Николай Квициниа

Об авторе

Квициниа Николай Тарасович
(13.III.1938, с. Атара, Очамчырский р-н)
Абх. поэт, прозаик, публицист, переводчик. Чл. СП СССР, СП Абх. Учился в Атарской и Сух. абх. СШ. Окончил СГПУ (1959), филол. ф-т СГПИ (1964), Лит. ин-т им. А.М. Горького в г. М. С начала 60-х гг. работал диктором Абх. радио. С 1984 К. – гл. ред. ж. «Алашара», затем – пред. СП Абх. Печатается с 1955. Произв. К. публиковались в ж. «Алашара», «Аҟəа-Сухум», «Абаза», газ. «Аԥсны ҟаԥшь», «Аԥсны», «Советская Абхазия», «Республика Абхазия», «Еҵәаџьаа», «Литературная газета», лит. сб. «Ерцаху», в сб. сев.-кавк. писателей «Война длиной в жизнь» (М., 2007). К. – автор более 20 сб. стихов, поэм, рассказов, повестей, романов, афоризмов. Писателем были также изданы две книги «Афоризмов». Он является автором многих рассказов: «Зимняя клубника», «Апипо», «Огонь очага», «Воспоминания Каласы», «Непослушный», «Поручение», «Смерть Разана», «Слезы в праздник», «Акуна Матата»; повестей: «Тень прошедших дней», «В разгаре лета», «Пробуждение», «Порог», «Праздник»; романов: «Когда слепой стал зрячим», «Неминуемая кровь», «Жара и холод», «Ураган» и др. Перевёл на абх. яз. ряд произв. русских, украинских, груз., армянских, адыг., абазинских и др. поэтов и прозаиков, в т. ч.: стихи А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, А. А. Блока, И. П. Котляревского, К. М. Симонова, Р. И. Рождественского, А. А. Вознесенского, И. Г. Чавчавадзе, Г. В. Табидзе, И. В. Абашидзе, С. Б. Капутикян, Э. Межелайтиса, К. Ш. Кулиева, Р. Г. Гамзатова, Ш. С. Акобия, Н. Ю. Куёка, М. Чикатуева, Х. Б. Байрамуковой и др.; повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», И. С. Тургенева «Первая любовь», И. А. Бунина «Митина любовь», Г. Маркеса «История одного объявленного убийства», отрывок из поэмы А. С. Исаакяна «Абул Ала Маари», главы из «Давитиани» Д. Г. Гурамишвили, рассказ Н. В. Думбадзе «Дидро» и др.
(В. А. Бигуаа / Абхазский биографический словарь. 2015.)





Николай Квициниа

Прозрение

Повесть

Алоу прочитал газету от корки до корки, а теперь перелистывал ее — чего не сделаешь от скуки!.. На четвертой странице Алоу еще раз просмотрел все объявления, проверяя фамилии тех, кто умер, и тех, кто остался в этом мире скорбеть об ушедших. Отложив наконец газету, в которой ничего больше нового найти он не мог, Алоу стал разглядывать своего спутника, широколобого, грузного мужчину. Повозившись с чемоданом, довольно потрепанным, мужчина сел напротив Алоу, положив перед собою на столик толстую книгу, такую же потрепанную, как чемодан. Буркнув что-то вроде приветствия, спутник тупыми, короткими пальцами стал быстро листать страницы, пробегая их глазами...

В окно он не взглянул ни разу, и Алоу решил, что нет здесь никого, по ком бы болела душа его.

«В дальнюю дорогу собрался! — подумал Алоу.— Что ж, у меня тоже не близкий путь...»

Хорошо, когда рядом попутчик солидный, нe на один перегон. И еще лучше, если он, попутчик, молчалив и тих. С таким в купе — отдых! Веди себя, как в собственном доме,— лежи, стой, ходи, говори... А если некурящий — вообще замечательно! Алоу терпеть не мог людей, отравляющих себя и других табачным дымом!.. Потом и от тебя, ни в чем не повинной жертве, тоже несет табаком.

Поезд набрал ход и теперь, вылетев пулей из тоннеля, несся во всю мощь. Алоу хотел заговорить со своим попутчиком, но тот был углублен в книгу, и Алоу решил, что беспокоить его грех.

Алоу смотрел на мелькающие за окном деревья, машины, бегущие по шоссе, что тянулось рядом с железнодорожным полотном, на горки с ютящимися на них жилыми строениями... И вдруг все провалилось куда-то, исчезло, и перед его взором открылась обширная равнина. Где-то далеко, на самом краю ее, стояли горы, окутанные снегом, горделивые, вечные. И здесь, в низине, тоже лежал снег, но не сплошным ковром, а большими рваными лоскутами.

Все эти дни было холодно, и выпал снег. Впервые за последние пять лет он выпал по-настоящему, не скупо. А еще недавно Алоу сетовал: время изменилось, теперь легко перепутать зиму с летом — солнце в декабре и дождь со снегом в мае!

Тот, кто не родился в этих местах, не рос здесь, вряд ли понял бы Алоу — воспринял бы все как должное. Но Алоу помнил другие времена, когда зима приходила в срок, со снегом, с морозами и заставляла разводить домашний очаг и греться у доброго огня.

Вот и в этом году, когда повалил снег, Алоу обрадовался, вышел во двор. Кружась, снег ложился на землю, огромной белой буркой покрывая кремнистое поле и лесистый склон...

И когда в этой первозданной тишине раздались выстрелы, Алоу подумал, что мир неимоверно стар и все в нем уже было. Был и он молодым, этот мир, и сам Алоу был юным. Крепким и веселым был тот Алоу и не боялся простуд. И так же, как сейчас, в пору большого снега звучали выстрелы. Звучали отовсюду, знаменуя начало охотничьего сезона. И охотник Алоу стрелял, благо дичи хватало!

Старший сын Алоу Мард унаследовал от отца эту страсть. Зимой, приезжая на каникулы, Мард сразу тянулся к отцовскому ружью, всегда вычищенному, готовому к стрельбе... Еще мать не успела налюбоваться сыном, наговориться с ним вдоволь, а сынок уже устремлялся в лес под легким, искристым снегопадом...

Но охотник охотнику рознь. Все больше становилось таких, которые не охотились, а убивали. Все подряд. Подчистую!..

И Алоу горевал: уничтожают лес, опустошают его. Если так пойдет и дальше, мы забудем, как выглядят даже дрозды! Еще бы не забыть, если каждому на тарелочке подавать жареного дрозда, как на свадьбе Лабарткаа!

Уже больше трех лет прошло с той памятной свадьбы, но Алоу помнит — перед каждым жареный дрозд!

Кому это пришло в голову, неизвестно, но хозяева решили удивить честной народ: триста гостей — триста убитых птиц, будто баранины, кур и прочей снеди не хватало!

Может быть, Алоу излишне кипятился тогда, выпив черной «изабеллы», но разве не прав он был, говоря, что благодаря таким старателям скоро и реки пересохнут — и ничего живого не сыщешь на сотни верст кругом! Тракторы, пилы, топоры, цалды, ружья — все на разор, на уничтожение леса бросили, до небес шум подняли в заповедных местах, где раньше и нога человека не ступала...

Если встать на возвышенности у края горного леса, то далеко внизу открывается глазу синяя безмятежная гладь моря. А за спиной твоей лес, но уже не такой, как прежде, огромных буковых деревьев, гладкоствольных, нарядных уже не встретишь выше Лазтоу, лишь в глубине еще остались дубы и грабы, пристанище зябликов, дроздов, фазанов.

Там любил охотиться Мард, это были почти их семейные угодья, и Алоу злился на тех пришельцев, которые постреливали там в отсутствие сына.

Приезжали они на собственных машинах, оставляя их на пригорке рядом с оградой усадьбы Алоу. Брали ружья и собак и исчезали в пока еще живом лесу. Это они и им подобные уничтожили всех волков, лисиц, диких кабанов и даже кротов!..

Вот и нынче пожаловали. Явились к снегу. Ох, и палили же! Сразу видно было, не односельчане... Односельчане не стреляют так часто, беспорядочно. Алоу постоял во дворе и пошел за ружьем.

«Когда у Ходжа Шарадина стали воровать коз, он и сам потянул одну из них!» — говорят в народе. Вот и Алоу отправился с ружьем в лес, чтобы этим людям меньше досталось, а заодно и мозги хорошенько вправить кому-нибудь из них.

«Распоясались! — думал Алоу.— Мы еще спим, а они уже бродят возле наших домов со сворой собак!.. Если такие заядлые охотники, пусть не жалеют ног - забираются глубоко в горы, где пропасти, скалы, пусть охотятся на ланей, как деды в старину!»

Алоу был настроен решительно, но когда перед ним вырос здоровенный мужик с бегающими ястребиными глазами, обутый в необъятные резиновые сапоги и с дорогим ружьем наперевес, Алоу сказал ему: «Доброе утро». Вот так, поприветствовал робко — и все! Эх, разве можно остановить реку, когда в разливе она двинется на тебя? Разве подставишь ей руки, ковшом сложенные? Да она сметет тебя и пойдет дальше, куда ей нужно...

И эти охотники будут идти, куда им нужно, пока не увидят, что стрелять больше не в кого. Успокоятся сами, но не раньше, чем опустошат округу. И Марду, его сыну, не оставят даже паршивого зяблика!

Далеко сейчас его сын Мард. Не до охоты ему. Алоу вспомнил, как радовался Мард в суровую зиму позапрошлого года, убив косулю. Лучшего праздника и придумать было нельзя!

В долгие зимние вечера, если Мард не приезжал на каникулы, все разговоры у очага были о нем. Так всегда бывает, когда единственный сын за тысячи верст от родного дома. Правда, две дочери, как маленькие ласточки, еще не покинули отцовского гнезда, но дочери — это не сын. Сын — наследник всего, что остается после отца...

На тонкую, как нить, дорогу, что тянулась теперь вдоль берега моря, падали хлопья снега, сгущаясь, они покрывали, а затем и совсем закрыли темно-бурые обочины и пестрые кровли.

Все дальше и дальше от моря уходил поезд. Здесь уже валил густой снег. И люди шли по перронам, оставляя глубокие следы...

Он подумал о снежной России и снова вспомнил Марда, радуясь предстоящей встрече. Как только приедет к сыну, поведет его туда, где вкусно кормят, в какой-нибудь дорогой ресторан. Матери кажется, что их Мард умирает с голоду, и она шлет ему кучу сладостей, а мужчине нужны не сладости — кусок хорошо прожаренного мяса нужен мужчине. И еще нужен душевный разговор, отцовский совет...

—  Вот это настоящая зима!— сказал широколобый попутчик и, сняв очки, едва державшиеся у него на носу, положил их на книгу.

—  Это да,— сказал в ответ Алоу, чтобы что-то сказать. Ему было зябко, хотя он и накинул на плечи пальто.

Но мало-помалу они разговорились и даже позавтракали вместе.

Попутчик Алоу Сергей оказался добрым человеком. К тому же у него было одно неоценимое качество: он умел слушать. А Алоу уже давно необходимо было высказаться: последнее время ему часто приходил на память один эпизод из его юности. Это был такой эпизод, о котором он не мог рассказать ни знакомым, ни, тем более, жене. Да и лет с тех пор прошло столько, что не верилось уже, было ли это на самом деле...

Сергей мягко улыбнулся и спросил:

—  А сколько вам было тогда лет?

—  Двадцать два, так примерно,— ответил Алоу и, глянув на Сергея, начал свой рассказ: — Я только что закончил сельхозтехникум. Мои отец и мать хотели, чтобы я работал в деревне, я перечить не стал. Поначалу был уверен в своих силах, меня даже хвалили руководители села, но вскоре выяснилось, что я мало на что способен. Да, я родился, вырос в деревне, все мне здесь знакомо, но когда возложили на меня ответственность, когда строго спрашивать стали, я завертелся, как белка в колесе, и моя очевидная неопытность сразу обнаружилась. Я уже подумывал бросить все к черту, да как раз зима вплотную подступила к воротам, а с ней и передышка: зимой в деревне затишье. Убить время — вот главная забота деревенского жителя в зимнюю пору!

Слоняясь без дела, я вспомнил гостившего у нас два года тому назад Андрея Антоновича.

Познакомились мы с ним случайно, в Сухуми. Он впервые приехал в Абхазию, и все его страшно интересовало. Как-то он сказал мне, что хотел бы побывать в каком-нибудь абхазском селе. Это мне понравилось: большинство смотрит на мою родину как на пляж — пляж и только!

С легкой душой привез я в родительский дом гостя. Андрею Антоновичу понравился наш двор и дом. Человек он был доброго нрава и быстро сблизился не только с моими родителями, но и с соседями, словом, ко всем подобрал ключ. Казалось, и жил-то он у нас всего неделю, а мы так привыкли к нему, что своим начали считать. И провожали как своего: собрали родственников, соседей, посадили его в середине, среди самых знатных, устроили песни, пляски. Он был в восторге от наших песен и плясок!

А напоследок и сам лихо сплясал. «Казачок» назывался тот танец.

Если буду жив, говорил он, обязательно приеду снова, но прежде хочу вас пригласить к себе. А мне прямо в тот же день предложил поехать с ним. Обнимая на прощание, сказал, что полюбил меня, как сына...

Я обещал приехать как-нибудь...

И вот тогда, когда холодный ветер стал трепать меня, как одинокий стог чалы, и я не знал, куда себя деть, вспомнился Андрей Антонович, добрый человек, приглашавший меня погостить на его родине.

Отец с матерью благословили меня в дорогу. Хорошо, поезжай, сказали они, посмотри на мир, но только будь осторожен!..

И, снабдив гостинцами для Андрея Антоновича, отправили меня в дальний путь, который начинался на сухумском вокзале.

Валил густой снег.

В купе я был один. Зимою южные поезда полупусты, как известно.

Устроился я поудобней, радуясь, что никто меня не стесняет, но вскоре одиночество надоело мне, начала одолевать скука. Неужели так и проеду всю дорогу один в этой клетке? Я прошелся по коридору до тамбура, надеясь встретить такого же скучающего попутчика, но коридор был пуст. Я снова вернулся в свою клетку, и тут поезд остановился. Мы доехали до Гагры. Глянув в окно, я увидел, что пассажиров на перроне совсем мало. Наверное, поэтому я стал пристально рассматривать одну пару — парня и девушку. Как трудно они расставались! Я смотрел на них и никак не мог определить, кто из них уезжает, а кто остается. Парень держал чемодан и что-то горячо говорил. Девушка, опустив глаза, смотрела себе под ноги, словно разглядывала что-то, затерянное в снежных хлопьях. Из-под шапочки выбивались золотистые прядки. Щеки горели... А синий взгляд ее — она мельком глянула на мое окно — был невыразимо грустен... «Видно, провожает»,— подумал я, и мне тоже стало грустно, душа наполнилась горечью. Приревновал я девушку. Как будто было что-то между мною и ею!..

Они прошли вперед, и я потерял их из виду. Поезд тронулся. Ах, как бы я хотел быть на месте того парня! Но я бы не уехал от нее. В любую дорогу я брал бы ее с собой!..

Я сидел поникший. Со мной происходило нечто, чему названия я не знал... Вспомнилась одна сельская девушка, хорошенькая, но в сравнении с этой... Какое волшебство! Какая недосягаемая высота, боже ты мой!..

Та, сельская, больше нравилась моим родителям, чем мне. Она выросла в хорошей семье, и хотя задержалась в девицах, никаких видимых изъянов в ней не было. Но это мои родители обожали ее, мне она нравилась — и только. Мне и в голову не приходило бегать за ней! А будь по-другому, разве потребовалось бы меня уговаривать?

И месяца бы не прошло — с веселой свадебной песней «радеда» ввели бы ее в наш двор!

И вот, когда все, увязывая нас в единый узел, стали указывать на нее пальцем, я совсем охладел к своей предполагаемой невесте. Глупо, наверно, я повел себя... И в поезде, усевшись на свое место в купе, я вспомнил о ней и подумал, что надо наконец к чему-нибудь прийти, все равно без женитьбы не обойдешься, а лучшей невесты в нашем селе не сыскать. Не то что лучше совсем не было, были, да почти все замуж вышли... А эта, хоть за ней и не один парень увивался, смотрела в мою сторону, это я знал точно. Где бы ни повстречала меня, на свадьбе или на похоронах, всегда улыбалась ласково и вздыхала украдкой. Я, известное дело, хорохорился и на других поглядывать не забывал, а рассуждал так: зачем торопиться? Пока я волен, я к любой могу подойти, и вроде как все мои, одну забудешь — другую найдешь!..

Вдруг кто-то открыл дверь купе. Я поднял глаза и обмер! Она! Нет, не сельская девушка, о которой я вспомнил, а эта, с синим взглядом и золотистыми волосами... Значит, она уезжала, и парень провожал ее там, на перроне!

Она посмотрела на меня с недоумением. Видно, мое изумление было слишком явным.

—  Можно войти? — тихо спросила девушка, выставив вперед чемодан.

Я не ответил. Мне казалось, что за ней обязательно кто-то войдет: тот ли парень, другой ли... Никого не было! Я рванулся к ней, чтобы помочь, но ей это не понравилось: жестом остановив меня, она водрузила чемодан на полку и села, аккуратно поправив пальто.

Несколько минут я сидел, потеряв всякое ощущение реальности, в немом благоговейном созерцании. Думаю, что ей было неловко в эти минуты, а может, смешно, но виду она не подавала. Это я не мог совладать с собой!

Она сняла пальто и накинула его на плечи. Потом достала платок, поднесла его к губам, будто хотела спрятать усмешку, но тут же скомкала и прижала к подбородку.

«А вдруг парень этот просто задержался в тамбуре и сейчас войдет!» — мелькнула у меня мысль. И я спросил довольно глупо:

—  Где он?

То ли она не расслышала, то ли ей показалось, что вопрос обращен не к ней, но девушка даже голову не подняла. Я продолжал пялить глаза и ждать ответа. Мне позарез нужно было знать, где он, этот счастливец. И вот наконец она посмотрела на меня и очень тихо спросила:

—  Кто?

Теперь я молчал, как идиот. Потом сказал:

—  Ну тот... парень, что стоял с тобой?

—  А-а,— рассеянно произнесла она. И умолкла, будто все объяснила мне.

—  Чтобы не проводить такую, как ты...

—  Почему?— спокойно возразила она. — Он же посадил меня на поезд.

—  На поезд! — возмутился я, радуясь в душе.— Такую на край света провожать надо...

Она улыбнулась. Чуть иронично посмотрела на меня. Неожиданно лицо ее погрустнело.

—  Проводил бы и на край света, если б... имел право.

—  Интересно!— У меня словно камень с души свалился.— Не имеет права. Тогда его просто жаль!..

И остановился, боясь продолжать этот глупый разговор с незнакомой девушкой — скажу еще что-нибудь не так и испорчу все...

Она посмотрела на меня, словно говоря: «Вот так-то лучше!» — открыла чемодан, достала книгу. И стала читать. А меня будто и не было в купе...

Но я был. Хуже того, я нет знал, куда деться, и, сжавшись в комок, забился в угол.

Так и ехали мы. Войди кто-нибудь третий, сразу бы решил, что это два обиженных друг на друга человека, вынужденные находиться в одном купе, и пожалел бы нас.

Но мы не были обижены друг на друга. Скорее, хотели проверить — у кого больше терпения. Не знаю, заговорила бы она со мной первая или я, не выдержав, обратился бы к ней с каким-нибудь очередным идиотским вопросом, или так бы и промолчали всю дорогу и ничего бы не случилось потом... не знаю! Но все поставила на свои места женщина, которая вошла к нам в купе. Нагруженная разными сумками и авоськами, она, широко улыбаясь, втиснулась в дверь и, приняв, видимо, нас за мужа и жену, шумно обратилась к нам за помощью:

—  Подсобите, детки мои!

И сунула мне в руки чемодан, который, пожалуй, был ее ровесником, а то, что ей за шестьдесят, я не сомневался.

Я хотел забросить чемодан наверх, но женщина остановила меня:

—  Это что же, всю ночь не спать?! Знаешь, сынок, сколько воров шатается по вагонам? Вниз поставь чемодан, сынок, вот сюда!

—  Сколько же добра в чемодане, чтобы так дрожать?— улыбнулся я.

—  Сколько ни есть, все мое!— ответила она,— А зовут меня Анастасия Петровна.

—  Под голову, что ли, его положите...

—  Зачем под голову? Ты присмотришь за ним, сын мой! Ничего необыкновенного, к слову сказать, в нем нет... Еду к дочери. Набрала для детишек, чего только не набрала! Раз в год приезжаю — никого без гостинцев не оставляю, вот так! И своих домашних варений-печений не забыла.

—  О, хорошо, что напомнили, Анастасия Петровна! У меня в чемодане тоже кое-что есть, а мы сидим с голоду помираем!

И я посмотрел на девушку. Она продолжала читать как ни в чем не бывало.

—  Об этом всегда должна помнить женщина,— сказала Анастасия Петровна и нахмурилась: решила, что мы поссорились.— Если ты проголодался, а твоя молодая жена читает книгу, плохая будет у вас жизнь!

«Моя молодая жена» подняла голову, встретилась с упрекающим взглядом Анастасии Петровны и, не сдержавшись, рассмеялась.

—  Вы ошиблись, дорогая Анастасия Петровна! Я его не знаю...

—  Как же, ведь вы...

Анастасия Петровна повернулась ко мне, потом к девушке, ей явно не хотелось в это верить, но я сказал:

—  Да, вы ошиблись...

И девушка улыбнулась, глядя на меня, так тяжело я произнес эту фразу.

—  Был случай,— сказала Анастасия Петровна в свое оправдание.— Попала я в купе к таким, как вы... Гляжу — в молчанку играют. Полпути проехали — и ни слова! Книги читают. Потом мужчина улегся спать среди бела дня, отвернувшись к стенке. К вечеру проснулся, на женщину ноль внимания, в упор ее не видит. Взял книгу и снова читать!.. И вдруг женщина спрашивает: «Есть сегодня не будем?» Тут я догадалась, что они муж и жена. Всякое бывает, дети мои! Дай бог, чтобы всем нам сопутствовала удача!

Пока Анастасия Петровна рассказывала, я достал из чемодана еду. Рядом со связкой чурчхел и орехов положил и румяный круг хачапури. Его моя мама так укутала и уложила на дно чемодана, что он до сих пор был мягким и теплым... А этот хачапури, Сергей, что сейчас лежит перед нами, готовила и укладывала не мама, поэтому, наверно, он быстро стал холодным и черствым. Эх, бедная моя мать!..

Поставил на стол я и чачу — виноградную водку. Я этот напиток называю живительным. Нет, не подумай, что я любитель выпить. Но*в дальнюю дорогу и на охоту я всегда беру с собой немного чачи, как лекарство. Если продрогнешь — пятидесяти граммов достаточно, чтобы вернуть тебя к жизни! А если рана какая — промоешь, как спиртом... Боль в желудке появится — вылечишь и ее! Это я не раз проверил, здесь спорить не о чем.

Правда, тогда я поставил на столик чачу в надежде угостить девушку — вдруг оттает немного. Но девушка отказалась наотрез, а за ней и Анастасия Петровна.

Девушка отказалась бы и от лакомств моих, но тут уж Анастасия Петровна проявила завидную настойчивость:                         

—  Ты думаешь, мы с голоду умираем, милая? Нет! Но человек угощает тебя с открытым сердцем! Разве хлеб-соль отвергают? Или ты не знаешь обычаев добрых?

—  Знаю.

—  Если знаешь, так отведай! Это его мать готовила — для сына и для добрых людей старалась... Как зовут-то тебя?

—  Лада.          

—  Имя-то какое — Лада, Ладушка! Ладить с людьми тебе легче, чем другим, милая...

Слова Анастасии Петровны, обычные вроде слова, казались лучами, озарившими поверхность ледника в горах. Что бы я делал, не явись сюда эта словоохотливая старушка!

Итак, девушку звали Лада...

Я смотрел, как она взяла кусочек хачапури и, откусив, улыбнулась мне смущенно. Потом попробовала и чурчхелу. Когда она сказала, что никогда не ела ничего подобного, я полез в чемодан и достал еще одну связку, последнюю.

Весь остаток дня мы провели весело, шумно, смеялись, рассказывали друг другу разные истории. Но больше всего понравился Ладе мой рассказ об охоте в горах, о повадках разных зверей, о древних богах — покровителях охотников...

Ночью сон не шел ко мне. Метался, как в жару... Иногда мне казалось, что Лада тоже не спит, и я готов был заговорить с ней, но что-то удерживало, стеснялся, наверно, Анастасии Петровны. Свесив голову с полки, я увидел лицо Лады, озаренное луной. Нет, она спала. Безмятежно, глубоко. Но меня это не успокоило. Я стал думать о парне, который провожал ее. Так ли обстоят дела, как она сказала? Ведь из ее слов я понял, что между ними ничего нет. А почему она должна говорить правду первому встречному? Сказала так — а думала этак, в душу не влезешь!.. Может, ей сейчас снится тот парень, и она ему улыбается во сне. Имя у нее легкое, как пушинка!..

Под утро, когда сон стал одолевать меня, проснулась Анастасия Петровна, стала собирать вещи. Вела она себя шумно, суетилась, но Лада все так же безмятежно спала.

Проводив старушку, я наконец уснул. Как в пропасть темную провалился...

Открыв глаза, я увидел Ладу. Она переоделась и теперь сидела и опять читала книгу. Ее золотистые волосы переливались на солнце, лучи которого пробивались сквозь вагонное стекло. А там, за окном, на огромных просторах лежал нетронутый, белый, как новая простыня, снег.

—  Доброе утро, Лада!

—  Доброе! — подняв голову, она улыбнулась мне.— Но не утро. Полдень уже!

—  Да, проспал! — сказал я.— Но мне снился чудесный сон... Я никогда наяву не бывал рядом с такой красавицей! Будто мы едем с ней вместе и дорога бесконечна... А может, это не сон, Лада?

—  Сон,— сказала она.— Один из тысячи, похожих друг на друга как две капли воды!

—  Но ты послушай, послушай! — Я увидел, как она перевернула страницу, давая понять, что все это ее мало интересует.— Дорога бесконечна, и я счастлив — лечу как на крыльях...

—  Пора спускаться на землю!—сказала она, не поднимая головы.

—  Я и спустился, — отвечаю,— и вижу: сидит девушка с золотистыми волосами, уткнувшись в книгу...

На этот раз она улыбнулась и глянула на меня снизу вверх.

—  Для шутки сойдет!..

«Какие уж шутки!— подумал я.— У меня дух захватывает, когда гляжу на тебя!» Еще и суток не прошло, как мы познакомились, а я уже не представлял, как буду жить без нее. Вот сойдет она с поезда и конец, потеряна навсегда...

Еще вчера я узнал, на какой станции она должна сойти. Крупная станция, большой город, в котором я никогда не был. И не собирался быть. Слышал, что есть такой, но что он значил для меня? Мало ли на свете городов! Но в этом городе отныне живет Лада, и наш поезд прибывает туда этой ночью. Выйдет она из вагона и растворится в ночной темени, исчезнет навсегда. Для меня — навсегда!

Так создан мир. Радость сменяется горечью, встреча — разлукой — и ничего не изменишь, не цопра- вишь!..

На подъезде к городу Лада повеселела. Перестала читать, заговорила со мной, но я сидел мрачнее тучи. С чего было радоваться? Чему?.. Я волновался, отвечал невпопад. Она делала вид, что не замечает моего состояния. А может, и правда не замечала на радостях, чужая душа — потемки!

И тогда я решил открыть ей свою душу. Ведь если не скажу откровенно сейчас, что чувствую, так и останусь с этим, невысказанным, и буду жалеть потом... И так уже жалел, что промолчал чуть ли не целый день, собираясь с духом! Теперь или никогда... Сердце-то прямо жжет, не думал, что так разгорится пламя, куда ж терпеть больше!

—  Лада!.. Тот парень... Действительно он... не имеет к тебе отношения?

—  Никакого. Ни раньше, ни сейчас!

—  Но он провожал тебя...

—  Провожал.

—  Значит, была у него какая-то надежда...

—  От меня во всяком случае он не услышал ни одного обнадеживающего слова. Хочешь — верь, хочешь — не верь... Это твое дело.

—  Не верю!

Она пожала плечами. Посмотрела на свои часы, давая понять, что времени для разговора у нас уже нет. И стала собирать вещи. Что ей было собирать — надела пальто, шапочку, подвинула чемодан к себе...

Все слова вылетели из головы. Что было делать? Взять у нее адрес, будто на всякий случай, а потом выйти незаметно следом... Она бы пошла домой, а я... Да нашел бы я себе пристанище и в чужом городе, есть же гостиницы! В крайнем случае и на вокзале прикорнуть можно... А утром неожиданно позвонил бы в дверь — вот он я! Не могу, мол, уехать, оставить тебя, не могу, поверь мне! Видишь, что со мной стало, Лада?.. Глупо?.. Конечно, по-дурацки, но ничего лучшего не приходило мне в голову. А тут еще Андрей Антонович, который ждет меня!.. Приедет поезд, а меня нет... Андрей Антонович телеграмму домой даст — не прибыл, мол... Там переполох, мать со страху умрет, чего доброго!.. И все же, думал, адрес нужно взять, а там видно будет! Сам приеду или судьба когда-нибудь забросит в этот город, всякое бывает... Или письма буду ей писать, в гости звать в каждом письме!.. А время идет, вот скоро покажется станция, Лада сойдет на перрон, потеряется, как иголка в стоге сена, и не останется даже тоненькой ниточки, ведущей к ней, ничего не останется! Исчезнет она, как маленькая капля дождя, упавшая в море...

—  Оставляешь меня одного?— сказал я, пытаясь улыбнуться.

—  Мне кажется, одному тебе будет лучше,— ответила она.

—  Да, если б ты не вошла в это купе...

—  Это пустой разговор,— сказала она и отвернулась.

Неужели она слепа? Не видит, что творится со мной!.. Или на лице моем не отражается то, что происходит в душе?

—  Ладно,— сказал я.— Считай, что ты уже ушла... А я уже еду дальше, один. Но оставь мне свой адрес...

—  Зачем?— спросила она, посмотрев на меня удивленно.

—  Не знаю... Оставь, если можно.

Она немного огорчилась.

—  Встретишь другую. Дорога дальняя...

—  Может, и встречу.

—  Я тоже многих встречала, но адресов не давала своим спутникам.

—  Многие просили?

—  Зачем тебе знать?

—  Конечно — незачем!.. Мне нужен твой адрес.

—  Мы очень мало знакомы.

—  Всю жизнь! — сказал я.

Она улыбнулась.

—  Тогда ты все знаешь обо мне, Алоу!

Первый раз она назвала меня по имени. Как я обрадовался этому! Хотя что здесь удивительного — назвала по имени и все, не в любви же призналась...

—  Я не знаю твоего адреса, Лада. Как же я буду искать тебя?

—  А ты намерен искать?— удивилась она. И недоверчиво посмотрела.

—  Обязательно!— сказал я.— А как же иначе?

—  Посмотрим...

Я торопливо вытащил записную книжку. Она записала в нее свой адрес, но сказала при этом:

—  Все равно потеряешь... не нужен он тебе.

Она наверняка думала, что я вряд ли приеду к ней в такую даль, в лучшем случае напишу письмо-другое и однажды, не получив ответа, перестану писать...

—  Вот и мой город!— сказала она.— Мой любимый город, единственный. Как я скучала по нему!

—  В мире есть два прекрасных места,— сказал я.— Твой город и мое село.

—  Ты в селе живешь?!

—  А что здесь удивительного?

—  Ничего.

—  Разве по мне незаметно, что я из деревни?

—    Ну почему же?— улыбнулась она.— Ты словно в Париже воспитывался!.. Ладно, Алоу,— уже мягко добавила она,— Деревня, город — какая разница. До свиданья. Возвращайся скорее в свое село, а я пойду в свой город...

—    До свиданья, Лада!

На станции поезд стоял около десяти минут. Я все-таки решил проводить ее немного, взял у нее чемодан, почти насильно, и пошел впереди. Но когда спустились на платформу и зашагали по перрону, она, будто испугавшись чьих-то глаз, выхватила у меня чемодан:

—  До свиданья, Алоу!

—  До свиданья, Лада!

—    Счастливо тебе!— сказала она и пошла, стуча каблучками, даже не оглянувшись ни разу...

А я так хотел, чтобы она обернулась! Но, наверно, она чувствовала, что я смотрел ей вслед, и не оборачивалась нарочно. И только когда я уже прыгнул на площадку тамбура, она мельком, быстро бросила на меня взгляд — мне и этого было достаточно!..

И вот тогда, оставшись один в купе, я мог сколько угодно разговаривать с ней. Стоило только закрыть глаза и представить, что она сидит напротив, облокотившись на столик... Теперь она слушала меня, не перебивая, не возражая, молча соглашалась со всем, с каждым моим словом. И ее не смешили, не удивляли мои бессвязные речи, она верила мне и понимала меня! Как грустны и внимательны были ее глаза, как она мне ласково улыбалась!.. А я сравнивал ее со многими девушками, которых знал, с гордыми, красивыми, уверенными в себе... Одна из них училась со мной в сельхозтехникуме, другая работала в соседней деревне, третья жила по соседству с нами, я уже упоминал о ней — это та, засидевшаяся в девицах...

Я сравнивал теперь с ними Ладу, и она заслоняла их. Будто и не было их вовсе!..

Если б она видела меня сейчас, думал я, слышала бы меня!.. Когда человек молод и безумно влюблен, кровь кипит в нем, огнем светятся его глаза и он говорит сам с собой, говорит с любимой, даже если напротив — пустое место! И ночью он не может сомкнуть глаз. Ты понимаешь меня, потому что не появлялся еще в этом удивительном мире несчастный, который бы не испытал этого!

«А что, собственно, случилось?» — спрашивал я себя, стараясь успокоиться.

Если посмотреть со стороны, и впрямь ничего не случилось... Какая-то маленькая девчонка пришла, звонко стуча каблучками, и так же ушла. Дорожный эпизод, и ничего больше! Но она затронула во мне ту струну, которая молчала до сей поры, и теперь я понимал это». Задела струну ненароком — и весь мир будто перевернулся!.. Тебе это кажется громкими словами? Может, и так... Но дело не в словах — в душе моей действительно все изменилось! Изменилось благодаря Ладе. Не раньше, в сельхозтехникуме, не потом, когда мне показали девушку из соседней деревни, не после, в доме наших соседей... Тогда, в дороге, в том купе стряслось это!

Я сидел, как мать ограбленных, есть у нас такое выражение, и говорил сам с собой...

Здесь я опущу те дни, что провел у Андрея Антоновича. Скажу только, что он заметил перемену во мно, но спросить не осмелился. Да и спроси он, что бы я мог сказать? Он сводил меня в театр, собирался показать и музей, и зону отдыха, и водохранилище, но я заявил на второй день, что оставаться надолго не могу, хотя никакого спешного дела дома у меня не было, и Андрей Антонович это прекрасно знал. Мне было жаль его, моего доброго хозяина. Он, наверно, подумал, что мне просто не понравилось у него в гостях.

A я решил вернуться к Ладе. Все равно моя дорога пролегает мимо ее города. Остановлюсь там и найду ее!

Было пасмурно. Льдисто. На перроне, когда я сошел с поезда, холодный ветер ударил в лицо, и впору было оставить эту затею, забраться снова в вагон, но я был не в силах уехать, не повидав Ладу.

Такси искать не стал, в автобус тоже не сел. Оставив чемодан в камере хранения, я долго шел по городу. По городу, которого никогда не видел. По городу Лады. И ничего такого, что бы поразило меня, притянуло к себе, как магнит, я не обнаружил. Чем этот город пленил Ладу? — глупо удивлялся я. Да тем, что был родным для нее, близким был ее сердцу!..

Несмотря на холод, на улице, куда попал я, было много народу. И мне казалось, что вот-вот за поворотом встречу Ладу. Я представлял, как она, повинуясь первому порыву, бросится мне на грудь, радостная, удивленная. Или посмотрит на меня холодно и скажет: «Ты с ума сошел, Алоу!» Или вообще сделает вид, что незнакома со мной. Нет, это было невозможно!.. «А если она пройдет мимо под руку с парнем,— с ужасом подумал я, — и счастливая будет улыбаться ему? Тогда отвернусь, будто и не я это вовсе! Или подойду и взгляну на этого парня так, что он...»

И вот я стоял и звонил в дверь. В ее дверь. Пожилая женщина открыла мне и спросила ласково, не к Ладе ли я.

К ней, к кому же еще!

Женщина, видимо, ее мать, сказала, что Лада в школе.

Это была музыкальная школа. Мать Лады дала мне адрес, я поблагодарил, но в школу не пошел. И дома у Лады не остался, хотя хозяйка настойчиво приглашала. Я решил подождать Ладу во дворе, ведь мать сказала, что она вернется скоро.

Мне довольно долго пришлось ждать. Я пританцовывал на снегу, отогревая ноги, съежившись ходил вокруг дома и продрог страшно.

Но вот появилась она. Я хотел рвануться навстречу, но что-то удержало меня... Я медленно, опустив голову и глядя исподлобья, как человек, который замыслил недоброе, подходил к ней...

—  Алоу!— сказала она и вскинула вверх свои маленькие руки, словно хотела взлететь. Но не взлетела — застыла. — Алоу, это ты?

—  Лада!— И я бросился к ней, но она, опережая мой порыв, быстро стянула перчатку и протянула мне свою теплую ладонь, а когда я схватил эту ладонь, отвела глаза:

—  Сумасшедший! Что привело тебя сюда?

И она еще спрашивала! Разве я не обещал ей, что найду?.. Найду, где бы она ни была!

—  Сумасшедший! — повторила Лада. И оглянулась. Мне показалось, она словно чего-то опасалась. Пересудов, что ли...

Теперь, много лет спустя, прожив, считай, жизнь, я могу утверждать, что не было дня, когда бы я не вспоминал этой встречи с любимой в чужом, неприветливом городе. Ведь тогда я и понял, что любим, что Лада ждала меня и думала обо мне, хотя не сказала об этом ни слова. Что слова, я, пожалуй, не поверил бы им... Но как не верить нежному взгляду, пожатию трепетной руки, тихому вздоху?!

—  Ты и у меня дома уже побывал? Ох, Алоу, Алоу!..

—  Да, и с мамой познакомился.

—  Что она сказала?

—  «Добро пожаловать!» — сказала. Приглашала в гости. Я же вестник радости!

—  Сумасшедший ты, вот кто!

—  Это я уже слышал... Вот, как видишь, я уже и танцевать от холода начал, поджидая тебя.

—  Не думала, что ты способен на такую глупость!..

—  Наоборот, я никогда таким умным не был!

Неподалеку был сквер, где-то в конце его дети играли в снежки, а так — никого. Скамейки в замерзшем снегу казались укутанными в белые простыни... Нет, в такой мороз в сквере нам не посидеть — и мы пошли с Ладой искать мне место в гостинице.

—  Почему не пошли к ней домой?— спросишь ты.

Она приглашала, но я заупрямился. Матери ее постеснялся... И соседей тоже. Скажешь, чего стесняться, раз приглашают? Понимаешь, я вырос в селе, да еще в абхазском селе, а там не принято гостить в доме своей невесты или любимой девушки, никогда такого не было...

Словом, я остановился в одной из загородных гостиниц. На трое суток меня поселили, всего на трое суток и то после долгих уговоров.

Каждое утро я приезжал к Ладе и торчал в ожидании ее на лестничной клетке. Мы шли пешком в музыкальную школу, я держал ее за руку, и эти прогулки по снежному городу окрыляли мое сердце!

Вечером все повторялось — я провожал ее домой и не было, наверное, во всем городе человека счастливее меня!

Прошло три дня. Лада провожала меня на вокзал.

—  А если б я не дала своего адреса,— спросила Лада,— ты все равно нашел бы меня?

—  Нашел бы! Я ведь знал твое имя. И фамилию.

—  Таких не меньше тысячи в нашем городе,— улыбнулась она.

—  Обошел бы всех!— ответил я.— И в конце концов позвонил бы в твою дверь...

—  Зачем? — спросила она не сразу. И взгляд у нее был печален.

—  Я не понимаю тебя.

Я действительно растерялся. Такая перемена вдруг!.. Я ждал объяснений.

—  Понимаешь, Алоу... Сегодня ты здесь, а завтра...

—  Я могу остаться навсегда! Если захочешь...

—  Не обманывайся, Алоу! Там, в деревне, у тебя отец и мать, хозяйство... Там у тебя все, Алоу,— работа, друзья, родина.

Она говорила правду. Ту правду, от которой я пытался отмахнуться...

—  Тогда поедем ко мне!— предложил я.

—  В деревню?

—  Можно в город, в Сухуми... Я и там работу найду!

Она грустно улыбнулась.

—    Могу себе представить, как будут рады твои родители! Л о моей матери и говорить нечего — у нее нет никого, кроме меня!

Этот разговор опечалил нас обоих. Весь путь до вокзала мы промолчали. Уже на перроне я попытался пошутить, как-то развеять тягостное молчание, но быстро прекратил это занятие, потому что не увидел в ответ ее улыбки, не услышал ее звонкого смеха...

«Как же так?— думал я.— Неужели все? Но ведь она любит меня! Да, есть препятствия, и серьезные, но все можно как-то уладить, не расставаться же навек из- за того, что она чужая там, а я здесь?!»

—  Не надо ничего сейчас решать! — сказала она, будто угадывая мои мысли.— Все равно уезжаешь... У тебя будет время подумать.

Когда поезд подошел к станции, я обнял ее. Я оторвал ее от земли, словно хотел унести с собой. Она сопротивлялась, билась в моих руках, как перепелка, попавшая в когти ястреба, и вдруг обмякла вся, затихла, прислонив головку к моей груди. Я осторожно опустил ее, дотронулся до ее подбородка, приподнял голову и увидел в глазах слезы. Они упали мне прямо в душу и прожгли ее, отозвались болью...

—  До свиданья, Лада! — крикнул я. Громко крикнул, даже зло, словно спорил с какой-то невидимой, темной силой, хотевшей разлучить нас навек.

—  Прощай...

—  До свиданья! — повторил я, глядя в глаза ей, словно заклиная...

А потом была дорога домой. Сердце противилось этой дороге, и поезд пронзительно кричал, пролетая темные полустанки, кричал так, будто случилась беда... Мысли путались, мешались. Но одно я знал твердо: есть на земле и ждет меня в своем городе девушка, лучшая в мире девушка!

Это, согласись, все-таки утешение...

Домой я привез русскую зиму. Едва вышел на перрон, повалил такой снег, что и в десяти шагах разглядишь человека с трудом!

И когда я входил в отцовский двор, снег шел так же густо. И ночью белые грузные хлопья беспрерывно летели на землю.

Утром я вышел из дому и обомлел. Никакому художнику не нарисовать такое: колючая изгородь превратилась в белую крепостную стену, деревья, покрытые снегом, словно усталые охотники в белых бурках и башлыках после неудачной охоты опустили головы к земле; амбар, дом, скотный сарай — все изменилось за ночь, приняло какие-то причудливые очертания...

И над всем этим ярко сияло солнце, вышедшее из-за гор!

А потом оно, солнце, померкло, задернутое облаками, и снег, уже чуть-чуть подтаявший, получив подкрепление с неба, снова стал полновластным хозяином земли.

И так продолжалось целую неделю. Для наших краев — это много.

«Давно уже не царствовала так зима!» — говорили старики.

Но жизнь не остановилась. Текла своим чередом, по- зимнему, ни шатко ни валко... Люди лениво расчищали крыши от снега, лениво загоняли скот в сараи, рубили дрова, носили воду, а больше бездельничали и от безделья чаще ходили в гости, засиживаясь до глубокой ночи то у одного соседа, то у другого...

Но я сидел дома. Лада!.. Я думал о ней. Я бы снова поехал к ней, но что я скажу отцу и матери? И что скажут обо мне соседи? И так уже пошли разговоры, что Алоу очень изменился, стал нелюдимым, избегает шумных компаний.

И как следствие этих пересудов все чаще возникал вопрос о... моей женитьбе. Мол, женится — и все пойдет по-новому. Эх, соседи, соседи! Думали, что помогают мне, а убивали наповал, без ножа резали!..

Вот и мать с новой силой начала нахваливать сельских девушек, и главным образом ту, которую прочила мне. Стоило кому-нибудь обмолвиться о ней хотя бы словом, мать тут же подхватывала и начинала рассказывать уже в который раз, какого она рода, кто ее дед и прадед и какая она стройная, ласковая, красивая. И хозяйка какая!..

Я пытался перевести разговор на другое или забиться куда-нибудь подальше в угол, но снежный ком этот рос и катился на меня.

Даже отец, обычно не вмешивавшийся в эти дела, однажды сказал мне, пряча усмешку в усы:

—  Куда нам спешить, баба *, даже Уаз Тахуц — не только ты! — еще не женат...

Уаз Тахуц доживал седьмой десяток. Смолоду оставшись один в доме, он, пока ездил на своем тощем коньке от деревни к деревне по поминкам да свадьбам, успел стать дряхлым стариком, так и не обретя жены. Еще года три-четыре назад он был крепок, как дуб, и вдовы умирали со смеху от его шуток-прибауток, но вдруг резко сдал, болезни обступили плотным кольцом, и вот сидел он теперь один-одинешенек в пустом доме, похожем на хибарку, и даже воды подать было некому... Ну, конечно, соседи есть соседи, и много добра он видел от них, но однажды надоело им и сказали они Уазу: «Приведи ту, которая и накормит, и обогреет тебя!»

«Что вы!.. Какая сумасшедшая пойдет за больного, да еще и прикованного к постели? Не собрались же вы сосватать мне такую же, как я!— ответил им Уаз.— Повремените, мне станет лучше!»

Так он говорил все эти три года, но лучше ему не становилось. Правда, иногда он вставал и даже кое-как ходил по двору, но стоило подуть легкому ветерку — и снова ныли кости, знобило, и все кончалось постелью...

Вот куда клонил мой отец, напоминая об Уазе Тахуце. Неужели тоже считает, что я слишком долго хожу в женихах? А сам-то он когда женился?

Я, конечно, не задал ему такого вопроса, по нашим понятиям это выглядело бы грубо, даже бессовестно, но задай я его, наперед знаю, что бы он ответил.

«В твои лета женитьба мне и в голову не приходила! В наши времена парней твоего возраста считали сосунками... А теперь их считают мужчинами и даже поручают ответственные дела!» — так сказал бы мой отец.

И все же не надо было ему сравнивать меня с Уазом Тахуцем! Заспешил отец с моей женитьбой, заспешил...

Хотя, конечно, понять его можно. В нашей деревне несколько парней сбились с пути, оказались участниками одного позорного дела. И люди много говорили об этом, рядили, судили, вытаскивая на свет божий все новые и новые подробности, часто добавляя от себя, и слухи ползли по всей округе, проникали в самые дальние поселки, бесчестя не только тех, чьи имена были замешаны в деле, но и близких их.

Может, где-нибудь в других краях считают, что парень не девушка, парню много позволено, но у нас не так... У нас и про парня не должны говорить ничего плохого, постыдного. А если уж заслужил худую славу, то грош ему цена!

Все это знал мой отец. И боялся, что я тоже могу попасть в дурную компанию. Что мне оставалось делать? Я ведь был так далеко отсюда, за тысячи верст! Я был с Ладой. И ни отец, ни мать понятия не имели о том, что происходит со мной!

Еще когда я учился в Сухуми, кто-то сболтнул моему отцу про девушку из сельхозтехникума, с которой я дружил. Тот сплетник, желая огорчить моего отца, умышленно сгустил краски, наплел с три короба про поведение этой девушки, про рестораны, гулянки и прочее...

И отец решил, что его сын попал... в капкан. Он так и сказал: «Попал в капкан»,— будто я лиса или зверь какой!

Но не было никакого капкана. Я не особенно убивался по той девушке и в любой момент мог с ней расстаться. Правда, и после окончания техникума я, бывало, задерживался в Сухуми к неудовольствию отца, но когда собрался к Андрею Антоновичу, отец отпустил меня с легким сердцем, сказав, что это, слава богу, не «сухумское дело». Так и сказал. И отвернулся, нахмурившись. Хорошо, что отвернулся: я еле сдерживал смех!..

Откуда было знать бедному отцу, да и мне самому, что в той стороне, в незнакомом мне городе, я попаду в такой силок, который и не снился мне в Сухуми!

Всю зиму мое сердце ныло по Ладе, всю зиму к ней уносились мои мысли...

Перед глазами — то наша встреча, то наше расставание. В ушах — все наши слова — от первого до последнего. И все время — одна и та же мысль, неотступная, властная: найти повод и уехать к ней! Но повод, чтобы исчезнуть из деревни минимум на неделю, не так-то легко найти...

Пока я искал его, пришла весна.

Весна в деревне — это не только ласковое солнце, цветы, травы. Это — работа! Да какая — невпроворот! От зари до зари...

Чуть свет, до завтрака — хозяйские дела, потом контора, оттуда — на колхозные поля, на пашни...

В один из таких суматошных дней я получил письмо от Лады. Я и раньше получал от нее письма — мы переписывались, но это растревожило, в нем были горькие строчки.

Лада писала, что ей надоело обмениваться этими, как она выразилась, ненужными листками, хватит, мол, обманывать друг друга, ничего хорошего у нас не получится... И просила не писать больше...

Как это не писать? Я глазам своим не верил. Если нас ждет счастье, то оно впереди, а письма — залог встречи в будущем. Во всяком случае я был убежден в этом.

И вот после ее письма сомнения закрались в мою душу. Кто знает, может, она встретила кого-то, и тот, встреченный ею, успел сделать то, чего не успел я? Кто же он, так легко заслонивший от меня Ладу? А может, это тот самый парень, провожавший ее на перроне в Гагре?.. Она ушла от него, говорила, что чужой, а он взял и приехал, как я, но остался там не на три дня — на три месяца!..

Так или иначе, но что-то встало между нами. А если... если она просто не может больше в разлуке, хочет увидеть меня, боится потерять?

Голова у меня шла кругом, и все валилось из рук.

Надо было ехать, но тут, как назло, заболел председатель колхоза Лазба Лагустан! Все карты он мне спутал своей болезнью!

Председателем он был средним, со своими достоинствами и недостатками. И болел частенько. Особенно зимой. Но в этот раз Лагустан расхворался в самое неподходящее время, и люди начали поговаривать, что председатель — ровесник давно исчезнувшего племени Курижваа, не плохо было бы сложить ему свое председательство, у нас, слава богу, есть прекрасные парни, которые вполне бы справились с этим делом...

Но хуже всего, что, говоря так, люди имели в виду меня, в первую очередь меня. А мой отец, честно говоря, давно тайно желал этого. Поэтому так и опекал меня, от «омутов» берег и от городов чужих. Чтобы быть по душе деревенской общине, надо, считал отец, строго выполнять все обычаи и обязательно жениться на абхазской девушке из хорошей семьи.

Что касается меня, то скажу тебе прямо, я не рвался к должности председателя. Да и Лагустана хватало кем заменить: были парни, которые отлично знали крестьянское дело, образованные ребята, и среди них ни одного, с кем бы я не сработался. Так зачем мне взваливать на плечи такой груз? Я знаю свое дело, зачем мне тысяча дел? Говоря по чести, меня бы даже больше устроило, если бы Лагустан остался на своем посту годок-другой: у него и опыт, и глаз наметанный. Он не раз помогал мне, когда я сомневался или терялся... Что с того — постарел! Во-первых, так говорили не все. Во-вторых, даже они признавали в Лагустане хорошего организатора. Конечно, всем не угодишь, редко встретишь председателя колхоза, который бы всех устраивал, а Лагустан, если серьезно, тем более: он звезд с неба не хватал. Но был порядочным человеком, бесспорно. А тут послушал он сам эти разговоры, подумал о своей болезни, да и написал заявление об уходе.

И выбрали меня!

Выбрали, не глядя на то, что горячо возражал, ссылался на недостаточный опыт, на молодость и прочее... Большинство настояло на своем, и представители района утвердили мою кандидатуру.

Так я стал самым молодым председателем колхоза в нашем районе, а став им, не захотел плестись в хвосте у других. Руководители не сваливаются с неба, они выходят из людской среды и учатся у людей. То, чего не знаешь сегодня, узнаешь завтра! А уж коли люди доверяют тебе, впрягайся и тащи, как вол,— подъем ли, болото ли, все едино!.. Делай людям добро, чтобы они сказали: «Пусть ему сопутствует удача и да будет долгой его жизнь!»

Нужно сказать, что для отступления мне все пути перекрыли. И мысль, что я могу не справиться, тоже вышибли из головы: «Пусть будет участь твоего врага плохой!— сказали мне.— Всем миром поможем, а не захочешь — заставим!..»

Говорят, со стороны видней... Когда, стоя поодаль, мы обсуждаем чужое дело, мы все молодцы, но когда это самое дело переходит в наши руки, когда тяжесть ложится на наши плечи, выясняется вдруг, что мы хуже тех, которых поучали, и горазды только языком молоть!

Да, настоящую работу делать не легко, и дни и ночи забирает она, а дни и ночи — это ведь вся жизнь, разве не так?

Не было мне продыха от новой работы. Загорись волосы на голове, тушить было б некогда, как у нас говорят.

«Мы забыли, как ты выглядишь!— вздыхала мать.— Где тебя носит, сынок!..»

«Что значит — где?— перебивал ее отец,— Не по берегу же речки он бродит, прохлаждается! Ему поручили народное дело, и он не может подвести ни себя, ни нас. Пойти дальше Лагустана — вот его задача!»

Это меня раздражало. Неужели отец не знал, как велики были заботы Лагустана, как не сладко приходилось ему, прежнему председателю? Знал, должно быть, но хотел, чтобы я еще больше поднапрягся... Впрочем, понукать меня не стоило — я и сам из кожи лез!

Вот так, в сплошной суете и нервотрепке, в беготне, на пашне, на чайной и табачной плантациях, на утомительных собраниях — не успел оглянуться, как минуло лето. В ожидании передышки, в напрасном ожидании подступила осень... А когда же к Ладе? Когда?! Будь что будет — воспользуюсь субботой и воскресеньем, махну к ней на самолете! Не перевернется же мир за два-три дня!..

За день до вылета я послал ей телеграмму. Из Сухуми.

На следующее утро самолет оторвался от бетонной дорожки, стал набирать высоту. Я сидел у иллюминатора. Подо мной был берег моря, но самолет, сделав широкую дугу, повернул вправо, и я увидел горы. Первый раз увидел горы с такой высоты — снежные шапки, глубокие ущелья, извилистые ниточки рек... Все это было залито солнцем, переливалось, сверкало! Сколько раз я бывал в горах — и на охоте, и когда за каштанами ходил в детстве, но такими я их не мог представить, будто на ладони держал их!..

А потом — равнина, степь. Я откинулся на спинку кресла, и мысли мои унеслись к Ладе. Не слишком ли опрометчиво я поступил? Ведь Лады может и не быть дома! Не быть в городе, я это имею в виду. Дал телеграмму — и полетел! Все бросил, рванулся в этакую даль, как глупый мальчишка...

Спускался я с трапа с чувством тревоги. Если она не пришла в аэропорт, значит, ее нет в городе... Поискал глазами среди толпы встречающих и, не заметив, понуро побрел к стоянке автобуса. И вдруг услышал голос, назвавший мое имя, голос, который не спутать ни с каким другим!

Она бежала ко мне, вся сияющая, не бежала — летела птицей! Будто ветер подхватил и нес — прямо ко мне на грудь! Знаешь, я не ждал такого порыва, и не будь я абхазец, сельчанин, повел бы себя, как ребенок, ошалевший от счастья!

Мы с Ладой сели на скамейку в сквере, смахнув пожелтевшие листья, и после путаных, бессвязных слов восторга я сказал ей, что прилетел всего лишь на два дня.

Она сначала даже не поняла меня. А потом, отстранившись, тихо переспросила:

—  Только на два дня?

Я кивнул. Тогда она сказала холодно:

—  Ради двух дней незачем было ехать в такую даль!

И, выслушав мое длинное объяснение, еще дальше отодвинулась от меня:

—  Причины легко найти...

Ну как мне было объяснить ей, что в глазах односельчан, узнай они всю правду, я бы выглядел самым настоящим дезертиром?

«Ушел на танцы, загнав коз в хлев!» — есть у нас такая пословица.

«Доверили колхоз легкомысленному мальчишке!» — сказали бы мои односельчане. И были бы правы. В то время, когда им передохнуть некогда, председатель полетел на свидание за тридевять земель к какой-то женщине и прохлаждается там... Такой, скосив сено, подожжет его! Как ему доверять — такому?

Конец осени — пора свадеб. И этой осенью, я понимал, меня постараются женить, это уж точно! Сам отец сказал, приведите ему жену, а я сыграю свадьбу на славу!

Что ж, думал я, возьму и привезу Ладу. Сегодня же! Что случится, если приеду с ней? Она согласна, в этом я больше не сомневался. Родители? Односельчане?.. Я задавал себе вопросы, прекрасно зная ответ на них: «С ума сошел! Привел за руку без роду и племени... Какой вкус у такой свадьбы?! Жена, не знающая ни нас, ни наших обычаев — да она в любой момент уедет назад и парня этого бестолкового увезет, отлучит от родного гнезда! Неужели не нашлось во всей Абхазии девушки под стать ему?!»

И я представлял, как мама вторит этому хору: «Самый лучший из детей моих, сын мой, почему отказался от абхазских девушек? Почему не выбрал достойную, такую, чтобы она говорила со мной на одном языке, понимала наши обычаи, умела все, что завещано дедами-прадедами?»

И опечаленный отец не промолчит, но его слова могут быть и иными: «Что это вы, будто только что из пещеры вышли?! Если он привел себе жену, то привел для себя. Он полюбил ее, дорогие мои! А у любви не спрашивают, откуда она родом... Почему абхазскому парню нельзя полюбить русскую девушку? А ей — его? Полюбив, она лучше любой абхазки выучит обычаи мужа!..»

Я верил, что отец скажет именно такие слова, но они прозвучат одиноко в общем враждебном хоре. И отец уступит большинству, как это уже не раз бывало с ним. И тогда мои дела плохи.

Трудно мне было одному идти против желания матери, и я думал о том, каково же придется Ладе, когда она столкнется со всем этим. Выходит, и сердце мое тоскливо сжалось, я должен решить и ее судьбу, раз уж она мне полностью доверяется.

Теперь, вспоминая тогдашние мои терзания, я виню себя. Надо было бороться за свое счастье, не считаясь ни с чем. Пусть поначалу и рассорился бы со своей семьей, с соседями и доброжелателями, ничего, время все ставит на свои места, глядишь — и мать примирилась бы, простила меня... Матери и не такое прощают!

Жаль, что слишком поздно начинаем мы многое понимать...

Не решившись действовать прямо и смело, я начал искать обходные пути, хитрить... Но слабость порождает слабость! И я выбрал вариант, казавшийся мне тогда разумным, а на самом деле... не достойный мужчины.

Мы шли с Ладой вдоль берега реки, рассекавшей город надвое. Лада много говорила, рассказывала о своем городе, в котором в годы войны долгое время хозяйничали немцы. Оказывается, он был разрушен фашистами почти до основания.

Проходя Аллеей героев, она обратила мое внимание на обелиск над братской могилой. Сколько фамилий! И наверняка многие из погибших были такими же молодыми, как мы!..

В одном из уличных боев накануне освобождения погиб и отец Лады.

Хотя кое-где еще зияли раны, оставленные войной, город был красив. Я не заметил этого в первый приезд. Теперь он стал мне ближе, роднее...

Я слушал Ладу и вынашивал свой план. Вернусь домой, думал я, и начну осаду. Призову на помощь сельских дипломатов, чтобы подготовили мать, потолковали с отцом, настроили соседей... Глупец! Разве в любви так осторожничают? Разве поручают завтрашнему дню день сегодняшний?..

—  Я скоро вернусь! — пообещал я Ладе.

—  Скоро — это год? Или два? — спросила она грустно.

—  Скоро — это два месяца...

Я надеялся на зиму. Зимой заберу ее, думал я.

С этой мыслью и воротился домой. Вскоре полили дожди, затяжные, осенние. Холодный ветер спускался с гор, разгуливал по полям, а это означало, что вот-вот повалит снег. Люди тянулись к своим очагам, из каждого дома несло горьковатым дымом. В преддверии зимы он особенно желанен, огонь родного очага!

Наступила пора свадеб. У нас было много родственников, дальних и близких, да и сегодня их немало. Много родственников — много свадеб, и на каждую нужно идти. Я пытался увиливать от этого, но отец настаивал, увещевал: «Что ты, сынок, и нам предстоит свадьба! Кто приедет тогда к нам? Не украсит твою свадьбу тот, чью свадьбу не украсил ты!»

Так говорил мой отец, тем самым давая понять, что холостяцкие дни мои сочтены, что откладывать больше некуда...

Если же я все-таки отказывался, ссылаясь на неотложные дела, он брал свой посох и один отправлялся в дорогу. И я вынужден был останавливать его, щадя его здоровье, уважая старость.

«Тогда иди ты!» — отвечал отец. И я шел. У нас не обязательно всем домом являться на чью-нибудь свадьбу. Достаточно одного представителя...

Но на похороны отец всегда ходил сам. В этом он был строг. У Арындба, у тех, что живут в Нахурзоу, он и простудился. Помню, я еще уговаривал отца, не ходи, мол, у нас с Арындба нет большого родства, но он не послушался. «Разве дело только в родстве,— сказал он,— с бедным Хуршитом я когда-то дружил, мы носились как вихрь между горой и морем!.. Он для меня был настоящим другом, на край света пошел бы за
мной, так неужели теперь, когда солнце померкло для него, я останусь в стороне, испугавшись холода и дождя? Нет, сынок, я пойду к нему, даже если камни будут падать с неба! Собирайся, тебе тоже надо быть там, вставай!»

Встали и пошли. А когда вернулись домой, простояв полдня под дождем, отец слег. Его бил озноб... Поначалу мы надеялись, что состояние его здоровья улучшится, но наши надежды не сбылись. В середине зимы, в пору мерзлого снега отец скончался...

Как перевернула все его смерть!

Ни о какой женитьбе в течение года не могло быть и речи. Что сказали бы люди? Ждал смерти отца, сказали бы они!

Да и на мать было жалко смотреть, так переживала она кончину отца. Старилась прямо на глазах.

Я написал Ладе. Ответ пришел не сразу, был он сдержанным и, мне показалось, холодным. Словно между нами опустился незримый занавес...

Пока был жив отец, я и не подозревал, что дома столько работы. Казалось, что может сделать старик — охапку хвороста принесет, забор поправит, главная фигура все-таки я, дом на мне держится! А теперь я понял, что дом держался на нем. Он разжег огонь в этом очаге, он создал это хозяйство, он умело и незаметно укреплял его. Как это непросто, я ощутил на своей шкуре. Если я брался за дело с головы, то увязал хвост, брался с хвоста, голову некому было поддержать. Так, в маете, и год прошел.

Прошел год — кончился траур. Моя мать, сильно сдавшая за это время, жаловалась соседским женщинам, поглядывая на меня: «Я прожила на этом свете достаточно и не боюсь смерти, но дождаться счастья Алоу хочу!..» — «Дождешься, бог поможет!» — отвечали соседки. «Счастье бывает разное,— со вздохом говорила мать,— Вот Алоу до сих пор не женился, а уж давно пора пришла! Привел бы в дом достойную, я бы приласкала ее, не обижала бы... Глупец! Кто слишком разборчив, долго выбирает, остается ни с чем! По соседству живут девушки, воспитанные, хорошие, только укажи — и забыли бы мы горести наши, порадовались его счастью!»

«Хох, кажется, он слышит все это,— говорили соседки с хитрой усмешкой и обращались ко мне, не успевшему вовремя сбежать,— Почему ты не жалеешь мать, Алоу?»

«Кто это сказал?!» — возмущался я.

«Мы сказали, — отвечали они,— и все говорят!»

«А что случилось? — придуривался я. — В чем вы меня обвиняете?»

И мне объясняли, что мать постарела и молодой больше никогда не будет, а пока ее ноги еще носят по двору, надо привести в дом невестку.

Я делал удивленные глаза, — вот, оказывается, о чем разговор! — но они гнули свое и на мои доводы, что у меня есть заботы поважнее, заявляли решительно: «Мы слушать не будем, сосватаем сами — и весь сказ!»

Я был в дурацком положении. С одной стороны, и мать, и соседи подталкивали меня к женитьбе, с другой... Ну как сказать больной матери, что я готов жениться хоть сегодня, только невеста моя далеко отсюда и никто ее здесь не знает?!

И не находя ничего лучшего, я тянул время.

Через полгода примерно познакомили меня с одной учительницей в Нахурзоу. И я как-то обмолвился в присутствии соседки, что девушка мне понравилась. Назавтра об этом знали все, и моя мать тоже. Сразу же нашлись доброхоты, которые всеми доступными средствами старались свести нас, обрабатывали то меня, то ее, и так преуспели в этом, что я стал думать о ней всерьез, даже ночью, лежа в постели...

«Кто знает, может, с Ладой все кончено?..»

И словно отвечая на мой вопрос, около меня появлялась эта учительница, Нара. И улыбалась дружески. И я улыбался ей...

А тут еще и судьба вмешалась — Нару перевели из Нахурзоу учительствовать к нам! Правление колхоза и школа — рядом, окнами друг на друга. Если Нара выйдет на школьный балкон, а я — на балкон правления, то можно беседовать, не повышая голоса.

Так незаметно для самих себя мы зашли далеко, и свадьба стала явью, неотложным делом.

В один воскресный день в наш двор, к великой радости моей матери, ввели невестку, с песнями и плясками, как полагается.

И я закрыл книгу о Ладе, закрыл, чтобы никогда больше не раскрыть ее, будто и не было в ней тех заветных страниц, где наши восторги и наши слезы...

Но одного я не смог сделать: не бросил в огонь ее письма, не разорвал их на мелкие кусочки. Я спрятал их. И это было глупостью: если не думаешь возвращаться назад, надо жечь все мосты. Все! Чтобы не соединяли тебя с теми, кто остался по ту сторону реки. Чтобы знал — нет возврата, хоть волком вой на этом берегу!

Словом, спрятал я надежно письма Лады и зажил спокойно с молодой женой, безмятежно, безоблачно. На нас смотрели и радовались: мир да лад! Не в пример некоторым семьям, где не было согласия и враждебное отношение супругов друг к другу бросалось в глаза, стоило переступить порог. Бросалось, как бы ни прятали они свои чувства! Как вора, укравшего петуха, выдает петушиный хвост, так одно несдержанное слово выдавало их с головой!..

Да, нашу семью бог избавил от склок и споров. А письма Лады лежали на дне сейфа, под ворохом разных бумаг, как на дне океана. Нара, которая знала место каждой вещи в доме, даже крохотной иголочки, никогда бы не наткнулась на них. Правду сказать, я и сам забыл со временем, где они лежат, эти письма...

И белый корабль по имени «Лада» плыл сам по себе в синем море, удаляясь все дальше и дальше. А как же иначе, если я плыл на другом корабле к другому берегу, где был мой дом, где раскинулась моя усадьба, где звенела цепь моего очага...

Для тоски времени у меня не было. Если раз в год и накатывало что-то неясное, я справлялся с этим и гладил по голове сына, маленького Марда.

Шли годы, я оказался в положении Лазба Лагустана, моего предшественника на председательском посту. И мне, как ему когда-то, сказали: «Спасибо большое, что послужил нам! А теперь надо бы подумать о замене, выбор есть, слава богу!»

Когда я услышал это, я обрадовался, честное слово. Не так уж плохо, подумал я, уйти с почетом, не наломав дров. Были, конечно, промахи, я ведь человек, были и недоброжелатели, но благодарных людей было больше... Уйти вовремя — не последнее дело, и я сказал — прекрасно! Как в поговорке — береженого бог бережет.

Я еще был молод. Хотя седина уже тронула поредевшие волосы, но души пока не коснулась. Вот тогда- то, оставшись не у дел, я стал копаться в злополучном сейфе и — листок за листком — дошел до пожелтевших писем Лады...

Спала жена, спали дети, а я всю ночь просидел над ними, над полузабытыми письмами, и голос Лады звучал в моих ушах, голос, который ни с каким другим не спутать, близкий, родной!..

Отрываясь от чтения, я вслушивался в ночь. В мире было темно и спокойно, только издалека доносился шум мятущейся в ущелье реки.

Мое сердце, которое до этого было спокойно и безразлично к прошлому, разволновалось — стало потоком, стесненным ущельем.

Спрятав письма в карман, я крадучись, словно вор в страхе перед разоблачением, прошел в дальнюю комнату и лег в постель. Теперь шум реки стал отчетливей. Раньше он звучал для меня колыбельной песней, убаюкивал, усыплял... А теперь, этой ночью, будоражил, не давал уснуть, отбрасывал в прошлое.

«Да усни ты, усни! — говорила одна половина сердца.— Прошлое, как этот поток в ущелье... Если пойдешь к истоку, чтобы посмотреть, какой он в самом начале, только изведешь себя напрасно: однажды пробившийся родник, слившись с другими, растворился в них, и все это поглотило море! То, что течет сейчас, другой поток, не тот, что был вчера, ты не знаешь его и не твой он совсем!.. Лучше усни, усни... Тропа, на которую ты хочешь вернуться,— не твоя тропа. Будь она твоей, ты бы не сошел с нее... Вспомни о своей жене, детях, о матери и проживи, что тебе отпущено, как положено, по чести, по-абхазски...»

«Лада, милая Лада! — спрашивала другая половина сердца.— Было ли что-нибудь на этом свете, не связанное с твоим именем? Безразлично ли нам наше прошлое? Ничего не было?.. А молодость, счастье, любовь — этого тоже не было?!»

«Ты сумасшедший!— звучал в ответ голос Лады.— Глупый ты, Алоу!»

Он звал, этот голос, удивленный и радостный...

И я написал ей письмо. Просто так, не надеясь на ответ, и прошлое вернуть тоже не надеясь... А потом мучительно ждал ответа. Долго ждал. Задергал нашего почтальона. Допит до того, что он сам, едва завидев меня, кричал издалека: «Нет сегодня тебе письма!»

И я растерянно улыбался, ловя на себе любопытные взгляды.

А потом он, наш сельский почтальон, пришел прямо домой ко мне, вернее, я перехватил его почти у самых ворот. Хорошо, что перехватил! Вручил бы он письмо Наре — и неизвестно, чем бы это кончилось...

Спрятал я свою тайну в карман и пошел прочь к неудовольствию почтальона, которому очень хотелось почесать язык, а заодно узнать — от кого оно, такое долгожданное письмо!

На кухне — жена, на дворе — дети, в гостиной — свояченица, на веранде — мать... Нашел я все же место за скотным сараем и распечатал конверт.

«Что вдруг заставило тебя, Алоу, вспомнить обо мне? — писала Лада. — Твое долгое (не то слово) молчание я поняла правильно: ты устроил свою жизнь без меня. И я рада была этому. Я уверена, что ты счастлив. В прошлом году была в Сухуми... Но не дала тебе знать, думала, так лучше. И сейчас так думаю! Зачем же тогда отвечаю на твое письмо?.. Не знаю... Больше не пиши, Алоу! Не нужно...»

Вот так... не нужно и все — точка!

Но какой-то чертенок вертелся подле меня, то забегая вперед, то наступая на пятки, он нашептывал мне, что письмам доверять нельзя, слова на бумаге — не живые слова, нужно увидеться, нужно увидеться, увидеться!..

Да вот и предлог есть — почки побаливают, почему бы не поехать на лечение? Что, сейчас не болят? Так ведь болели же и могут заболеть снова! К тому же зима на дворе, делать в деревне нечего — езжай и лечись, то ли от почек, то ли от боли в сердце, кто там разберет!..

И я собрался в дорогу. Перед самым уходом долго стоял перед зеркалом. Прихорашивался, как женщина. В зеркале на меня смотрел мужчина средних лет, видный, только волосы уже поседели и поредели, тяготила меня эта седина, и в утешение себе я пробормотал: «Что лета, если душой не стар!..» Любим мы обманываться насчет возраста нашей души: даем двадцать, когда ей давно за сорок, и взваливаем на нее тяжесть, которая уж не под силу...

Вышел я на шоссе и встал в раздумье. Машины пролетают мимо, а я не останавливаю их. Дома сказал, что побуду несколько дней в Сухуми, проконсультируюсь со знакомым врачом насчет почек, а если посоветует, то возьму направление в какой-нибудь санаторий. К этому врачу я и раньше наведывался, Нара об этом знала. Но теперь словно заподозрила что-то, не понравилась ей моя затея. Может, потому, что последнее время я не жаловался на боли и чувствовал себя хорошо...

Машины проносились мимо, а я стоял, понурив голову. Решив наконец, что отступать некуда, я забрался в кабину грузовика. Шофер оказался словоохотливым. Увидев, что я не в духе, спросил весело:

—  От жены к теще или от тещи к жене?

—  К теще и жене,— ответил я.

—  А, теперь все понятно! — улыбнулся шофер заговорщицки.— Надо же, думаю, отчего он такой убитый... Я-то уже покончил с ними!

Я решил, что у шофера жена и теща умерли, и сказал то, что обычно говорят в таких случаях:

—  Дай бог, чтобы ты не ушел туда, пока они не вернутся!

—  Дай бог, чтобы мы не пошли туда, пока не вернется теща,— ответил он, тем самым давая понять, что тещи действительно нет в живых.— Но что касается моей пустоголовой жены, понимаешь, завела такую моду — чуть обидится и сразу бежит к себе домой!..

—  Наверно, едешь за ней?

—  Пока подожду!— усмехнулся он.— Недалеко — пешком придет, если надумает... Хотя может и не прийти. Не должна, если у нее есть совесть!

—  А дети у вас есть? — поинтересовался я.

Он посмотрел на меня удивленно:

—  Эх, были бы дети, разве я позволил бы ей!.. Я бы ее усадил на веранде моего дома и кормил бы мозгами, как самого почетного гостя. Птичье молоко — и то бы достал!..          

—  Брось ты!— сказал я.— Если всех жён, у которых дети, кормить мозгами...

—  Зачем всех?— он стукнул волосатым кулаком по баранке руля.— При чем здесь другие! Я о себе говорю! Хотя бы одного-единственного ребенка, господи!

И он умолк. Я тоже молчал, изредка поглядывая на него.

—  Мужчина,— неожиданно переключился он после долгого молчания,— тот, кто не уважает женщину, не мужчина... Он самого себя не уважает! Иной, оставив дома кучу детей, бегает за чужой женой, я этого не понимаю! Если ты муж, так будь мужем!

Я прикрыл глаза. Он еще долго распространялся на эту тему, а я не слушал его. Я думал о своем — о детях, о больной маме, о завтрашнем дне, полном неизвестности... Обрывочно, вразброс проходили передо мной какие-то картины, не складываясь в одно целое, осознанное. Теперь мне казалось, я всегда ждал чего-то, каких-то перемен, может быть, решающего поворота в жизни, и разве не об этом мечтал я еще в юности? Разве только о полевых работах думал я днями и ночами?.. Зачем же я, как старый ворон, застрявший в колючках, столько лет преграждал путь молодым и сильным? Это ли было моим уделом, моей судьбой? Как Лазба Лагустан...

Сейчас-то все позади, я отошел в сторону, успел отойти, пока не надоел всем окончательно! Как дерево, с которого собрали плоды, я выпрямил ветви и стал легким, стройным... И должен был бы успокоиться, пожить со своей семьей, почти забытой семьей! Куда же несет меня так стремительно, непоседу?..

—  Так куда ты, земляк? — Это уже голос шофера. Видно, позабыл парень, болтая без умолку, с чего начал разговор.

—  Разве я не говорил?

—  К теще и жене! — вспомнил он.

—  Нет,— сказал я,— от жены и тещи...

—  А! — сказал он. — Это другое дело...

—  В аэропорт,— сказал я.— Мне нужно в аэропорт.

Он посмотрел на меня насмешливо. Ему, видно, показалось, что я спасаюсь бегством, готов бежать за тридевять земель от жены и от тещи.

—  «Все самолеты мои улетели!..» — пропел он.

В аэропорту действительно все самолеты мои улетели. И слова из песни стали реальностью. К тому же эта проклятая строчка крепко засела мне в голову. Бормоча ее, я вспомнил и следующую — «ушли все мои поезда...».

Потолкавшись в аэропорту, я поехал на железнодорожный вокзал.

Как ты догадываешься, для меня лучше было бы, если бы сбылась и вторая строчка — насчет поездов... Но в кассе я купил билет и отправился в путь, к Ладе. К Ладе, которая не ждала меня, женщине, потерянной для меня давно...

Зачем же, скажешь ты, если она не ждет меня, если я ее давно потерял, а дома, милостью божьей, жена, дети, все прекрасно? Эх, дорогой, кто знает, что у человека на душе!.. Вот не открылся бы я тебе, случайному попутчику, кому бы тогда? У каждого из нас есть такое, чего не расскажешь даже самому близкому человеку! У каждого своя тайна, и каждый молчит о ней: присыпал ее золой и ходит как ни в чем не бывало, смеется, песни поет, а если вглядеться, то его боль похлеще твоей, ты еще подлежишь лечению, а он уже неизлечим, изнутри съела боль, которую он старательно прятал!

Недаром говорят, пока спрячешь заразу, она у тебя мать унесет... Но зачем я о ком-то? О себе скажу, о себе. И здесь я должен коснуться моих отношений с женой, с Нарой... Видишь ли, до сих пор, стараясь уйти от этого, я упоминал ее вскользь, будто и не о жене говорил, видно, зря — иначе разве объяснишь все?.. Если я скажу, что она была плохой женой, из тех, которых называют у нас красными змеями, даже бог не простит мне этого! Она хороший человек, заботливая жена и мать, но. понимаешь, наше счастье было каким-то половинчатым, ущербным... Не роди она мне сразу ребенка, я, пожалуй, да что я — мы оба повели бы дело к разрыву!

И, может быть, разошлись бы спокойно или неспокойно, как жена того шофера, помнишь, она чуть что — бежит к себе домой...

Убежала бы так Нара, я бы кинулся в другую сторону — к Ладе! Я бы схватил эту звезду с неба, мне предназначенную,— и был таков!.. Но у нас с Нарой родился ребенок, потом второй, третий — чудесные дети, и только в этом было наше счастье, на этом держался мир между нами!

А потом... Потом появилась Макачаа, чуть не разрушив все. Чтоб ей пусто было, этой женщине. Она уже к тому времени побывала замужем, и, надо сказать, была красива — мужчины к ней так и липли. Пожалуй, один я не обращал на нее внимания, когда она, быстрая, с горящими глазами, появлялась на веранде сельсовета, наслаждаясь своим успехом, принимая, как царица, все эти вздохи и восторги. Но кто знает, что можно ждать от женщины, особенно такой, как Макачаа!..

Она, чертовка, решила взяться за меня, бог свидетель, против моей воли, без всякого повода с моей стороны!

И родился слух, нет, не слух, всего лишь слушок... Но он рос неудержимо и пошел гулять от дома к дому, пока не ввалился в наш с Нарой...

Что же было до этого? Была встреча на шоссе, на ночном шоссе, после одного затянувшегося совещания в районном центре и обильного ужина, когда мой приятель остался ночевать у гостеприимного хозяина, а я пошел ловить попутную машину... Вот тут я неожиданно встретился с Макачаа. Уж не помню, где она была и почему так поздно возвращалась домой...

—  Говорят, у того, кто не любит мяту, она вырастает в носу!— заявила она, намекая на мое безразличие к ней и давая понять, что от судьбы не уйдешь...

—  Извини,— сказал я.— У меня нет времени даже на тех, кто добр ко мне...

—  А я, значит, не добра?

—  Я не знал...

—  Ты занятой человек, Алоу, конечно, откуда у тебя время навещать тех, кто ждет тебя! — улыбнулась она насмешливо, чтоб ее имя не произносили во веки!

—  Макачаа,— ответил я,— те, кто хочет видеть меня, знают, где меня искать, и находят, разве не так?

—  Еще бы!— ответила она тотчас.— Кто хочет — найдет!

Я понял, куда она гнет, но прикинулся дурачком. Она же глянула на меня холодно, словно забыла о моем присутствии, и это — странно! — разозлило меня.

—  Знаешь, что я тебе скажу, Макачаа!— Я шагнул к ней, но она жестом остановила меня.

—  Я имею имя, Алоу,— нахмурясь, сказала она.— Вот так-то, уважаемый!..

И я произнес ее имя. Впервые. По-разному можно произнести: безразлично, мягко, раняще... Я, видимо, произнес нежно, будто имя ее — самая лучшая песня, какую когда-либо слышали мои уши. Когда мужчина нежен, теплеет и сердце женщины. Я это понял по ее взгляду. Ласковому, долгому... И вдруг я увидел по-настоящему ее красоту и удивился, что до сих пор не влюблен в нее, как все другие в нашем сельсовете!

Потом были шутки, смех, намеки... И дорога до Лазтоу на попутной машине. Но от Лазтоу до нас еще три километра. Пешком в глухую ночь. Это знали и я, и она. Выйдя из машины, мы ушли в эту темень с легкой душой...

Мы шли рядом, и я слышал ее дыхание, ловил ее взгляд.

—  У того, кто не любит мяту, она вырастает в носу!— засмеялась она, прижимаясь ко мне.— Что же ты так оплошал, Алоу?..

Я знал, что это надо понимать наоборот: желанен я ей, рада она нашей встрече, готова на все для меня...

Темная ночь укрыла нас и нашу тайну, о которой мы должны были молчать, чтобы избежать позора.

Солнце уже было высоко, когда я появился дома. Вид у меня был не из лучших, и Нара сразу почувствовала недоброе.

Я вымученно улыбнулся и сказал ей, что совещание прошло нормально, немного поругали — и все, но Нара покачала головой:

—  Нет, Алоу, случилось что-то неприятное... Где ты был, что задержало тебя?

Я объяснил, что совещание закончилось, когда стемнело, и, не найдя попутной машины, я остался ночевать у одного товарища...

Я лгал, и Нара не поверила мне, но допрашивать не стала, только улыбнулась грустно.

Вот так я попал в «капкан Макачаа». Это выражение было распространено в деревне. Кто-то придумал и пустил по свету... «Капкан Макачаа»!

Трудно брать грех на душу, может, никого она не заставляла лезть в капкан, но людям рот не закроешь, как реку в пору разлива не перегородишь валунами...

Не знаю, выдала ли она сама нашу тайну, но слух пополз — и темная ночь нас не спасла. Вот тогда-то и вспыхнул огонь в нашем доме... Я хотел погасить его сразу, попытался убедить Нару, что эта женщина так же далека от меня, как один берег моря от другого, что все это — сплетня, пущенная с единственной целью — поссорить нас! И мне поначалу удалось успокоить жену, но через несколько дней ссора повторилась, и на этот раз мир был разрушен окончательно.

Нара стала есть меня поедом. И чем больше она старалась, тем чаще я уходил из дома к этой женщине, назло собственной жене — ведь не любил же я эту Макачаа, не сходил же с ума по ней!

Не знаю, чем бы это кончилось, но бог вступился: парень гораздо моложе меня неожиданно для всех взял Макачаа в жены. Хороший парень, единственный сын у отца и матери!

В день их свадьбы глубоко и свободно вздохнула моя жена и сменила гнев на милость. Но мое сердце от этого не потеплело. Не потянулось к Наре. Жена была мне уже безразлична...

Тогда-то и попались письма Лады...

«К Ладе! К Ладе! К Ладе!» — слышал я голос своего сердца.

И вот я стою у ее двери. Долго не решался нажать кнопку звонка, а когда нажал — прикоснулся едва — он зазвонил, словно выстрел в тишине, так мне показалось... И открылась дверь — лучше бы она не открывалась! В пестрой пижаме, в шлепанцах, передо мной стоял рослый мужчина, молодой и красивый.

—  Слушаю тебя, товарищ,— сказал он мне, глухонемому,— кого ищешь?

«Товарищ»!.. Дай бог тебе добра, усмехнулся я в душе, как быстро ты меня принял в товарищи! А сам-то ты кто, откуда взялся здесь, в квартире моей Лады?!

Видимо, что в душе, то и в глазах: он нахмурился.

—  Здесь... Петровы не живут?— торопливо спросил я, назвав первую пришедшую в голову фамилию.

—  Петровы, говоришь?.. Лада! — крикнул он, и мое сердце провалилось в пропасть, и мне захотелось бежать, бежать, бежать, как мальчишке, но я остался на месте. Стоял, опустив голову, словно приговоренный...

—  Здесь с такой фамилией никто не живет,— услышал я знакомый родной голос.— Может быть...

Из-за плеча мужчины высунула голову Лада. Наши взгляды встретились на мгновение, и я слова не мог вымолвить, а она сделала вид, что не узнает меня. Прижавшись к мужу, сказала спокойно:

—  Может быть... на самом последнем этаже живут Петровы? Игорь, как фамилия Ивана Александровича, не Петров?..

На меня она не смотрела.

—  Не знаю,— сказал Игорь,— ты поднимись, товарищ, на шестой, лифт работает...

—  Спасибо, извините,— сказал я. Но не уходил. И этот Игорь, удивленный моим поведением, пялил на меня глаза. Наверно, в этот миг мы были похожи на двух баранов, когда они рассматривают друг друга...

И раздался плач ребенка. Лада с ласковым возгласом исчезла в глубине квартиры, а я, словно раненый дикий кабан, кинулся вниз по лестнице, в сторону, противоположную той, куда показывал Игорь...

Сергей терпеливо и внимательно слушал долгий рассказ Алоу, но теперь его клонило ко сну. Алоу заметил это и умолк. «Наверно, скучно ему,— подумал он,— скучно слушать про чужие печали, у него и свои найдутся... Но хорошо, если мой рассказ ему напомнил что-то, вынул из памяти забытое! И если осудит себя, как я, пусть осудит... Я ведь и говорил для того, чтобы осудить себя! Поправить нельзя, но осудить можно... Только это нам и осталось!..»
Двое в купе молчали. По заснеженным равнинам мчался поезд, оглашая темную ночь долгими гудками.

________________

 
*  Баба — ласковое обращение.


(Печатается по изданию: Н. Квициниа. Праздник. Повести и рассказы. Москва, 1988. С. 74-113.)

(OCR — Абхазская интернет-библиотека.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика