двор. Тени двух огромных каштанов вытянулись и едва не-достигали реки в косых лучах заходящего солнца. С левой и правой стороны двора росли фруктовые деревья, а в просвете между домом и пацхой желтело кукурузное поле.»

Как только вошли во двор, Агра выскочила на веранду. Они, конечно, заметили ее, но не подали виду, шли переговариваясь, разглядывая хозяйство Тамшыгуа так, словно собирались купить эту усадьбу... Когда они пересекли середину двора, Агра появилась вновь. Она уже успела сменить платье и причесаться.

— Ты посмотри, как она выросла!— сказал Бага.

— Взрослая девушка,— подтвердил Арсана.

Тамшыгуа чувствовал себя лучше, но все еще лежал в постели. Увидев гостей, он приподнялся на кровати, всем своим видом показывая, что если он и не совсем здоров, то уж во всяком случае презирает свою хворь.

— Как говорят, не ко времени кулак!.. Какие гости, а я... Надо же так случиться, что смерть завернула ко мне в тот самый час, когда я нужен гостям!— сказал Тамшыгуа, обращаясь к Арсане.

— Чтоб ты еще сто лет жил!— ответил Арсана.— Ты нам нужен всегда, здоров ты или нет. Разве мы выбираем время...

— Да, но если гости в дому, человек должен быть здоровым!

— Всегда нужно быть здоровым!— вставил Бага с видом мудрого, все знающего человека.

— Вчера было плохо, а сегодня я вполне... мокрый был, как мышь. Это, наверное, меня и выручило — с потом хворь вышла... Дай, думаю, встану, да вот они не дают! — Тамшыгуа повернул голову к Агре, стоящей в дверях, и чуть задержал на ней взгляд. И она тихо вышла из комнаты, зная, что ей нужно сделать.

Не дожидаясь прихода матери, она сварила мамалыгу, зарезала цыплят, сама же их поджарила и накрыла стол под ореховым деревом. Это Арсана подсказал ей накрыть стол под ореховым деревом, видно, не в первый раз... Здесь дул прохладный ветерок, отсюда просматривалась Кыжьдзы, здесь человек отдыхал душой, а это бывает так редко в наше суетное время. И Тамшыгуа встал. Умылся ключевой водой и присел к столу под ореховым деревом, хотя Бага с Арсаной как только ни уговаривали хозяина остаться в постели, убеждая, что торопятся, что дорога у них дальняя, выпьют по стаканчику — ив путь... Куда там! Тамшыгуа рад был гостям, а когда хозяин рад гостям, разве удержишь его в постели!..

Долго они сидели за столом, провозглашая тосты и вознося до небес абхазские обычаи и традиции, благословляя эту щедрую землю, это высокое небо, признаваясь друг другу в любви и не желая расставаться.

Наконец они подняли тост за Агру. Персонально, будто она уже что-то значила в этом мире. Даже захмелев, Бага был настороже, оценивал каждое слово Арсаны и пытался понять смысл невысказанного им, но, поднимая тост за Агру, Арсана был сдержан. Сдержанность эта только увеличила подозрения Баги.

«Хитер!.. Этот столько же под землей, сколько над землей,— рассуждал он.— Люди распространяют слухи, а он ведет себя совсем не так... Что это может значить?.. Нет дыма без огня, вот что это значит! Решил меня обмануть!.. Я сам обману кого угодно, дорогой, смотри, как бы я тебя не усыпил, не убаюкал, как многих. Они уходили от меня убежденные, что обман удался, облапошили бедного Багу, невдомек мне Хитрости их, а я, еще их след не простыл, разворачивался и делал свое дело. Я оказывался и сильней и хитрей!., д почему? Да потому, что их ложь в конечном счете становилась явью, я же не открывался никогда! Не считай, Арсана, что ты переплюнул их в ловкости... Голова у меня хоть и маленькая, думает не только за меня, но и еще кое за кого... Хорошо, ладно, пусть только за меня решает моя голова. Но разве мне мало нужно? Мне нужна Агра. Задумывался ли ты над этим? Наверняка, дорогой, наверняка!.. Стараешься перехитрить? Старайся! Посмотрим, куда тебя выведет эта дорожка... Если ушлый такой, должен был заметить: на Агру-то я и не взглянул ни разу, не пожираю ее глазами, как это делаешь ты. И я тебе этого не прощу! Это бесит меня! Но разве по мне видно, разве я хоть жестом выдал себя?.. Вино разлилось по твоему телу — и ты расслабился, уставился на нее... Я ведь тоже не воду пью, вино пью, Арсана, наравне с тобой, хоть и ростом не вышел, и я тоже разнежился — мне так хочется дотронуться до ее руки, до ее волос! Но, во-первых, рядом с нами сидит ее отец, во-вторых, ты торчишь здесь, как ритуальное дерево, а в-третьих, она ведь девушка, почти девчонка, и с ней надо считаться, не обидеть спьяну... Тамшыгуа разговаривает с тобой, а ты вперился в нее, идол ты этакий! Ты на нее, я на тебя... Нет, не зря говорят люди. Теперь-то я в этом уверен. Ты думаешь только о ней, и если Агра даст согласие, ты не мешкая, этой же ночью, коршун ауасадзыхский, возьмешь ее под свои крылья и взлетишь в небо... Взлетел бы, да я помешаю!»

Бага боялся опьянеть. Когда он пьянел, все плохое, что таилось в нем, давние обиды, разные там счеты и зависть,— выплескивалось наружу... Надо держаться молодцом, не давать ни малейшего повода этому Арсане, пусть сам раскроется, пусть выдаст себя с годовой, но только — упаси бог! — если Арсана прямо здесь, за столом у орехового дерева, брякнет что-нибудь похожее на признание, если он брякнет такое, сдержаться уже будет трудно!..

Нет, скандала надо избежать любой ценой. Надо уйти из этого дома красиво, так, чтобы в душе Тамшыгуа осталось теплое воспоминание о милом человеке по имени Бага: посеянное сегодня — завтра может дать всходы...

Быстро стемнело. Агра принесла из дома две керосиновые лампы и поставила перед ними. У захмелевшего Баги защемило сердце, когда он увидел ее перед собой, выхваченную из темноты светом ламп. Многое бы он отдал, чтобы очутиться сейчас вместе с ней в конце двора, в густой, непроглядной темени ночи. Вдвоем с Агрой, и рядом — никого!..

Он глядел на нее, белолицую, черноволосую, с выпирающим из платья тугим, упругим телом, и глаза застилало туманом, хотелось подняться и провозгласить тост, самый страстный и красноречивый на свете, но за нее уже выпили, а заговорить с ней просто так, пошутить, Бага не смел. Что ему делать? Что ему дальше делать?

— Наши разговоры не кончаются, помоги лучше матери,— сказал Арсана, обращаясь к Агре,— Замучилась ты с нами.

Он жалел ее... Как будто Бага ее не жалел!

— Я справлюсь со своими делами. Пусть разливает вам вино,— донесся из темени голос матери.

И Агра не отходила от них, если не считать короткие отлучки за вином и едой. Как истинная абхазская хозяйка, она была готова выполнить любое их желание.

С наступлением темноты на огонек заглянул кое-кто из соседей Тамшыгуа. Больше гостей — больше тостов. Арсана пока еще храбро опустошал свои стаканы, благо вино было молодое, чистый виноградный сок, но Баге становилось все труднее. Он и так позволил себе лишнее, и завтра, он знал, придет расплата, но это будет завтра, а сегодня... Он смотрел на Агру и заставлял себя пить, надеясь, бог даст, не пропить ума.

Может, потому, что стол был многолюден, Агра, ему так казалось, совсем не обращала на него внимания. Она стояла напротив Арсаны, и это злило Багу. Он видел, как Арсана протянул к ней руку, протянул свою длинную руку и прижал ладонь к спине девушки, давая понять, чтобы Агра подошла поближе.

— Уморилась ведь, устала! — сказал он, ощупывая ее взглядом.

— Нет... я не устала совсем,— ответила она и, ловко ускользнув от его руки, подалась на один шаг вперед.

— Кажется, среди нас есть и такие, кто еще не подымал тоста за нее! — громко сказал Арсана и оглядел присоединившихся к ним парней.

Они, эти парни, приходили неизвестно откуда, поодиночке возникая из темноты, как призраки, и усаживались за стол, словно в своем дому. Похоже, никто из них не считал себя гостем во дворе Шат-ипа, видно, радушный хозяин давно приучил их к этому.

— За Агру мы не раз пили,— усмехнулся один из парней.— Сейчас не это главное...

— За нее нужно пить каждый день! — с нажимом сказал Арсана.

И Бага поднялся из-за стола. «Еще немного,— подумал он,— и я этого не вынесу». У него было такое ощущение, будто его кнутом охлестнули на виду у всех. Сидевшие рядом попытались его удержать, встали на его пути, будто Бага собрался броситься в пропасть, но он отстранил их и ушел в глубь двора, в темень...

Ему было душно, он расстегнул ворот рубашки, бесцельно идя вдоль плетеной ограды и мысленно проклиная Арсану: «Даже не встал вслед за мной из-за стола! Как же надо было напиться, чтобы не встать из-за стола вместе со мной, оставить меня одного в темном дворе и продолжать разглагольствовать с этими бездельниками!..» Бага имел в виду тех двух парней, которые пришли позже всех. Остальных он, кажется, знал, а эти откуда? Пришли, как в свой дом, и Агра их встретила приветливо, слишком приветливо... О, Шат-ипа Тамшыгуа! Люди любят тебя, радушного хозяина, но не только хлеб-соль влечет их в твой двор! Есть, конечно, и такие, но вон те парни, хотя и не прочь пошуметь за сТолом, пришли сюда неспроста, не ради этого!..

Теперь, забыв об Арсане, он ревновал Агру к тем двоим. Как она оживилась, увидев их! Она дважды наклонилась к одному из парней и что-то прошептала ему на ухо. Кто знает, что он ей ответил, но Агра рассмеялась. Звонко, неудержимо...

И смех ее всех отрезвил. Никто не знал причину, но это был веселый молодой смех, и гости, увлеченные своей болтовней, вдруг разом вскинули головы, умолкли и уставились на нее удивленно, радостно, словно не предполагая, что она обладает таким чистым, таким звонким смехом!..

В эту ночь Бага решил, что нельзя ей оставаться здесь, в Ауасадзыхе. Агра должна быть рядом с ним, в городе должна жить, а не в этих колючках... Пусть ему придется подождать год, да что год! Лишь бы она согласилась, он готов ждать и пять лет!

«Неужели она не захочет, чтобы я вывел ее из этого леса к солнцу! — говорил он сам с собой, расхаживая по темному двору.— Разве не лучше для нее, взяв меня под руку, прогуливаться по городской набережной, чем обслуживать этих увальней до вторых петухов?.. Да откуда ей знать, несмышленой, что для нее лучше!.. Повинуясь мимолетному желанию, она может удрать даже и с этим ишаком». Бага имел в виду того парня, возвышавшегося над столом со стаканом вина. Он произносил тост, и Агра смотрела ему в лицо с таким вниманием, будто он говорил что-то необыкновенное. Ни разу за весь вечер Агра не посмотрела на Багу вот так!..

«Глупышка! Она сама не знает чего хочет... Ей кажется, с этим верзилой она будет счастлива, как же!.. На второй день после свадьбы отправит он тебя в поле — собирать чай или ломать табак под палящим солнцем, а я... я на руках буду тебя носить, на руках!..»

— Проснись, приехали!

Это Кадыр толкнул Багу в плечо. Машина въезжала в Ауасадзых. И сидел в ней не жених Бага, удачливый жених, обошедший Арсану, а старый, одинокий человек, набитый воспоминаниями, как комод обносками...

«И чего мне не сиделось дома! — с тоской подумал Бага, глядя на густую пелену дождя.— Какой уж там праздник!.. Правильно сделал Шьыбга, перехитрил и здесь, сославшись на встречу каких-то гостей... А я вот приехал, старый дурак. Хватило бы им и одного Кадыра».

Они обогнали несколько человек, идущих к сельсовету, жалкую горстку людей под проливным дождем. Празднику тоже нужна погода. Погода и хорошее настроение. Если на душе радостно, если над тобой безоблачное небо, если вокруг друзья, близкие люди, которым ты нужен, тогда каждый день — праздник!.. Если всего этого нет, как же можно, выбрав какой-либо день и назвав его праздником, веселиться, произносить бодрые речи, хлопать в ладоши и улыбаться?

Он сегодня ничего не ел, кроме каши, а боль в желудке не утихала. И придется ему теперь сидеть в президиуме, схватившись за живот, такой будет у него праздник!.. Что-то много их стало, праздников этих!..

Молодой водитель, промолчавший всю дорогу, развернул машину и подогнал ее к зданию сельсовета, чуть не упершись задним бампером в стену. И люди, стоявшие на балконе, поняли, что это машина какого-то начальства, но никто из них не двинулся с места, чтобы встретить важных гостей.

Видно, под дождь выходить не хотелось. А было время, стоило его машине остановиться у здания сельсовета, все выбегали встречать Багу, будто он привез им радостную весть, и никакой дождь, да что дождь! — камни, падающие с неба, не остановили бы их. Перебивая друг друга, люди выражали свое почтение к нему, как ни говори, это было его село, на него надеялись, его ждали, кроме того... Нет, об этом он не хотел думать, хотя именно в этом, остальном, заключено было главное, скрытое от него до поры.

Он знал и раньше, что не ради одной любви к земляку они так заботливы, так внимательны к нему, но когда Бага, уже ничего не значащий, появился перед ними вместе с таким же, как он, Кадыром, ему с предельной ясностью открылось то, чему прежде не придавал значения.

Сколько раз они с Кадыром приезжали сюда, приезжали вместе, а встречали их по-разному. Нет, внешне гак же радушно встречали и Кадыра, сажали рядышком с Багой, окружали заботой и вниманием, но если присмотреться, разве нельзя было увидеть, что место Кадыра в глазах этих людей отстоит от места Баги так же далеко, как Ауасадзых от столицы?.. Что ж, на земле у каждого человека должно быть свое место, и у Кадыра тоже, и нет ничего несправедливого в этом.

Нет, не церемонились бы они так с Кадыром, если бы Бага не водил его под тенью своей. Они отодвинули бы его в сторону, как снятую с шахматной доски пешку. Может, Кадыру что-то и не нравилось прежде, что ж, посмотрим, как его примут теперь, когда длинная тень былого Баги не прикрывает его... Видно, они узнали, что в машине Бага и Кадыр, два пенсионера, потому и не спускаются, смотрят на них сверху вниз, стоя на балконе. Разглядеть лица издали было трудно, подводило зрение, но даже если и не было среди них руководителей села, они все равно знают об их приезде, в этом Бага не сомневался. Конечно, сейчас все не бросятся
навстречу, как в былые времена, а если бы и бросились, то вряд ли бы это нынче обрадовало Багу, но руководители-то села должны подойти к своим гостям, к двум пенсионерам с революционным прошлым, к Кадыру и Баге!

Бага усмехнулся. Впервые за много лет он поставил имя Кадыра впереди своего имени.

— Зря мы приехали сюда, Кадыр,— сказал Бага.

— Как это зря! — и Кадыр решительно взялся за ручку дверцы. Бага остановил его.

— Посиди тут, посиди. Куда так торопишься? Никто не бежит встречать тебя...— И, уже не скрывая обиды, Бага добавил с горечью: — Видишь, как устроен мир?..

— Мир устроен по-разному,— уклончиво ответил Кадыр, ему совсем не хотелось выслушивать брюзжания Баги по поводу мироустройства.— Пошли, Бага!

Закутавшись в зимнее пальто с островерхой папахой на голове, Бага стоял у машины, почти не возвышаясь над ней, а Кадыр уже шел но двору сельсовета. И Бага, потоптавшись, побрел следом, но, видимо, передумав, ускорил шаги, догнал Кадыра и чуть вышел вперед.

Рассматривая стоящих на балконе людей, сказал с недоброй усмешкой:

— Кажется, мы опередили всех!..

— А это разве не люди!

— Вон та горстка?

— Люди будут. Даже в такую погоду...

— Не будет погоды — и людей не будет,— не без злорадства сказал Бага.

— Будут люди!— Кадыру надоело это брюзжание,— В дождь, в град, все равно!.. Праздник есть праздник!

Но Бага не оставил свое даже там, на балконе, когда, пружиня ногами, обутыми в мягкие кавказские сапоги, и подпрыгивая на носках, к ним приблизился стройный, коротко остриженный парень.

Бага скорчил кислую гримасу и сказал:

— Танцоры приготовились!.. Кому собираетесь показать свой талант? Где люди?

Парень улыбнулся:

— Да хотя бы вам, уважаемый!..

И Бага отошел в сторонку, поджидая Кадыра, который оживленно говорил о чем-то с краснощеким мужчиной в зеленой черкеске. Но Кадыр словно забыл о нем. Скучая, Бага хотел поболтать с одним из стоящих
рядом юнцов, но ребята — им было лет по пятнадцать — застеснялись, тихонько отошли к лестнице, а затем и вовсе спустились вниз.

«Кому это Кадыр исповедуется, да так, словно к нему отец родной с того света явился! — разорился Бага,— Теперь он здесь больше известен, чем я. Он свой здесь, его любят, он никогда не сжигал мосты. А где те, которые помнят меня? Одни сошли в могилу, другие лежат в постелях, охая и пичкая себя лекарствами. Откуда мне знать молодежь, если она меня не знает:. Наверно, всем им и невдомек, что я выходец из этого села... Ну и пусть! Меня не убудет... У них ведь есть Кадыр!»

Сигналя и разгоняя людей, к воротам сельсовета подкатила машина. Из нее вышел Шьыбга.

Машина развернулась и уехала, а Шьыбга, как-то по-кошачьи, осторожно ступая и поглядывая по сторонам, словно говоря: «Видите меня? Это я, Ньыбга, приехал к вам»,— медленно приближался к балкону. Он не успел дойти и до середины двора, как из открытых дверей конторы донесся голос председателя Мирода:

— Добро пожаловать!..

Шьыбга, бросив что-то вроде приветствия стоящим на балконе, повернулся и зашагал к Мироду. Тот уже спешил ему навстречу, да так, будто собирался придержать повод коня...

— Бага и Кадыр уже приехали,— чуть запыхавшись, сообщил он Шьыбге.— Мы здесь обсуждали программу праздника, я еще не успел поговорить с ними.

— Никуда они не денутся! — рассмеялся Шьыбга.— Пусть слушают гармошку...

Если бы Шьыбга видел сейчас лицо Баги, сморщенное, злое личико под островерхой папахой!..

«Не удается мне поговорить с тобой! — думал Бага, наблюдая с балкона за Шьыбгой.— Вернее, просто ты этого не хочешь. Ну и черт с тобой!.. Болтай себе с Миродом, я не разговаривать сюда приехал...

А зачем я сюда приехал? И если уж приехал, почему сразу не прошел в контору, руководство села ведь там собралось! Что я потерял на этом балконе? И Кадыр не остановил вовремя... Разве я поступал так в свое время? Нет, я появлялся в самую последнюю минуту! В праздники или когда проводил совещание — никогда я не приезжал заранее, как вот сейчас, послушавшись Кадыра... В самую последнюю минуту, когда уже весь народ был в сборе, и люди, волнуясь, спрашивали друг друга, что же им делать, если Бага не приедет, вот в такую минуту появлялся я, и в этом был весь смак!

И для меня, и для тех, кто ждал! Появись я раньше, болтайся я из угла в угол, ожидая, пока все соберутся,— и сразу все тускло, буднично, скучно!.. Шьыбга этого не понимает — примчался чуть ли не вслед за нами. И лишил людей томительных, волнующих минут ожидания! Не знает парень, что это такое — авторитет... Авторитет, автор, авторитарный — какое гнездо слов! Как орлиное гнездо на скале. Не понимает этого Шьыбга. Он, наверно, и у себя в конторе панибратствует, рассказывает анекдоты подчиненным и радуется, когда о нем говорят — вот, мол, большую должность получил, а остался таким же свойским, как раньше... Зря радуется, людей таким манером не проведешь. Лучше держать их на расстоянии, чтобы на голову не сели!»

Сам-то Бага всегда высоко держал свою кукольную головку, ибо никто лучше его не знал, чего эта голова стоила!..

Он вдруг представил себя начальником управления шелководства. Вернее, первый свой рабочий день на новом месте. Да так живо, будто все это явь. Так получилось, что он вошел в помещение, когда на часах в вестибюле было около одиннадцати, задержался на приеме у врача. Вахтер — грузная женщина, и лицом и фигурой напоминающая его Капитолину, глянула на него подозрительно и, заслонив собой вход в коридор, спросила с тихой угрозой:

— Чего надо?

— Пройти к заместителю,— соврал Бага, ему очень хотелось войти инкогнито, заглянуть во все комнаты — пусть шушукаются, гадают, а потом, сев в своем кабинете, вызвать каждого поодиночке и учинить форменный допрос, чтобы с первого дня поняли, с кем имеют дело.

— Идет совещание!— сказала женщина, похожая на Капитолину,— Подождите здесь.

— Я новый начальник!— грозно сказал Бага, не зная, как обойти эту живую преграду.

— Так бы и сказал,— лениво бросила она, освобождая проход.

— Мы еще поговорим!— сверкнул глазами Бага.

Пустой узкий коридор и двери-близнецы, обитые дерматином и плотно прикрытые. И в самом конце — двойная дверь с табличкой «Начальник управления». Бага толкнул дверь и увидел за массивным антикварным столом лысого мужчину. Подложив руки под голову, он спал... Он спал в кабинете, предназначенном для Баги. Потом, смущенный и заспанный, он открыл перед Багой дверь своего кабинета, здесь... спал главный бухгалтер. Обрастая свитой и онемев от гнева, Бага открывал дверь за дверью. В кабинете главного бухгалтера спал старший экономист и так далее... Все спали, но выходило так, что на своем рабочем месте не спал никто! О, это было ловко придумано — ни один посетитель не мог сказать, что, войдя к такому-то, он застал его спящим...

И только две девушки-практикантки, веселые и совсем не заспанные, пили чай в общей комнате, душистый чай с пирожками и сплетнями, и были изрядно напуганы, когда вошел маленький грозный человечек в островерхой папахе и пальто из верблюжьей шерсти в сопровождении доброго десятка заспанных сотрудников...

Шьыбга и Мирод ушли в контору, так и не подойдя к Баге, не позвав его с собой.

«Может, кто, конечно, и не знает, как встречали меня раньше,— подумал Бага,— но ведь остались люди, которые помнят, как стар и млад спешили мне навстречу. Неужели все вымерли?»

— Давай-ка сходим в школу,— сказал Бага Кадыру.— В новую школу. Три года всего я не был здесь, а у них уже новая школа!

— Это для тебя она новая,— усмехнулся Кадыр.— Не для меня...

И Бага не обиделся. Он сказал:

— Тем лучше...

Никто не вызвался проводить их. Парни, что были поближе к ним, молча посторонились.

К новому огромному зданию школы прилепилось старое ветхое строение. Вокруг него трава разрослась по пояс, двери были заколочены крест-накрест, пустые проемы окон со вставленными в них железными решетками глядели тускло и сиротливо. Старая школа...

«Неужели они ее превратили в склад?» — подумал Бага, с горечью вспоминая годы, проведенные здесь, и старых школьных друзей. Был бы человек с головой, организовал бы музей. Установил бы нарядные стенды с фотографиями: лучшие люди села, герои войны, поэты, художники, ученые. И для него, Баги, нашлось бы здесь местечко. Для него и для Иасы, верного товарища детства...

Хороший был бы музей!

Новое здание для этого не годилось. Сколько бы просторных помещений оно ни имело, не было еще у этого великолепного здания ни истории, ни традиций, ни прославленных учеников...

У парадных дверей Багу и Кадыра встретили директор школы и несколько учителей. Они были радушны, подчеркнуто радушны и внимательны, словно просили прощения за то, что не позаботились об уважаемых гостях раньше.

Бага знал директора школы. Правда, тогда Хараз был учителем истории, но Бага запомнил его по яркой речи на одном из совещаний. Этот Хараз ратовал за создание сельских музеев. Было это три года назад, Бага тогда еще работал в райкоме, вернее, дорабатывал последние дни...

«Плохо, если они старую школу превратили в склад!» — снова подумал Бага, но ничего не сказал новоиспеченному директору. Ему показалось неуместным лезть со своими советами теперь, когда он не у дел... Если подвернется удобный случай, он, конечно, напомнит этому Харазу о его громкой речи и о старой школе, которая так хороша для музея, а сейчас стоит с заколоченными дверьми, с железными решетками в проемах окон...

— Настоящий дворец!— восхищенно произнес Кадыр, когда они шли по длинному коридору.— Правду говорю, Хараз,— дворец!

— Ты ведь уже бывал здесь?— спросил польщенный директор.

— Бывал, бывал... Я и на открытии был. И после... Внук моего двоюродного брата учится здесь.

— А... Как же! — сказал директор, будто он в самом деле помнил, что один из тысячи его учеников не кто иной, как внук двоюродного брата Кадыра...

— Здание Совета министров таких же размеров,— сказал Бага. Директор улыбнулся ему благодарно и, опережая всех, заспешил к своему кабинету, увлекая за собой Кадыра...

Бага отстал. А потом и вовсе свернул в боковой коридор и остановился у стенда «ОНИ УЧИЛИСЬ У НАС!».

Подвернулся какой-то паренек, и Бага стал расспрашивать его, кто изображен на портретах.

— Ты мне фамилии говори,— просил его Бага,— фамилии и имена. Мелко написано, а глаза меня подводят... Твоя-то как фамилия?

— Бзаркал,— сказал мальчишка, намереваясь улизнуть. Но Бага крепко держал его за руку.

— Долгих тебе лет, баба!.. А имя?

— Иаса! — с нажимом сказал мальчишка.

— Иаса?!— Бага отпустил его руку и как-то сразу обмяк. Мальчик удивленно глянул на него и повторил уже мягче:

— Иаса.

— Иаса, Иаса... Знал я одного Иасу... Чтоб ты не уходил туда, пока он не вернется оттуда!

— Вы говорите об Ашьхаруа?— спросил маленький Иаса. . »

— Ашьхаруа!.. Откуда тебе известна его фамилия?

— А как же!— не без гордости сказал Иаса.— Я сам повесил его портрет, вон там...

И мальчик показал на другой конец стены. Там тоже был стенд. Положив руку на плечо мальчика, Бага направился к стенду.

— «Мы их никогда не забудем!» — громко прочел мальчик название стенда.

— Где же он?.. Покажи мне его! — каким-то глухим, не своим голосом попросил Бага. Мальчик показал вытянутым пальцем на правый верхний угол стенда, для этого ему пришлось встать на носки. Стройный и худенький, он напоминал в этот момент танцора из популярной сюиты, потянувшегося к солнечному лучу. Бага достал очки, слегка трясущейся рукой надел их и поднял свою кукольную головку...

Сверху на него смотрел Иаса.

И Бага не мог уже произнести ни слова. Мальчик быстро глянул на него и, пробормотав что-то вроде извинения, заспешил прочь. С трудом оторвав глаза от Иасы, Бага вскользь посмотрел на другие портреты. Ничего они не сказали ему, эти другие портреты, хотя были там и знакомые ему люди... Нет, пожалуй, сказали. Иначе почему он уходил сгорбившись, словно собираясь спрятаться от многочисленных взглядов, устремленных на него со стенда? Что стояло между ним и Иасой?..

Дверь в кабинет директора была приоткрыта, и Бага увидел Кадыра, лежавшего на диване. Бага почувствовал, что и у него самого ноги подкашиваются — то ли долгая ходьба утомила, то ли это стояние у стенда. Впрочем, не так уж много он прошел пешком — от площади до школы, и уж совсем недолго простоял он у портрета Иасы!..

В кабинете Бага расположился на диване рядом с Кадыром. Ноги его смешно свисали с дивана, как у ребенка, и высокорослый директор, заметив это, еле сдержал смех.

— Ноги никуда не годятся,— с досадой сказал Бага и хлопнул себя по острому колену.

— Зато голова твоя с нами!— улыбнулся Кадыр.

— Не очень-то много теперь от нее пользы,— махнул рукой Бага.— Голова до тех пор нужна, пока ноги носят...

— Помнишь, каким быстроногим ты был?— сказал Кадыр, и Бага улыбнулся: не вспомни Кадыр, он бы сам заговорил об этом, но Кадыр опередил, порадовал душу!..

«Эх, где теперь это время!» — потеплел Бага. Ноги его все так же свисали с дивана, но лицо оживилось, даже румянец проступил. Энергично взмахивая рукой, словно он управлял невидимым оркестром, Бага заговорил, и ничто, даже камни с неба, не смогло бы остановить его в эту минуту!

— Быстрее меня никто не бегал во всей Абхазии.— Издалека, с высот его детства зажурчал ручеек, разрастаясь и набирая силу.— Меня же село воспитало, благословенны его поля и склоны! Носился сломя голову из конца в конец — вот и выработалась скорость... Городские дети, те ходят в разные там спортивные школы, но этим скорости не разовьешь, простор нужен ребенку, простор!.. Покидая люльку, ты должен сразу ступить на широкий травяной двор, а ступив, забраться на высокую алычу, потом побежать к речке, чтобы остудить ссадины, потом вскарабкаться на каменистый холм — и так до самой темноты, без остановки, без роздыху, как юла!.. Кто не видел зайца, длинноухого зайчишку, который бегает по лесу? Если его вспугнуть и погнаться за ним, разве догонишь? Так и меня нельзя было догнать! Тягались поначалу, но быстро бросили это дело, поняли — не догнать!.. Таким рос я, Бага, и когда мы переехали в город, я смеялся, глядя на тамошних детей: и не стыдно им! Бегать не могут, а туда же!.. Помню, в один из праздников устроили состязания, это было там, где сейчас райком, чуть выше, там была широкая поляна... Ну как можно было без смеха смотреть?! Они трусили по беговой дорожке задыхаясь, с разинутыми ртами, и я хохотал до слез!.. Какой-то мужчина с большим животом, позже я узнал, это был их тренер, сказал мне: «Если ты такой прыткий, раздевайся и обгони их!» — «Чтобы обогнать их, не нужно раздеваться»,— ответил я. Тогда он собрал победителей всех забегов, и я побежал с ними... Сначала я обошел их на круг, потом на три круга, и наконец, обессиленные, жалкие, они сошли с дистанции... Кое-кто из них жив и сейчас, так спросите у них, быстры ли были мои ноги?..

Но самое трудное было улизнуть от того мужчины, который готовил их к состязаниям, их тренера. Ты, говорил он, наверняка известный спортсмен! Где занимался, как оказался здесь? Когда я объяснил, что переехал из Ауасадзыха, он долго не мог поверить мне. Затем принялся уговаривать меня записаться в секцию, обещал, что я стану знаменит на весь мир! «Ты узнаешь мир, а мир узнает тебя!»— так он сказал. А я ответил, что мне нет дела до его пустых занятий, и наконец-таки улизнул от него!..

Но после этого, встречая меня в городе, он приставал, заглядывал мне в глаза, словно хотел выведать какой-то секрет, а секрета не было, была жизнь!.. Как только ноги мои коснулись земли, я не давал им отдыха, носился по полям и склонам, как стригунок, хотя... Почему же другие, они ведь тоже носились по .полям и склонам, не могли догнать меня? Значит, было что-то во мне от природы, богом данное... Значит, родился я победителем, а тому, кто родился победителем, специальная подготовка не нужна. Неважно, верили сверстники в мою исключительность или не верили, это ничего не меняло!..

Сейчас я трижды отдыхаю, пока дойду до набережной, и трижды на обратном пути. Даже не верится, что у меня были самые быстрые ноги...

Бага неожиданно умолк. На какое-то мгновение оц увидел глаза Иасы, смотрящие на него со стенда... Те, кто знал, уже позабыли, а те, кто не знает, и знать не должны, что был человек, обгонявший Багу, и звали этого человека Иаса!.. Но Иаса, будь он жив, не стал бы хвастаться этим. Никогда бы не затеял он разговора о своей непобедимости. «Побеждал так побеждал, чего болтать об этом!»— пожал бы плечами Иаса...

— Кстати, у нас есть отличные скакуны!— сказал директор.— Жаль, погода подвела, не увидите, на что способны наши лошадки! — «При чем здесь скакуны! — подумал Бага с досадой,— Я ему не про то толковал!.. Не будет скачек? Тем лучше!.. Какие уж тут скачки под проливным дождем — поле, как мамалыга из глины, месиво сплошное, и комья грязи летят из-под копыт прямо в лица зрителей... После собрания немного посмотрим праздничный концерт — и домой! Мы приехали, показались народу, если нужно что-то сказать, скажем, а танцы, песни, скачки — это для молодежи. Пусть смотрят, танцуют, пляшут, а мы двинем домой, если Кадыр не заупрямится. Кадыр как маленький! Любое зрелище, даже самое жалкое, он должен досмотреть до конца, ему безразлично, что там — сцена, спортивная площадка или ипподромный круг, трибуна оратора, праздничный стол... Ох уж это обязательное застолье после любого праздника!..»

— Чем ты недоволен, Бага?— улыбнулся Кадыр.

— Что ты! Чем я могу быть недоволен?— махнул рукой Бага, скользнув взглядом по настороженному лицу директора.

— Мы сделаем все,— сказал директор.— Праздник есть праздник!

В этом Бага не сомневался. Они сделают все и завершат долгим утомительным застольем. Не обойдутся они без этой ненужной затеи! Будь сейчас у Баги власть, он категорически запретил бы подобные вещи!

Если все сказано, что нужно сказать, если спеты песни и затихли пляски, то пришла пора проститься, отпустить усталых гостей и самим пойти отдыхать, лечь в постель и выспаться хорошенько, а наутро встать со свежей головой и отличным настроением, вспоминая толковые речи, звонкие песни и лихие пляски... Зачем перебарщивать? Это некрасиво, неприятно. Люди думают, что своими напыщенными тостами они как нельзя лучше венчают праздник, а он и без пьяного веселья неплох! И впечатление о нем только потускнеет после выпитой «изабеллы».

Будь у Баги власть, он бы запретил все это. Но у Баги не было власти, а гак просто, уговорами их не остановишь, два-три человека, пусть десять, встанут на его сторону, а остальные? Как убедить большинство? Большинство всегда побеждает...

Сколько раз Бага, даже имея власть, подчинялся большинству! Скрепя сердце, мысленно проклиная все на свете, но подчинялся — не очень-то приятно быть белой вороной и ловить на себе косые взгляды!.. Но сейчас подчиняться большинству он не мог: мешало плохое здоровье, не позволял преклонный возраст.

...Клуб был переполнен. Это поразило Багу: выходит, даже такая скверная погода не остановила людей, а раз не остановила, значит, это для них не просто очередное мероприятие, это их праздник!.. Праздник победы их отцов и дедов.

Баге и Кадыру предложили выступить.

Бага поначалу отказался. Хватит, мол, и одного Кадыра, а он, Бага, не раз уже выступал здесь, да и чувствует себя неважно; приехать-то приехал, не мог усидеть дома, но выступать — увольте.

— Не о докладе же идет речь! — возразил Мирод.— Если вы, наши дорогие гости, выступите, пусть коротко, это будет интересно всем, так сказать свидетельства очевидцев, это, если хотите, повлияет на весь облик праздника!

Мирод был ответственным за организацию торжества, и ему был не безразличен «облик праздника».

Мирод наседал, и Бага в конце концов сдался. Что ж, он выступит, если нельзя иначе, только что нового может он рассказать?.. Да еще коротко!

Но Мирод помнил, на что способен Бага. Если Бага втянется, конца не будет его воспоминаниям! На каких только собраниях не выступал Бага, сколько встреч сам организовывал, где только не* разглагольствовал!..

И ведь восхищались им, искренне восхищались: «Голова-то с кулачок, а как соображает, как анализирует!.. И никакой бумаги, никаких конспектов...» Только когда это было...

Правда, самому Мироду речи Баги не нравились. Была в них какая-то отстраненность, будто человек говорит о подсмотренном в замочную скважину, не участник, а соглядатай... А может, Мироду это просто казалось? Или Бага с годами научился смотреть на бурное время своей юности, как бы со стороны...

Он был весь убран цветами!

Он — это Президиум. Милый сердцу Баги президиум. Такой привычный, такой родной!.. И Бага потянулся к нему. Достигнув президиума и повернувшись к залу лицом, он просветлеет душой, вновь почувствует себя нужным человеком... Привычка — великое дело!

Когда все места в президиуме, включая и его привычное место, бывали заняты, а это случалось часто в последнее время, он, оставаясь в зале, в переполненном зале, испытывал такие муки одиночества, какие не испытывает и заключенный в одиночной камере!.. Муки одиночества и стыда!.. Ему казалось, что сидящие рядом и восседающие в президиуме смотрят на него, будто его, Багу, только что стащили за ногу со сцены и позорно проволокли на виду у всех через весь зал.

И Бага покрывался холодным потом.

И Бага решал никогда больше не появляться на торжественных собраниях. И по мере возможности соблюдал этот наложенный на себя добровольно запрет, но иногда, по вине Кадыра, ему приходилось присутствовать на особо больших торжествах. Стоило ему бросить взгляд на свое обычное место в президиуме, как настроение снова портилось, и взять себя в руки он уже не мог. Сжавшись в комочек, он ждал той самой минуты, когда избранные в президиум начнут двигаться к сцене, ждал, словно приговоренный к казни...

Избранных провожали громкими аплодисментами, он тоже хлопал в ладоши, но хлопал, как заводная кукла, с застывшим выражением лица, и невдомек было сидящим рядом, какая буря бушует в его униженной душе!..

С испепеляющей горечью смотрел в эти минуты Бага на того, кто занимал его место. Человек этот точно был лично виновен перед Багой. ...А он и не знал, этот человек, что причиняет кому-то такие страдания! Понимая, что все преходяще, человек садился на Багино место с безразличным видом и смотрел на Багу сверху вниз буднично и бесцветно, будто сидел не в президиуме, а на своей кухне...

И Баге было еще тяжелее.

Но сейчас он сидел на сцене. И чувствовал себя прекрасно: насколько уютней было ему здесь, чем на мягком диване в кабинете директора школы. Вдруг что-то тревожно кольнуло в сердце, он растерянно оглянулся по сторонам, потом наклонился к Кадыру и спросил хриплым шепотом:

— А где же Шьыбга?.. Я его не вижу.

— В самом деле, где он?— удивился Кадыр, заметив, что Шьыбги нет в президиуме.

Тревожный вопрос Баги, как эстафета, дошел наконец до Мирода, изрядно растеряв в дороге свою тревожность. И уже буднично прозвучал ответ, обратной эстафетой вернувшийся к Баге: «Вынужден был уехать в Сухуми»...

Бага заерзал на стуле, минуту назад таком удобном, а теперь, как выяснилось, скрипучем и жестком:

— Как? Уехал на своей машине?!

— Это какая, та, что нас привезла?— в свою очередь спросил Кадыр.

— Какая же еще!— еле сдержался Бага.

— Не может быть. Наверняка на которой он приехал,— невозмутимо пояснил Кадыр.

— Кадыр! — зло сказал Бага, наклонившись к самому уху приятеля,— Та машина укатила сразу... И если Шьыбга уехал, то уехал он на своей машине! А это значит, он убил нас!..

Тут уж и Кадыр удивленно уставился на Багу:

— Не может быть!.. Неужели удрал, оставив нас на дороге?!

— А ты спроси, спроси у Мирода!..

«Уехал на своей машине»,— таков был ответ.

— Безобразие!— сказал Бага возмущенно. Сказал громче, чем следовало, и кое-кто оглянулся в его сторону, даже покачал головой осуждающе...

Если бы Бага не сидел в президиуме, он бы... А что, собственно, сделал бы он, если бы не сидел в президиуме?.. Эх, Шьыбга, Шьыбга! Ну разве так можно поступать со старыми и больными людьми!.. Ты катишь сейчас в Сухуми на своей прекрасной машине, катишь и в ус не дуешь, а Бага, расстроенный и подавленный, спрашивает у Кадыра:

— Как мы будем добираться, скажи, Кадыр, как?..

И Кадыр не знает что ответить, только просит Багу:

— Ради бога, тише!.. Люди на нас смотрят.

— Да ну их вместе с тобой! — отмахивается Бага.

— Успокойся!.. Не бойся ты, пешком нас не отправят,— утешает его Кадыр.— Подсядем к кому-нибудь из гостей.

— Не хватало eщe, чтобы мы ехали на манер лоуовцев — на одной лошади. Ни к кому я подсаживаться не буду!

— Ну, тогда пойдем пешком — наперерез Шьыбге короткой дорогой!— улыбается Кадыр не столько своей шутке, сколько упоминанию о лоуовцах, жителях села Лоу, любивших ездить вдвоем на одной лошади. Теперь в Лоу нет ни лошадей, ни аборигенов, а шутка осталась...

— Ты меня привез, ты и отвезешь!— говорит Бага. И отворачивается, будто Кадыра и нет рядом. Есть Шьыбга. Где-то далеко, за пеленой дождя, в прекрасной машине, мчащейся к Сухуми, есть Шьыбга, и Бага обращается к нему. В эту минуту верит Бага, что Шьыбга слышит каждое его слово, если, конечно, справедливость еще существует на свете.

«Глупый мальчишка!.. Зачем же так пыжиться?! Из-за должности? Мы имели и повыше должности, но никогда не забывали такое понятие — совесть абхазца. Старший по возрасту — везде старший, а младший... Разве мы брали тебя за горло? Приставали к тебе?.. А ты, словно в насмешку, дал нам свою машину только для того, чтобы больнее обидеть — привезти и бросить посреди двора... Ведь мы живем в Сухуми, Шьыбга, так же, как и ты, и наша дорога тоже имеет два конца!.. Да знай я с самого начала, что ты так поступишь, я обошел бы твою машину за версту, даже если бы всю эту версту ты полз за мной на коленях!.. И если ты сейчас перевернешься на дороге, я как-нибудь переживу, чтоб тебе пусто было!»

Это было уже слишком! Но простим Багу, злость говорила в нем, а если в человеке говорит только злость, слова его нельзя воспринимать буквально...

Вдруг Бага с ужасом подумал: ведь ему сейчас предоставят слово! А когда его охватывала злость, он начинал заикаться. В спокойном состоянии с ним такого не случалось, но когда был зол, заикался сильно, просто слушать невозможно, да и что он стал бы говорить сейчас? Все вылетело из головы... Если бы он сидел рядом с Миродом, председателем торжественного собрания, наотрез отказался бы от выступления, но говорить посторонним людям: «Передайте Мироду — я не могу выступать»,— неудобно и глупо... И Бага неотрывно смотрел в затылок Мироду, пока тот не обернулся, словно взгляд Баги просверлил его бритый затылок.

«Я не могу выступать, у меня горло перехватило, оставь меня в покое, матерью твоей заклинаю!» — сказал взгляд Баги. И Мирод понял. И так же глазами ответил: «Нет». И все-таки он пожалел Багу: видя, что тот не в своей тарелке, первым предоставил слово Кадыру.

«Господи, пусть это минует меня!» — мысленно повторял Бага, но его не миновало, и вслед за Кадыром пришел и его черед. Он подошел к трибуне, промямлил, стараясь не заикаться, несколько слов и вернулся на свое место.

В зале раздались жидкие хлопки, люди были разочарованы и даже обижены. И смотрели они на него, будто впервые увидели: Бага ли это?..

В президиуме тоже пожимали плечами. Кое-кто помнил его по прежним выступлениям, и сравнение было явно не в пользу нынешнего бормотания Баги.

Это был провал, но, выступи Бага и более пристойно, он все равно проиграл бы своему прошлому.

Так уж устроены люди: сегодня они хотят видеть тебя лучшим, чем вчера. Если вчера ты удивил их, то сегодня, будь добр,— ошеломи!.. Сделай большее. Если и завтра останешься прежним, лучше не показывайся, сиди себе в уголке, раз уж дали место, и помалкивай... Никому дела нет, что там с тобой Стряслось, какой подножкой угостила тебя жизнь: не можешь взлететь — сиди. Сиди и помалкивай!

Баге вспомнилось выступление одного ансамбля. На всех больших праздниках выступал этот ансамбль, открывая концертную программу любого торжественного вечера. Это были стройные, красивые парни в черкесках и бурках, с кинжалами, отливающими серебром старинной чеканки. Их искрометные танцы просто ошеломляли людей! Не меньше десяти раз проносился иной танцор по сцене не вставая с колен, а потом, взвившись вверх, мягко приземлялся на норки и застывал, словно вырезанный из камня, как знаменитый нарт Сасрыква (1)!

Лавина аплодисментов рушилась на него, люди что-то громко кричали, благодарные и возбужденные, а он все стоял, как изваяние, протянув руки к небу...

Бага обратил тогда внимание Кадыра на одного сурового мужчину, он сидел рядом и за весь вечер ни разу не улыбнулся, не хлопнул в ладоши.

— Что, не нравится?— спросил его Кадыр.

Мужчина повернул голову как-то нехотя, с трудом. Глянул тускло на Кадыра и бросил, как милостыню:

— Могло быть лучше...

«Могло быть лучше»!.. Что же надо было сделать этим парням — пробить головой потолок и взлететь в небо, чтобы лучше было?..

Нет, людям не угодишь! Всегда найдутся такие вот, с тусклым взглядом и холодной улыбкой, которые скажут тебе: «Могло быть лучше!»

— Неужели Шьыбга и вправду оставил нас?— обратился Бага к Кадыру уже просто так, сочувствия ради, когда они уселись в зале.

— Как будто тебе это не знакомо! — неожиданно вспылил Кадыр,— Вспомни, как ты сам поступал, когда был на коне...

А на сцене высокий голос девочки, худенькой, испуганно-восторженной, дробясь о потолок, рассыпался серебряным звоном:

Земля без солнца — мертвая планета,
Дыханье жизни в солнечном тепле!

— Послушай, давай-ка двигаться,— сказал Бага Кадыру. — Последний автобус еще не ушел. Я знаю...

— Успеем!— отмахнулся Кадыр.— Ты только посмотри, что делают бзаркаловцы!..

На сцене выступала семья Бзаркал и действительно творила чудеса.

В центре сидел статный Бзаркал Харун, известный рассказчик, певец, танцор, острослов. Пятеро его сыновей стояли по правую руку от Харуна, пять дочерей — по левую. Женщина, родившая их, с глубокими морщинами на усталом лице, но с молодым и гордым взглядом,— а это была Арухан,— придерживая свой ачамгур, вставала под шквал аплодисментов; опустив руки, прижав их к бедрам, кланялась людям и, окидывая взглядом своих детей, улыбалась им, особенно младшему, мальчику лет десяти. Он был у них запевалой. Обычно стоило ему начать, в зале раздавались дружные аплодисменты, но мальчик, не смущаясь, продолжал петь, словно подхлестывая себя удивительно чистым высоким голосом...

И Баге казалось, что это никакие не бзаркаловцы, а его семья, его Агра, его дети, и он там с ними, в центре, глава семейного ансамбля.

«Размечтался!— горько усмехнулся он,— Ты всего себя отдавал людям, откуда у тебя такая семья! Ты уходил из дома рано утром и возвращался затемно, ты мотался по району и в дождь, и в пекло, утверждал, отвергал, предлагал, трепал нервы себе и другим, ради дела, конечно, ради общего дела! Когда тебе было подумать о собственной семье?..»

Бага и сейчас лукавил, хитрил с самим собой и знал, что хитрит, но не мог иначе — не в петлю же лезть на старости лет!..

...Бзаркаловцев долго не отпускали со сцены. И они все кланялись, улыбались растерянно, оглядывались друг на друга, словно спрашивали виновато: «Почему нас так любят? За что?!»

Они были так же искренни в своем смущении, как искренни были зрители в выражении своей любви к ним. Не первый раз встречали бзаркаловцы такой прием у своих земляков и все-таки не могли привыкнуть, принять это как должное.

Можно привыкнуть к аплодисментам, к почестям, к наградам, как привыкают рано или поздно профессиональные артисты, но к этой, хлещущей через край любви односельчан привыкнуть нельзя!..

— Выйду, подышу свежим воздухом,— сказал Бага Кадыру,— устал я...

И направился к ближайшей двери, ступая осторожно, на цыпочках, пряча глаза, будто украл что-то...

— Уходим, что ли?— крикнул ему вдогонку Кадыр, но Бага даже не оглянулся...
 
По уже вечереющему двору бежал мальчик. Двое подростков, явно отставая, кричали ему громко, с досадой: «Иаса! Постой, Иаса!..»

Было сыро и зябко, но ветер разогнал тучи, и дождь наконец-то прекратился. Бага глянул на небо, поднял воротник пальто и побрел к автобусной остановке, совершенно пустынной в этот час всенародного праздника.

— Постой, Бага!..

Бага обернулся. К нему спешили Кадыр и директор школы, Хараз. Кадыр шел чуть впереди, то и дело оглядываясь на Хараза, а тот размахивал руками, сердитый, возбужденный, и говорил без умолку, просил остаться...

Если это возможно, если они уважают свой народ, говорил Хараз, морща лоб и размахивая руками, что им стоит задержаться на полчаса, украсить их стол? В народе издавна так заведено. Где это видано, чтобы гости не отведали хлеба-соли?.. Концерт скоро кончится, если уж ждали столько, потерять еще полчаса, ну час — невелик урон, тут недалеко праздничный стол накрыт, поднять по стакану, поздравить друг друга, время еще не позднее, даже солнце еще не зашло, два-три тоста в честь всенародного праздника — и счастливого пути!.. Больше никто не станет задерживать, и машину Мирода дадим, она скоро вернется, прямо до Сухуми довезет вас, зачем на автобусе трястись, все-таки вы устали, а сельский автобус, сами знаете, измотает окончательно! Задержитесь, умоляю вас!

Многих на своем веку уговаривал директор школы, возвращал с дороги к праздничному столу и сам садился за этот стол, случалось ему и рассвет встречать со стаканом в руке, словом, зазывалой он был отменным, толк в этих делах знал так же, как в директорских, если не лучше!..

И Кадыр заколебался, а заколебавшись, готов был и сдаться. Это из-за Баги, а так он и не собирался бежать отсюда. И на ночь можно остаться, даже лучше остаться на ночь. Раз уж приехал в родное село, надо побыть с людьми подольше, послушать, что они говорят, чем дышат, да и самому рассказать кое-что за праздничным столом.

Кадыр любил поговорить с односельчанами, особенно за столом. Подняв стакан, он обычно выжидал минуту-другую, многозначительно оглядывая всех, и люди тоже умолкали. И вот тогда Кадыр произносил свою первую и главную фразу: «Товарищи! Я должен вам сообщить...» И уже было не важно, что он им сообщит, начало было положено, горн протрубил!..

Справедливости ради надо сказать, что в речах Кадыра за праздничным столом или на торжественных собраниях далеко не все было пустой болтовней: человек от земли, хорошо знающий жизнь, чувствующий душу крестьянина, он в облаках не витал. К тому же он умел вовремя ввернуть хлесткую пословицу или поговорку, уже полузабытую и поэтому поражающую новизной...

Да, Кадыру был резон остаться. След его в Ауасадзыхе еще не смыт временем, как след Баги. Живет у Кадыра здесь в дедовском доме двоюродный брат, и внучатые племянники бегают по двору. Что в конце концов произошло? Не заливает же их водой, к чему такая спешка!..

Посидели бы за общим столом, а потом переночевали бы в доме двоюродного брата, разве не будет ему приятно, если Кадыр и Бага навестят его!..

Но Бага не согласился. Отказался наотрез. Наплел с три короба, что и чувствует себя неважно, старая развалина, и свалиться может прямо на глазах у всего честного народа, тем самым покрыв позором себя и радушных хозяев, что смеяться будут над его немощью — сидел бы дома, раз такой дохлый!.. Кому это нужно? Никакой пользы ни ему, ни хозяевам, только лишние хлопоты, а праздник идет прекрасно и закончится прекрасно без его, Баги, присутствия...

— Берите Кадыра, если он хочет,— закончил свою тираду Бага, обращаясь к директору школы.— Кадыр — как зерно соли, крепок! Он и поест и попьет с вами!..

— Ну спасибо!— рассмеялся Кадыр. — Считай: все выпито и съедено...

— Нет, в самом деле! Оставайся, Кадыр,— пожал плечами Бага.

— Я же сказал,— улыбнулся Кадыр,— поели и попили!..

Директор Хараз понял: ни Бага, ни Кадыр не останутся, но все-таки попросил:

— Вот-вот приедет машина Мирода, дождитесь, пожалуйста!.. Не казните меня!

— Не беспокойся, баба! — тронул его за рукав Бага.— Автобус скоро подойдет...

— Автобус-то подойдет...

— А что еще нужно! — вымученно улыбнулся Бага.— Не беспокойся...

Подошел автобус, старенький, дребезжащий. На сельских линиях других и не встретишь: кремнистая, ухабистая дорога очень быстро превращает любой сверкающий никелем и краской транспорт в развалину... Теперь Багу не остановил бы даже родной отец, встань он из могилы, и директору ничего не оставалось, как беспомощно развести руками.

Бага и Кадыр уже забрались в автобус, автобус уже вырулил на дорогу, а директор все еще смотрел им вслед, казня себя за такую досадную осечку...

В полутемном автобусе Бага, когда дорога стала поровнее и тряска наконец прекратилась, спросил у Кадыра:

— Ты видел там, в школе, портрет Иасы?

— Он там уже три года висит! — буркнул Кадыр, явно не желая разговаривать.

...Бага подошел к дверям своей квартиры совершенно обессилевшим, будто весь день провел на пахоте в Ауасадзыхе. Кто знает кремнистые склоны Ауасадзыха, тот поймет, какая это работа!..

Как ему хотелось увидеть сейчас Дуду! Уж она-то смогла бы укрепить его дух, милая Дуда, единственная из всех племянниц не покинувшая немощного старика...

Он нажал кнопку звонка, хотя ключ от квартиры был в кармане. Нажал и прислушался — не торопится ли Дуда, стуча каблучками, к двери?.. Чтобы услышать торопливые шаги Дуды, Бага всегда звонил, не пользуясь ключом даже после коротких отлучек из дому.

Но шагов Дуды не было слышно. И дверь не отворилась. Тогда он достал ключ из кармана, долго возился, не попадая в замочную скважину — то ли рука тряслась, то ли глаза плохо видели, а скорее всего, мысль об одиночестве не давала ему покоя, отнимала последние силы... Одиночество!.. И страх, связанный с ним!.. Он уже успел привыкнуть ко многому, но только не к одиночеству. Если многолюдие его огорчало, то одиночество убивало. Оставаясь один в пустой квартире, он чувствовал, как мутная волна страха захлестывала его, и стоило только подумать о смерти, как она уже вставала над ним, и некого было попросить о помощи, не за кого спрятаться!..

Нет, рядом с человеком его возраста кто-то должен находиться. Всегда. Ночью и днем...

Поминая недобрым словом тех, кто задержал Дуду, он стащил с себя мокрое пальто, сбросил грязные туфли, в стоптанных домашних тапочках с загнутыми вверх носами прошел в комнату и, чуть не задохнувшись от затхлого воздуха, поспешил открыть окно. Утром он закрыл все окна и балконные двери, опасаясь ненастной погоды — резкий порыв ветра мог разбить стекла.

Тик-так, тик-так — напоминали о себе большие часы, висевшие в зале, и от этого становилось еще тоскливей на душе, часы как бы подчеркивали каждую секунду одиночества, превращая их в дни, месяцы, годы...

Он не был голоден, но вскипятить воду и выпить чаю не помешало бы, однако, поленившись, Бага присел на диван и откинулся на спинку.

Тик-так, тик-так, тик-так — не унимались часы.

Ему захотелось их остановить, но и возиться с часами тоже поленился Бага: на диване было тепло — плед укрывал больные ноги. И тиканье часов постепенно становилось все глуше, пока не исчезло совсем...

— Ты не здоров, Бага?.. Что с тобой?

Голос был женский. Откуда-то издалека...

— Кто ты?— спросил он, плохо соображая, что происходит.

— Э, да ты совсем плох!.. Не следишь за собой, Бага, раньше ты не был таким. Бывало, чуть голова заболит, все врачи уже на ногах, лучшие врачи в городе!.. А теперь вот сидишь один и голову поднять не можешь, позвонил бы по телефону, слышишь, Бага?

— Я спросил, кто ты...

— Странно...

— Кто ты?

— Капа я, Бага, Капитолина.

— Капа!

— Не узнал, бедняжка!

— Говоришь, Капа?

— Думал, избавился от меня, успокоился, а я вот пришла, узнала, что тебе плохо...

— Избавился? Что за чушь!..

— Ну да! Ты же твердил, как заклинание: «Чтобы избавила от тебя какая-нибудь напасть!» Это от меня, от Капы...

— В порыве гнева, может быть...

— И отправлялся к этой безмозглой... Права была Агра!

— Оставь Агру!

— Она предупреждала меня, что ты поступишь со мной так же, как с ней, не остепенишься, бросишься в другую пропасть...

— Это в какую же пропасть? Разве кто-нибудь, может сказать обо мне такое?

— Тебе мало, что говорю я?

— И все-таки в какую пропасть я свалился? Давай напрямик!

— А разве я когда-нибудь хитрила, Бага? Вспомни, что я тебе говорила, когда ты возвращался домой от этой безмозглой...

— Скандалить ты любила...

— Но не вынося сор из избы!.. Надо же! Жалела тебя! Думала, человек на ответственной работе, вынесу сор из избы, могут и скинуть, желающих занять твое место было много... Вот так и жила зажав рот, и только мне было известно, в каком аду я находилась!..

— В аду!.. Да ты была здесь как у Христа за пазухой, расхаживала павой, никаких хлопот — машина у подъезда, деньги в ящике стола, на рынок, хоть он под боком, ни разу пешком не прошлась!.. И служанка под рукой, думаешь, все женщины жили так?

— По-твоему, этого достаточно?

— Я трижды в течение года посылал тебя на курорт!

— И направлялся к этой безмозглой...

— Редко... Когда ты очень надоедала.

— Значит, назло мне?

— Я ушел от нее... Ты и тогда не верила!

— Когда ушел?

— После того, как ты ее за волосы оттаскала...

— А потом еще три года изнывал по ней... Хотя бы чего-нибудь она стоила!

— Не хуже меня...

— Видишь, что говоришь!.. Такая, как ты! Что ж ты не взял ее, Бага? Раз вы уж пара!..

— В третий раз жениться? С ума сошла! Что бы мне сказали на работе?

— Ничего бы не сказали!

— А мой авторитет?

— А был ли он у тебя, авторитет?.. Думаешь, если я все присыпала землей, скрыла твои похождения, Бага, люди ничего не знали? Да они знали раньше, чем до меня, простушки, дошло!.. Знали раньше и сейчас знают, если не забыли. Не забыли! Люди ничего не забывают. И я не забыла, я ведь тоже человек, Бага, хотя ты так не считал...

— Чем я тебя обделил?

— Да ты просто отупел, Бага!

— Ты всегда так говорила... И орала на меня, грозилась!..

— Та, которая орет, не страшна. Разве я ходила жаловаться, мешала тебе?

— Жалела меня, я уже слышал...

— Думала о тебе.

— О себе!.. Без меня оказалась бы на голом полу. Разве тебе хотелось — на голом полу? В каком-нибудь бараке, а, Капа?..

— Глупости!

— Это правда, Капа. Ты и полдня нигде не проработала за всю жизнь!.. На что бы ты жила, уйди я от тебя?

Вот поэтому ты и мирилась кое с чем, ела меня поедом, устраивала скандалы, но никогда не заикалась о разводе, никогда!..

— Сколько я слез пролила!

— Неправда, Капа!.. Я не видел твоих слез. Если ты и плакала, то не со мной. Может, когда разводилась со своим первым мужем, верзилой этим, поплакала!

— И в этом ты меня упрекал...

— Не знаю, какой он верзила, но он лучше меня.

— Хорошо, что хоть это знаешь.

— А ты не знала?

— Дура я была!

— Чем же я соблазнил тебя, Капа?

— Красотой и статностью,— засмеялась женщина.— Как взглянула на твою тонкую талию...

— Карманом и должностью. Поняла, что можешь помереть с голоду у своего мужа-пьяницы. Ты была в отчаянии, Капа, и пошла бы за первым мужчиной, подвернувшимся тебе... А тут я!

— И я пошла за тобой, стоило тебе поманить?.. Ты все забыл, Бага!

— Зачем же! Ты сначала привязала меня к себе, а потом для приличия поупрямилась. Интересно, что бы ты сделала, если б я вдруг решил уйти?

Вцепилась бы в твои шелковистые кудри. Бага!.. Или ты уже тогда был лыс?

— Пришла укусить!..

— Нет, чтобы напомнить о себе.

— Я и так вспоминаю часто.

— Когда состарился, понятно — сиделка нужна!

И раньше, Капа... у меня было много неудач.

— За неудачи никто не опросит, но кое-что ты делал умышленно.

— Надеюсь, кровную месть мне не припишешь?

— Я — нет, если другие не припишут.

— Ты знала больше других. Ты знала каждый мой шаг, будто на каждом углу стояли твои люди. Когда я связался с той женщиной, безмозглой, как ты говоришь, ты узнала об этом в тот же час!..

— Может быть... Ты всегда был себе на уме, Бага! Уже на второй день, как вошла в твой дом, я это поняла, но что было делать?.. Я смирилась — от тебя зависела! Но как обидно было сознавать, что я для тебя просто служанка!

— Я к тебе самой приставил прислугу.

— Это когда мы оба одряхлели. Что было — ушло. Теперь скрывать нечего. Я хочу спросить тебя...

— Спрашивай. Ничего от тебя не скрою.

— Ты приводил ее сюда, безмозглую ту?

— Цисану?

— Не хотелось мне произносить ее имя!..

— Как она могла прийти?..

— Я спрашиваю, приходила она, когда меня не было дома?

— Ты всегда была дома.

— А курорты три раза в год?

— Нет... Не помню.

— Хорошенько вспоминай, Бага!

— Нет...

— Однажды... в твоей машине я чуть не разбилась насмерть... Лежала в больнице, помнишь?

— Помню.

— Я мучилась на больничной койке... Ты приводил ее сюда?

— Цисану?

— Ты опять!.. У тебя что, и другие были?

— Да нет же!

— И на том спасибо. Хорошо. Я говорю о Цисане, все равно ты уже произнес ее имя. Ты был с ней здесь? Был, когда я мучилась в больнице?

— Ты уже выздоравливала.

— Был?

— Был, Капа, был!.. Нам некуда было деться. Мне не хотелось вести ее сюда, но деться было некуда...

— А провалиться под землю нельзя было, Бага? Как ты мог!.. Я страдала на больничной койке, а ты!..

— К тому времени ты пошла на поправку.

— Нашел себе оправдание!.. Узнал, что я не умру, и решил отпраздновать! Почему бы не использовать свободное время, так, что ли, Бага? Ничто не должно пройти мимо тебя и не проходило, ты жил по этому принципу...

— Каков уж есть, Капа... Что ты пристала ко мне?

— Я не существую, Бага. Ты пережил меня...

— И все же ты стоишь передо мной...

Бага выпрямился на диване. «Что за наваждение? — подумал он,— С кем я говорил? С ней?.. Но ведь ее нет в живых! Сам с собой? Но ведь она стояла рядом, спрашивала!..»

Тик-так, тик-так — стучали часы.

Бага попытался встать, но какая-то тяжесть потянула его вниз, и он снова прилег, лицом к спинке дивана, набросив плед на плечи.

И тиканье часов постепенно сошло на нет...

— Добрый вечер, Бага! — снова донесся женский голос.— Можно войти?

— Странно, ты давно уже вошла... Как это до сих пор ты не присела?..

— Ты не предложил сесть.

— Разве ты здесь гостья? Садись, кто против!..

— Я не о себе...

— Капа?..

— Я не Капа.

— Что за чертовщина?.. Неужели глаза мои так ослабли?

— Как, ты жалуешься на свои глаза, Бага?

— Чему удивляться?.. Разве ты не знаешь, что я ношу очки?

— Очки?.. Когда я тебя знала, у тебя были орлиные глаза.

— Какая ты юная!.. Мне кажется, я где-то видел тебя.

— Горе мне, чтоб я пропала!.. Не таким я хотела тебя увидеть, Бага. Может, мне лучше уйти?

— Не уходи! Я плохо вижу, это верно, но я еще нуждаюсь в людях... Подойди поближе, я разгляжу тебя.

— Не узнаешь?

— Агра?!

— Узнал.

— Это ты, Агра!

— Спасибо, что узнал.

— Сколько времени прошло!.. Где ты? Как ты?

— И ты об этом спрашиваешь?..

— Откуда ж мне знать!..

— Когда-то ты утверждал, что знаешь все. «Мне все ведомо наперед»,— говорил ты.

— Ничего я не знал. И ничего не видел, хоть ты и говоришь, что был зорким, как орел...

— Рассуждай так раньше, ты бы от многого уберег себя, и дела бы твои шли лучше.

— Они и так шли неплохо, Агра.

— Они шли, как ты этого хотел... Но если посмотреть со стороны...

— Людям со стороны всегда что-то не нравится, и они начинают болтать!.. Что плохого можно было сказать обо мне, когда брал тебя в жены?

— Жизнь, Бага, не делится на «до» и «после». Она одна...

— Присядь, Агра.

— А Капитолине ты не предложил сесть, она разговаривала стоя, больная женщина!

— Оставь ее!.. Ты что, подслушивала?

— Зачем? Что нового я могла услышать, Бага? Когда-то я сама предупредила ее, и все сбылось... Все сбылось, Бага!

— Ты действительно подслушивала.

— Понимаешь, Бага... Капа это я, я — это Капа... Я вместе с ней обвиняла тебя, вместе с ней выслушивала твои оправдания. Но ты не предложил ей сесть. Это мне особенно не понравилось!

— Почему ты защищаешь ее? Странно!..

— Защищаю женщину, которая заменила меня в твоем доме, разлучницу,— это тебя удивляет?.. Люблю я ее или ненавижу, Бага, но ты должен был предложить ей сесть, ведь ты сходил с ума по ней!..

— Я ее никогда...

— Ну зачем врать! Ты же знаешь, я не переношу лжи, мои воспитатели позаботились об этом: что бы я ни натворила, врать было нельзя!.. Но случилось так, что солгали мне...

— Меня имеешь в виду?

— Не твоих же соседей!

— Ты легко одета, а на дворе дождь, холод...

— За окном, Бага, летняя звездная ночь. Такая, как в Ауасадзыхе, когда ты сидел под ореховым деревом... Полнишь ореховое дерево и вино, которым я вас угощала?

— Помню. И все-таки сейчас зима...

— Лето, Бага!.. Ко всему можно прикоснуться, все переиначить, можно легко вернуться в юность, если ты старик, и заглянуть в старость юношей. Ты этого никогда не понимал, как тот строгий редактор... Ты пристроил меня к нему секретаршей, помнишь?

— Его уже нет в живых...

— У него было три разноцветных папки с надписями: «вчера», «сегодня», «завтра»... Как будто сегодня не возникнет из вчера, а завтра — из сегодня!..

— Вы что, сговорились с Капитолиной?

— О чем?

— Загнать меня в угол!

— Как я могу с ней сговориться? Я всегда избегала ее, мне становилось плохо, если случайно сталкивалась с ней на улице!..

— Я во всем виноват.

— Ты, Бага, ты!

— И ты пришла судить?

— Нет, мне только обидно, что ушла от тебя молча! Надо было все высказать...

— Говори сейчас.

— Сейчас и тогда — не одно и то же. Сейчас нет пользы.

— Для кого?

— Для нас обоих. А тогда... тогда ты мог стать лучше, скажи тебе все я или кто-то другой!

— Откуда ты знаешь...

— Откуда я знаю, что ты стал еще хуже?

— Я...

— Не торопись, Бага. Я хочу сказать не о том, что лежит на поверхности, не о том, Бага!

— Так не тяни душу!..

— Расстроился?

— Я же человек.

— Тогда найди в себе силы выслушать до конца!

— Попробую...

— Я ушла после очередного срыва, твоего срыва! Ты буйствовал! Этот крик, это топанье ногами, эти злобные взгляды!.. Я смотрела на тебя с ужасом: тот ли это Бага, который готов был носить меня на руках? Бага, который всего пять лет назад чуть ли не молился на меня?!

— Пять лет — большой срок...

— Ты обещал выслушать... Что же нас свело, думала я? По возрасту ты много старше, с деревней тебя уже ничего не связывало, я могла просто не попасться тебе на глаза...

— Если б я был слепым!

— Уж лучше бы ты был слепым!..

— Откуда я знал...

— Что будет потом? Будет то, что сделаешь. Я не говорю о случайностях, они всегда неожиданны... Но то, что произошло, не случайность, это беда, Бага! Беда, которую ты сам устроил. Себе и мне!..

— Неужели ничего хорошего вспомнить нельзя? Были же дни — душа радовалась!..

— Может, и были, но я что-то не припомню... Ты воспользовался моей наивностью: подсылал людей, уговаривал моих родителей, весь мир обещал положить у моих ног!.. И Арсана покинул наш двор. Навсегда. Вот он любил меня, хотя никогда не говорил об этом!..

— Арсана был только двумя годами моложе...

— Он был лучше!

— Чем? Внешностью?..

— И внешностью тоже... Он был веселым и щедрым. Его уважали, он был незаменимым на своем месте! Ты улыбаешься? Ты сравниваешь свою должность с должностью Арсаны... Послушай, Бага! Родившись, мы уже имеем самую большую должность — человек! И уволить нас может только смерть... Ты плохо выполнял свои обязанности, Бага. Ты не соответствовал должности человека!..

— Ну это уж слишком!

— Ты был плохим мужем.

— Не я один...

— Плохим отцом... Что отводишь глаза, Бага? Молчишь!.. Ладно, обо мне ты не думал, для тебя мои слова ничего не значили, дела — тоже, но о своей дочери, о единственной, ты мог подумать?.. Да, я знаю, потом у тебя были еще две, от Капы. Где они?

— Одна умерла, другая вышла замуж где-то на краю земли...

— Но ведь была и наша дочь, моя Амра (2), мое солнышко!

— Ты запретила мне видеться с ней!

— Когда ты хотел, Бага, ты находил тысячи способов обойти любой запрет!.. Я не могла сказать девочке, что ее отец умер. Бывает, говорят такое детям, которых бросили отцы, может, и Амре надо было сказать, но я не смогла!.. Почему, думала я, ребенок должен потерять живого отца? Да и стыдно это, горько!.. И еще я боялась: узнает от других про отца — потеряет доверие ко мне. Не будь ты у всех на виду, я бы что-нибудь придумала, посадила бы тебя под замок в каком-нибудь ауасадзыхском сарае, в землю бы закопала наконец, но ты был слишком известен!..

— Я не забывал Амру... Но понимаешь, новая семья — новые дети, заботы...

— Никто у тебя твоих детей не отбирал... Но и Амру нельзя было терять.

— Нельзя...

— У нее все так неудачно сложилось...

— Да, слышал.

— Когда мне было невыносимо одной среди чужих, когда мне повеситься хотелось, ты, разумеется, не спешил ко мне на помощь, да я и не подпустила бы тебя к себе, сердце мое уже окаменело, но ты мог подумать о дочери? Встать рядом с ней, прислушаться, о чем шепчутся люди? Если б отец был рядом, шептались они, если б не лишилась она отцовского глаза, разве такая была бы у нее судьба!.. Да, меня обвиняли тоже, но сколько обвинений можно предъявить тебе!.. Как мог ты спокойно стоять в стороне?!

— Было уже поздно... А разве ее похитителя не судили?

— Не знаешь?

— Знаю... Его посадили.

— Да хоть бы повесили! Раз уж девушку опозорили, хоть весь город пересажай, только еще хуже!

— Я мог ужесточить судебное дело, но...

— Решил притвориться, что слеп и глух!

— Сама посуди: исправить ничего нельзя, а мое положение...

— Ох уж это положение! Испугался, бедненький, вдруг люди скажут: жива еще, оказывается, первая жена Баги, пустила свою дочь на улицу, и Бага хорош — не помешал!.. Испачкаться испугался?

— Что ж, по-твоему, не надо бояться, стыдиться?..

— Там, где действительно нужно было, у тебя не было ни стыда, ни страха!..

— Такой бессовестный?.. Что ты говоришь, Агра! Послушай, что ты говоришь... Если и была моя вина, допустим, проморгал что-то, это еще не повод для таких обвинений!

— Перестань!.. Мы были в поле твоего зрения, ты прекрасно знал, в чем мы нуждаемся, чего нам не достает... Помоги ты Амре хоть чуточку, наша дочь поступила бы в институт, получила бы образование, нашла бы свою дорогу в жизни... Да и без твоей поддержки, улыбнись ей судьба, она, добившись своего, окликнула бы тебя, не отвернулась. И тебе стало бы стыдно, Бага!.. Что бы ты сделал, если б однажды, уважаемый всеми, она переступила твой порог?

— Не знаю...

— Я знаю. Ты бы встретил ее как чужую!

— С чего ты взяла! Я бы порадовался вместе с ней...

— Жаль мне тебя, Бага. Мне пришлось не сладко, а уж тебе и подавно — не позавидуешь!..

— Я устал. Все безразлично... Вымотался.

— От чего?

— От жизни, от чего же еще!.. Будь она проклята!

— Никогда не проклинай ее, Бага! И не только потому, что жизнь несла тебя на руках! Даже я, которую эта жизнь здорово потрепала, даже я знаю: жизнь — это праздник!.. И если праздник оказался плох, значит, сам ты испортил его... Не мути его, Бага, верь, что лучшее всегда впереди!

— Ты так говоришь, будто я еще двести лет буду ходить по земле.

— Пускай два дня!.. Я пойду, Бага. Ты сегодня устал, извини.

— Останься.

— Что обо мне скажут, если увидят здесь?

— Мне кажется, ты не все сказала...

— Об остальном поразмысли... Так будет лучше.

— О чем?.. Я плохой муж, плохой отец.

— У тебя были товарищи, Бага. Вспомни о них...

— Агра! Приходи...

— Я?

— Да, ты!.. Ругай, если хочешь, но приходи. Плохо — совсем одному!

— У тебя есть Дуда.

— Ей тоже надоело со мной... Вот увидишь, она скоро сбежит! Уже сбежала...

— Она у постели больной...

— А я что, здоров?.. Не оставляй меня, Агра!

— Скоро вернется Дуда... Будет неудобно, если она застанет меня здесь.

— С тех пор, как мы расстались, я одинок, Агра.

— Бедный!.. А мне жаловаться кому?

— Ты уходишь, так и не вспомнив что-нибудь хорошее...

— Счастливо тебе. Бага!...

Тик-так, тик-так... Пусто вокруг!.. Как пусто и темно.

Но вот скрипнула дверь. Еле слышно. Открылась и тихо закрылась... Кто там, чья там тень у двери?

— Дуда!

Молчание.

— Агра? Ты вернулась!..

— Нет, Бага, это не Агра... Это я!

— Кто ты?

— Разве не ты позвал меня, своего товарища?..

— Какой знакомый голос!.. И все же я не узнаю тебя. Подойди поближе, к дивану, я бы поднялся навстречу, но спина болит, извини!

— А голос знакомый?

— Очень знакомый! Удивительно!.. Как звать тебя?

— Иаса.

— Иаса?!.. Если я еще не сошел с ума, пощади меня! Уходи!..

— Разве ты не звал меня?

— Я звал Арсану...

— И Арсану тоже. Мы ведь росли вместе, дружили, купались в Кыжьдзы, собирали каштаны в горах... Я слышал, ты устал от жизни?

— Разве я сегодня появился на свет, Иаса? Жизнь унесла всех вас, кто шел рядом... Оставила меня одного, как в пустыне! Выйдешь из дому — и никого из тех лет... Никого!

— Знаю, Бага, знаю...

— Откуда тебе знать!

— Должен знать. Ведь мы же друзья!

— Конечно, друзья... Только вот я постарел, ,а ты все так же молод. Послушай, как это тебе удалось?

— Смерть помогла.

— Ну зачем ты!.. Это же страшно.

— Так боишься смерти?

— А кто не боится?.. Помню, в больнице один старик... умирая, он просил врачей продлить ему жизнь, хотя бы на один день!.. Предлагал все свои сбережения! А что дал бы ему этот один день в душной палате, ему, высохшему до костей, не принимающему никакой пищи, с исколотыми венами?.. Я был молод, и мне было смешно!

— Теперь не смешно?

— Теперь страшно...

— В жизни есть немало такого, что страшней смерти, разве не так. Бага?.. Если человек победил себя, что для него смерть?.. Биологическая необходимость, не больше!

— Это из области философии, Иаса... Тебя всегда тянуло к Гегелю и Канту!

— Ты, понятно, другое дело — практик!..

— Подначиваешь? Это на тебя не похоже.

— Зато на тебя похоже. Ты умел смеяться в спину, украдкой...

— Хорошо, что нас никто не слышит, Иаса. Можно подумать, что по отношению к тебе я когда-нибудь поступил нечестно!..

— Голова у тебя всегда была на месте, Бага, даже тогда, когда прикидывался простачком... Мне не хватало твоей мудрости.

— Да нет, это ты был умен, даже слишком!.. В тебе было многое... от бога. Все давалось легко! Ты улыбался там, где мы ломали головы, и опережал нас всех в любом серьезном деле... Я тебе завидовал!

— Проклятая зависть!..

— Почему? Я завидовал не плохой завистью!

— Хорошей?

— От всей души!

— От всей души!.. Это ты не мне, кому-нибудь другому скажи: «Завидую без злого умысла!», «Хочу хоть немного быть похожим!..» Все чепуха! Зависть не разделяется по качеству, Бага, только по степени... У тебя, надо полагать, была зависть третьей степени...

— Есть еще четвертой?

— Да, но это уже обугливание...

— Зря так говоришь!.. Конечно, если я скажу, что меня радовало твое превосходство, я солгу, но желать тебе плохого, толкать тебя в грязь, таить обиду на тебя — такого не было, Иаса, и не могло быть: ты во всем помогал мне, я даже задачки у тебя списывал!

— И злился на меня!

— Был благодарен тебе!

— Много ты забыл, Бага...

— Напомни.

— Не все понравится...

Что бы ты не сказал, у меня не было друга ближе тебя! Детство, а главное, юность, наша с тобой юность — в чужом городе, за тысячу верст от Ауасадзыха. Мы были больше, чем друзья, мы были братья!

— И все-таки начнем с детства, Бага...

— Ну да, с детства! Я как сегодня помню — какой проблеск памяти! — волоча портфели, мы впервые пошли в школу. Вы тогда жили по ту сторону реки, мы по эту... Встречались у моста. Каждое утро...

— Сирота и сынок самого состоятельного человека в округе.

— Да, мы жили хорошо.

Очень хорошо!.. Но к чему нам вспоминать об этом? Мы были друзьями.

— Ты был нашим вожаком, Иаса... Мне всегда казалось, что ты станешь великим математиком.

— А ты великим футболистом!

— Не надеялся, что из меня выйдет толк?

— Почему? Разве о Пеле можно так сказать!.. Великих футболистов в наше время приравнивают к национальным героям... Помню, если ты завладевал мячом и устремлялся к воротам, догнать тебя было невозможно!

— Ты иногда догонял...

— Речь не обо мне. Видно, не нашелся человек, чтобы заняться тобой по-настоящему! Навечно бы оставил свое имя в истории... Великий Бага из Ауасадзыха!

— Бессмертная слава, конечно, приятная вещь...

— Если это не слава Герострата.

— Герострат?.. Или Геродот?

— Ты что, до сих пор их путаешь?

— Ах, да! Вспомнил... Не упрекай меня, в истории я всегда был слабак... Это ты...

— Вот, Бага, мы и подошли к самому главному... Я хотел переписать историю родной земли, но сначала выбить из нее пыль!

— Переписать?

— Посмотреть на историю Абхазии глазами абхазца. Не глазами писарей римского легата, тбилисского эмира, турецкого паши или русского генерала... Чему ты улыбаешься, Бага?

— Помню, как мы сняли комнату, хотя учились в разных институтах, чтобы жить вместе и вдоволь разговаривать по-абхазски...

— Не забыл?

— Ты садился по-турецки, поджав ноги, и твоим историческим рассказам не было конца... «Наша история мало изучена, ее писали небрежно и часто недобросовестно»,— твердил ты. И говорил, говорил... А я слушал раскрыв рот!

— Мало я успел собрать материала, Бага. Мало!

— Ты надорвался... Зачем было так торопиться, изматывать себя?

— Я говорил себе: «Если не ты, то кто же!..»

— Нашлись же!.. Сделали то, чего не успел ты, и многое другое... Целые горы бумаги исписали — лошадь не перепрыгнет!

— То, что они сделали сейчас, Бага, я знал уже тогда... Но жизнь подставила мне подножку, и я оказался там, где нахожусь... А там — пустота!

— Как это?

— Меня нет, Бага, со мной покончено... Ты разговариваешь с сердцем своим. Лежи, не пытайся поднять голову, не утруждай себя, лежи и слушай.

— Ты же все-таки стоишь, а я лежу...

— И лежи. Ничего плохого в этом нет, зачем вставать перед тенью?

— Ты говоришь — тенью? Но мне казалось... Я забыл, что с тобой случилось, куда ты исчез?..

— Что я заболел, ты помнишь?

— Да, но потом...

— Полгода я был прикован к постели. Исхудал так, что только кожа да кости остались... Измучил я тогда тебя, Бага! Мне хотелось, чтобы ты каждый день стоял у дверей больницы, боялся я... Вдруг станет хуже и некому будет увезти меня в Абхазию, одна надежда на тебя! Меня охватило малодушие...

— Помню.

— Я не хотел пугать маму, но все же предпочел бы лежать дома...

— Ты не должен был торопиться!..

— Увидеть зеленую траву нашего двора, а там и смерть не страшна, думал я. Вынесли бы кровать во двор, поставили у дерева, в тень, глядел бы я в голубое небо, может, встал бы на ноги, прошелся по зелени двора, спустился к ручью... Помнишь, какой чудесный ручей огибал нашу усадьбу?

— Прекрасный ручей!

— Испей я этой воды — и вернутся силы, так верилось мне! Но ты прав, нельзя было торопиться... Ты приходил, садился у моей постели, говорил по-абхазски, и мне становилось легче, казалось, боли утихали, я забывал о них, но уходил ты, и снова мне было плохо. Я мучился не день, не месяц, полгода я высыхал...

И когда мне стало казаться, что небо рушится на меня, я перестал щадить мать...

— Когда мы собирали тебя в дорогу, ты был без сознания.

— И во двор меня внесли, как покойника... Потом я услышал крик мамы, понял, что жив, понял, что дома... Затеплилась душа в теле, и первое, что спросил я у тебя, когда открыл глаза: «Где мои бумаги, Бага?..» И ты промолчал. Тебе нечего было сказать, нечем ободрить меня... Куда ты дел мои рукописи, Бага?

— Ты так спрашиваешь, будто я сжег их на костре!..

— Костер или вода, какая разница, если они утеряны...

— Почему ты решил, что я их утерял? Это ты знал, где они находились...

— И ты знал!.. В моей комнате они были, где же еще! Впихнул бы в какой-нибудь чемодан, да хоть за пазуху, Бага! — и они бы вернулись в Абхазию вместе со мной... Этим ты бы спас меня, Бага! Что ты привез? Мои кости! Но кому они были нужны, если душа моя, вся жизнь, была в тех бумагах! Я весь мозг вложил в них, сердце все, разве ты этого не знал?..

— Перед отъездом я обшарил комнату, искал твои вещи, но бумаг не видел, Иаса...

— Ты искал мои вещи?

— Надо было их оставить? Ты же мог замерзнуть!..

— Замерзать, голодать — мне было все равно, я угасал, но с моими бумагами ничего не должно было случиться!..

— Может, их спрятала Галя? Она ведь знала им цену.

— Только ты один знал, что я любил девушку с этим именем... Ты справлялся у нее? Потом...

— Когда потом?

— Когда вернулся на учебу.

— Я не знал, где она жила.

— Перестань, Бага!..

— С ней невозможно было говорить... Она сразу начинала плакать!

— Значит, ты ее видел иногда?

— Я же говорю, плакала... И я ее осторожно выпроваживал домой.

— И ни разу не спросил о рукописях?

— Не могла она их взять! Она ни разу даже не заикнулась о них, выходит, она понятия не имела, где они находятся. Мы же твои вещи вместе с ней собирали! Слушай, а может, ты у нее оставил?

— О чем бы я тогда спрашивал, Бага? Эх, Бага, друг ты мой закадычный!.. Ладно. Ушли, в прошлом все мои обиды. И эта тоже, самая большая!.. Душа и тело теперь порознь, о чем говорить! Душа на небе, тело в земле. Одиноко на небе, одиноко в земле... Мне кажется, и ты одинок. И твое одиночество пострашнее — одиночество живого! Но почему, Бага?

— Судьба, Иаса! Так уж предрешено...

— Зная тебя, я бы не стал валить на судьбу... Где твоя жена?

— Капа умерла. Нет ее...

— Послушай, какая Капа?

— Капитолина... Ах, да! Ты же ее не знаешь, Иаса... Иаса, как давно мы не виделись с тобой!

— Ты говорил, на земле нет девушки лучше Агры, что же разлучило вас?

— Внезапно так...

— Ты не имел права оставлять Агру!

— Не имел, конечно, не имел! Но что поделаешь, судьба...

— Ты весь в этом, Бага. Если не на кого переложить свою вину, тащишь на суд судьбу. Агре нужно было выйти замуж за другого человека.

— Арсану имеешь в виду... Она тоже в горькие минуты произносила это имя. Но что же Арсана не боролся за свое счастье, что же он не боролся, Иаса?

— Совесть мешала...

— Ну да! А я...

— Речь не о тебе. Об Арсане. Будь ты для него чужим человеком, он бы так просто Агру не отдал, хоть целое войско против него выставь. Но он считал тебя своим товарищем и не стал мешать, исчез...

— И быстренько женился... Не торопился бы так, если и впрямь любил Агру.

— Он мог жениться и на второй день! Что это доказывает? Назло мог жениться, с тоски... Но ты, получив Агру, почему ты не носил ее на руках?

— Ты уже говорил об этом...

— И сто раз повторю! Не довелось нам с Галиной, не выпало долгого счастья, уж я бы тебе показал, как боготворят любимую женщину.

— Теперь можно говорить... Прости, Иаса.

— Да чего уж! Меня нет, разумеется. Но ты-то жив, а женщина украшает жизнь, да что там, она дает эту самую жизнь!

— И хребет мужчине ломает...

— Наоборот, спасает от гибели!

— Позорит! Да так, что никакой водой не отмоешься!

— Я говорю о таких, как Агра! Как ты мог обидеть именно такую? Как могла появиться в твоем доме та, другая... Как ты ее назвал?

— Капа... Капитолина. И какая б она ни была, Иаса, прекратим этот разговор. Не забывай, что долгие годы она была хозяйкой в моем доме!

— Извини, я пришел не для того, чтобы обидеть тебя...

— Конечно же, обрадовать! Обрадовать пришел, Иаса...

— Напомнить кое о чем, напомнить тебе, занятому и очень забывчивому человеку...

— Вот и вспомнили вместе. Под каждый камень заглянули...

— Был еще Инал.

— Инал?

— Да, наш товарищ Инал.

— Я многих знал с этим именем.

— Но того Инала тебе забывать негоже!

— А!.. Ты говоришь о сыне Арындба Махаза. Два года мы с ним работали вместе, а после...

— Куда он девался после?

— Запамятовал я, Иаса... Столько лет прошло!

— Ты поднимался вверх, он опускался вниз.

— Подниматься вниз, что поделаешь, нельзя. Как и опускаться вверх...

— Решил пошутить, Бага?.. Я мог бы и поспорить.

— О чем?

— Что можно, например, подниматься вниз, бывает и такое, разве нет, Бага?

— Раз ты говоришь... Я знаю только, что жизнь сурова, в ней борьба, драка, и победивший идет вверх, проигравший — вниз, путаясь в ногах, бессильный что-либо сделать...

— Но в этой великой суматохе, Бага, даже в ней нельзя идти по спинам товарищей! Жизнь, конечно, борьба, но не бой гладиаторов, не схватка на уничтожение, где все средства хороши... Вспомнил, как было с Иналом, Бага?

— А что, собственно, вспоминать? К Иналу я относился хорошо, да и делить нам было нечего.

— Инал всем нравился. Не карьерист, не выскочка, и работник отличный...

— Он был честным парнем.

— Был. И его любили, исключая, может, двух-трех человек. «Далеко пойдет!» — говорили о нем. И ты решил, было бы неплохо вовремя натянуть поводья...

— Для его же пользы, а то ведь легко потерять чувство меры. Человек, Иаса, подобен необъезженному коню, молодой человек, разумеется, поди угадай, в какой забор врежется!..

— Опасался, что может разбиться?

— Во всяком случае, не хотел.

— Не рано ли начал опасаться?.. Ладно, ты натянул поводья, а подножку... тоже ты поставил?

— Это был не я.

— Но знал обо всем?

— Знал.

— Трудно поверить, что ты был в стороне, но если и так, ты поступил не лучше. Посуди сам: все зная, не стал на защиту Инала. Среди бела дня с человеком обошлись несправедливо, жестоко, а ты молчал, даже не попробовал вступиться.

— Ты думаешь, это было просто?

— Не просто. Защитник мог пострадать вместе с Иналом.

— Не мог, а пострадал бы непременно! Обвинили бы обоих, и одна река унесла бы их...

— Страшно было?

— Посмотрел бы я, как ты повел бы себя в такой ситуации!.. Немало было людей, которые тайком требовали от меня, чтобы я восстановил справедливость, заслонил собой Инала, но, если это так легко, почему они...

— Бага, Инал был твоим товарищем!

— Значит, в омут вдвоем, за компанию?!..

— А может, вдвоем бы и спаслись?

— Нет, не спаслись... Допустим, меня бы не посадили, все равно — конец всему... Да, Инал был моим товарищем, но у меня была семья, и я не мог...

— Инал бы смог, поменяйся вы местами!.. Но с ним разделались, а ты еще быстрее пошел в гору.

— Не за счет Инала.

— Твои счета тебе лучше знать! Сказать, о чем ты сейчас думаешь? Что прошло, то миновало. Ничего не поправишь, ничего не вернешь, лучше забыть!.. Последние годы ты только и делал, что убегал от воспоминаний, и, кажется, далеко убежал...

— Нет, Иаса. Никуда я не убежал... Как хорошо было бы, если б человек не помнил прошлого!

— Тогда бы и в будущее не пройти.

— Я прошел бы. Сбросил бы этот груз и прошел, как в молодости, легкой походкой, забыв про свой возраст...

— Обманываешь себя?

— Стреножили меня эти воспоминания!

— Тебе скоро семьдесят? Будет пышный юбилей...

— Не будет юбилея. И слава богу, зачем людям напоминать то, что они давно забыли!

— Стареешь, Бага! Торжества, президиумы, ты же любил это. Вспомни, как ты, согнувшись, словно маленький замерзший дрозд, устраивался у длинного стола президиума...

— Маленький замерзший дрозд... С какой любовью ты говоришь обо мне!

— Любил. Было время...

— А сейчас... глаза бы не глядели, да?

— Ну зачем так! Есть за что и добром помянуть: как ни крути, детство и юность наши.

— И все-таки пришел обвинять.

— Считай, что не приходил. Я ушел. И больше мы никогда не увидимся.

— Почему?

— Я там, где нет ничего. Ты здесь, где все?!

— Если здесь есть все, тол слепой. Что «все», Иаса?

— Жизнь, Бага, жизнь... Эта вечная горная речка! Мчится она вперед, переливается на порогах, делает крутые повороты, ударяется в берега, сердится, смеется, грохочет... Змеится по ущельям, ныряет под скалы, плутает в зеленых зарослях, растекается в долинах!.. Жизнь, Бага, это праздник!

— Уж не стихи ли это, Иаса?

— В тех бумагах, Бага, в тех самых бумагах были и стихи...

— Не надо больше об этом, Иаса... Не сохранил я их.

— Пусть будет так, Бага... Что с тобой?

— Сердце...

— Бага?!

— Мое сердце...

Бага очнулся, с трудом сел на диване. Холодный пот покрыл лицо, тошнота подступила к горлу... С грохотом захлопнулись ставни. Видно, ветер не раз стучал ставнями, пока Бага был в забытьи... Хлопал ветер ставнями, а ему казалось, кто-то входил и выходил, хлопая дверью. Сон и явь, явь и сон, и не сразу разберешь, где живые, где мертвые, где там ложь, а где правда... И все-таки прав Иаса: жизнь — это праздник. Праздник каждого дня, каждой минуты. И если сегодняшний праздник испорчен, есть еще завтра, как есть трава, море, горы...

Боль в сердце утихла. Бага умылся, разделся и лег в постель.

Странно, но заснул он спокойно, не боясь одиночества. Спокойным, крепким сном заснул он, как в молодости. И проснулся на рассвете без ломоты в суставах, с ясной головой. Открыл окна и взглянул на небо. Оно было чистым.

Просыпался город. Пошли первые троллейбусы. С балкона было видно, как семенили к морю люди в спортивных костюмах и радостно улыбались, наверно оттого, что небо было безоблачным. Его тоже потянуло туда, к морю. Вот сейчас спустится вниз и пойдет в сторону моря, как делал это не раз, если здоровье позволяло. В хорошую погоду он пешком проходил всю набережную, и люди в спортивных костюмах здоровались с ним, как со старым знакомым.

— Куда направляемся в такую рань! — раздался чей-то надтреснутый голос, когда Бага вышел на улицу.

— А, доброе утро, сосед!— Бага улыбнулся пенсионеру.— Вот иду встречать праздник!..

— Еще один? Как много их стало, этих праздников! День моряков, День строителей, работников сельского хозяйства, просвещения, медицинских работников...

— Устанешь!— засмеялся Бага.

— Послушай, а нет ли праздника специально для нас, для пенсионеров?

— Все остальные дни наши!

— Так ты, стало быть, встречаешь наш праздник? — засмеялся сосед.

— А ты идешь за молоком для своего внука? Что, бабушка болеет?

— Прихворнула старуха...

— Дай бог ей здоровья! Ей мешали ненастные дни, а теперь разгулялось, видишь? Она поправится... Это тоже праздник — идти за молоком для внука, так ведь, сосед?

Бага пошел вперед, но оглянулся и снова приблизился к соседу.

Пристально глядя ему в лицо, спросил:

— Ты знаешь Иасу?

— Иасу? Нет... А что он натворил?— спросил сосед настороженно, может, потому, что Бага смотрел на него слишком пристально.

Бага молчал.

— Кто он, этот Иаса? — сосед даже огляделся.

— Это великий человек. Запомни: Иаса Ашхаруа!

И Бага повернул к морю. Сосед, смотревший вслед

Баге, сказал негромко:

— Оказывается, у него голова не в порядке... Бедняга!

А Бага шел вдоль берега, глядя на море. И сердце его ликовало от солнечных брызг, от игры воды и солнца.

У моря тоже был праздник.

___________________
1 Герой Нартского эпоса.
2 Амра — по-абхазски означает солнце.



Перевел с абхазского Юрий Лакербай

(Печатается по изданию: Н. Квициниа. Праздник. Повести и рассказы. Москва, 1988. С. 5-73.)

(OCR — Абхазская интернет-библиотека.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика