Николай Квициниа

Об авторе

Квициниа Николай Тарасович
(13.III.1938, с. Атара, Очамчырский р-н)
Абх. поэт, прозаик, публицист, переводчик. Чл. СП СССР, СП Абх. Учился в Атарской и Сух. абх. СШ. Окончил СГПУ (1959), филол. ф-т СГПИ (1964), Лит. ин-т им. А.М. Горького в г. М. С начала 60-х гг. работал диктором Абх. радио. С 1984 К. – гл. ред. ж. «Алашара», затем – пред. СП Абх. Печатается с 1955. Произв. К. публиковались в ж. «Алашара», «Аҟəа-Сухум», «Абаза», газ. «Аԥсны ҟаԥшь», «Аԥсны», «Советская Абхазия», «Республика Абхазия», «Еҵәаџьаа», «Литературная газета», лит. сб. «Ерцаху», в сб. сев.-кавк. писателей «Война длиной в жизнь» (М., 2007). К. – автор более 20 сб. стихов, поэм, рассказов, повестей, романов, афоризмов. Писателем были также изданы две книги «Афоризмов». Он является автором многих рассказов: «Зимняя клубника», «Апипо», «Огонь очага», «Воспоминания Каласы», «Непослушный», «Поручение», «Смерть Разана», «Слезы в праздник», «Акуна Матата»; повестей: «Тень прошедших дней», «В разгаре лета», «Пробуждение», «Порог», «Праздник»; романов: «Когда слепой стал зрячим», «Неминуемая кровь», «Жара и холод», «Ураган» и др. Перевёл на абх. яз. ряд произв. русских, украинских, груз., армянских, адыг., абазинских и др. поэтов и прозаиков, в т. ч.: стихи А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, А. А. Блока, И. П. Котляревского, К. М. Симонова, Р. И. Рождественского, А. А. Вознесенского, И. Г. Чавчавадзе, Г. В. Табидзе, И. В. Абашидзе, С. Б. Капутикян, Э. Межелайтиса, К. Ш. Кулиева, Р. Г. Гамзатова, Ш. С. Акобия, Н. Ю. Куёка, М. Чикатуева, Х. Б. Байрамуковой и др.; повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», И. С. Тургенева «Первая любовь», И. А. Бунина «Митина любовь», Г. Маркеса «История одного объявленного убийства», отрывок из поэмы А. С. Исаакяна «Абул Ала Маари», главы из «Давитиани» Д. Г. Гурамишвили, рассказ Н. В. Думбадзе «Дидро» и др.
(В. А. Бигуаа / Абхазский биографический словарь. 2015.)





Николай Квициниа

В разгар лета

Повесть

Доктор сельскохозяйственных наук Кадыр Арсанович Абухба проснулся рано. Только-только рассвело. Небо было чистым, и это обрадовало его. Кадыр Арсанович бывал в родительском доме редко, и хотелось ему, чтобы дожди и слякоть не омрачали этих счастливых минут. Хорошо утром пройтись по саду, поговорить с деревьями — ровесниками отца. Многое помнят эти старые фруктовые деревья, но многое и забыли... Да и уход за ними уже не тот; младший брат Сузар целыми днями пропадает в школе, он учитель. И жена его тоже учительница. Все на старой матери держится...

Построить бы рядом домик, перебраться из города в село, развести скот, посадить деревья, заняться виноградарством... Кадыр любил землю, он физически ощущал ее тепло, ее доброту. Много земель на белом свете, но такого благодатного уголка, как этот, не найдешь нигде!

Стоял один из последних дней осени. Словно что-то ненужное сбрасывали деревья желтые листья и налегке тянулись распахнутому небу. Двор был убран заботливыми руками матери, как городская квартира хорошей хозяйки. Рядом с большой оголенной уже яблоней в конце сада стояла хурма. На ее макушке еще оставались плоды, еще румянились на солнце.

Все здесь напоминало о прошлом, о тех невозвратных днях детства, когда отец, в ту пору молодой и сильный, создавал этот сад, удобрял фруктовые деревья, бетонировал водосток, ограждал свое детище колючим кустарником.

Младший брат Сузар строит сейчас себе двухэтажное здание, ворота железные ладит. Не хочет младший брат Сузар жить хуже других в деревне, но дела у него идут медленно, времени не хватает. А Кадыру кажется, что не хватает Сузару рук и хватки отца. И грустно Кадыру смотреть на старые деревья, с которых раньше собирали тонны плодов, деревья — калеки. Многие ольховые уже упали, погибли вместе с виноградными лозами, что вились по ним. Это потому, что ветра стали сильнее. Вырубили леса в округе — вот и нет ветрам преграды!

Так считали односельчане, так думал и Кадыр. Но если быть точным до конца, не в одних ветрах дело: стареет дерево, как человек, и нужна молодая поросль. Хлопот, правда, много с этой молодой порослью, не каждый захочет возиться. Вот Сузар и не захотел. Не ленивый человек Сузар, но рассудил так: зачем сажать и растить молодые ольховые деревья и пускать по ним виноградную лозу, когда можно посадить другой сорт винограда, не вьющийся по дереву, колышки и проволока — вот и вся недолга! И не надо лезть на верхушки деревьев с тяжелой корзиной у пояса, и урожай побольше!

Но и этот сорт винограда показал Сузару, что не бывает легкой работы, если имеешь дело с лозой.

Лелеять надо ее, как младенца, корчевать, лечить, словом, без конца заботиться о ней! Откуда у Сузара столько свободного времени? В первый год почти ничего не удалось сделать, на второй год не смог своевременно полечить лозу, на третий — рассердился, выкорчевал с корнем весь виноград и выбросил в овраг.

«Чего ради убиваться? Если нужно, вино найдется и в магазине!» — утешил он себя. Себя-то он утешил, но на этом и кончилось прославленное вино его отца!

Ничего не сказал брату Кадыр, не попрекнул, да и как он мог попрекнуть, если сам стал гостем в отцовском доме?

«Хоть бы колодец не засыпали!» — подумал он, проходя осенним садом. Скоро должны провести водопровод к каждому двору и тогда прощай отцовский колодец! Сузар уже обмолвился на этот счет. Что ж, сначала разобрали старый отцовский дом, теперь очередь за колодцем. А зачем, собственно, понадобилось убирать отцовский дом? Стоял он крепко. Две комнаты, зал, камин. И кровля была заменена всего шесть лет назад. В пристройке за домом стояли винные бочки отца. Они до сих пор стоят, но пустые, гулкие... Удивительно, что Сузар не сбыл их кому-нибудь за ненадобностью! Продаст попозже... Он избавился бы и от винных кувшинов,
которые зарыты в землю отцом, да молодая супруга брата отстояла их, приспособив для солений разных, не дала зарасти тропинке... И кукурузный амбар не набит доверху, как бывало прежде.

Так, думая о своем, Кадыр миновал сад, незаметно пришел к роднику. Этот родник был в самом конце усадьбы, и в осеннюю распутицу тяжело было подниматься с водой к дому, поэтому Арсана вырыл колодец. И не прогадал: вода в колодце была такой же чистой и холодной, как в роднике. И соседи стали забывать дорогу к роднику. Теперь и дорогу к колодцу забудут, кран прямо в доме удобней, что и говорить, но какая разница между водой, подаваемой краном, и родниковой, из глубин земли!

Умывшись, Кадыр долго стоял в овраге. Желтый склон и голубое небо. И тишина. Почти безмолвие. Вспомнилось Кадыру, как в давние времена они с братом бегали в этот овраг с кувшинами в руках. Наполнив их студеной водой, они не торопились назад. Рвали сочные ягоды, царапая руки о колючки, и продирались дальше, к каштанам... Только заслышав грозный голос отца, они нехотя брели домой. А уж если уходили в лес с маленькими топориками, то пиши пропало — до захода солнца, аукая и перекликаясь, возились они в лесу, примыкающему к оврагу.

Кадыру показалось, что и сейчас окликает его маленький Сузар с другого конца оврага, и неясная, необъяснимая тревога завладела душой Кадыра.

«Пошаливает сердце, и надо ложиться в больницу»,— думал он, с трудом выбираясь из оврага. А что останется от него, Кадыра, случись непоправимое? Останется городская квартира холостяка, набитая книгами, как ущелье камнями. Книги, книги, книги... на подоконниках, на столе, в гостиной, на кухне, в коридоре. Еще студентом он начал собирать их, покупал на последние гроши... Сколько блестящих имен, корифеев от науки о земле: Болотов, Буссенго, Либих, Бёрбанк, Докучаев, Прянишников, Вавилов, Мичурин!

«Книги выселят тебя из собственной квартиры!» — шутили друзья.

Метров через пятьдесят Кадыр остановился — зашлось сердце. А когда-то он бегом брал этот склон с полным кувшином на плече.

Что же делают годы с человеком, как быстро лишают всего!

Сейчас, на склоне лет, Кадыр Арсанович Абухба, доктор наук, известный ученый, всеми уважаемый человек, чувствовал себя глубоко несчастным. У него не было сына. Нет сына — нет будущего. И случись непоправимое, останется городская квартира, набитая книгами, как ущелье камнями.

Наверное, поэтому его так тянет сюда, на этот заветный клочок земли, где благодаря младшему брату Сузару жив еще отцовский корень. Раз в году, как бы он не бывал занят, он приезжал сюда, на сбор урожая. И пусть его лепта в осеннюю страду невелика, но все же он не сидел сложа руки, особенно когда попадал во двор Мамсыра. У соседа Мамсыра, товарища отца, много винограда, почти столько же, сколько было у покойного Арсана, а работников мало. Двое сыновей погибли на войне, а третий, непутевый,— в бегах.

Этот молодой человек — да не так уж он молод — поначалу устроился на работу в Очамчире, потом перебрался в Дранду, заведовал приемным пунктом. Что он там принимал, одному богу известно, и вскоре очутился в Сухуми, в какой-то конторе.

Когда этот парень, Алыксой его зовут, приезжал домой, Мамсыр сажал его перед собой и часами вдалбливал сыну, что место его — у родного очага. А этот Алыкса, блудный сын, не говорил ни да, ни нет. «Посмотрим, что там будет»,— изрекал он и надолго исчезал из дому.

Мамсыр со своей старухой с дороги глаз не сводили, поджидая сынка, а он, вернувшись однажды вечером, заявил, что теперь его перевели в Гагру.

—    А теперь катись в Сочи,— горько сказал Мамсыр,— от Гагры рукой подать!

И словно забыл о сыне.

Успокоился старый Мамсыр, примирился с неизбежным, но не хотелось ему к концу жизни своей быть хуже других на селе, и поэтому по мере сил тянул хозяйство, не пренебрегая помощью соседей и случайных людей.

Вот и вчера Мамсыр допоздна давил виноград и Кадыр помогал ему. Помогал он Мамсыру и вспоминал отца. И казалось ему, что не с Мамсыром, а с отцом они давят виноград под огромным черным небом, усыпанным звездами.

Небо! Вот чего не хватает Кадыру, вот что украдено временем у него. Сначала служба на ответственных постах не давала поднять головы, хотя он был тогда еще молод. Потом... Неизвестно, куда бы завела Кадыра Абухба крутая служебная лестница, если б не русский профессор Иван Алексеевич Дудин.

Приехал однажды в гости к своему бывшему ученику Иван Алексеевич и, оглядевшись, расстроился. А потом был у него с Кадыром серьезный разговор, после которого Кадыр ушел со службы, целиком посвятив себя науке. Писались статьи, складывались в книги, проводились симпозиумы, приходили бандероли и письма со всех концов страны и даже из-за рубежа, и снова некогда было голову поднять, чтобы взглянуть на небо своего детства! На то самое небо, под которым он ходил в сельскую школу, полуголодный и оборванный. Долгих четыре года он рос без отца — Арсана был на войне. И старший брат Киасоу тоже дрался с врагом.

Кадыр помнит, как убивалась мать, как страдало ее сердце, полное страшных предчувствий.

«Я видела Киасоу, он стоял на том берегу реки, но не вошел в воду!»

И она не могла сдержать рыданий.

«Если уж случиться беде,— причитала она,— пусть это коснется отца, господи, верни мне сына живым!..»

Не нравилось это Кадыру. Почему бог должен решать судьбу отца и брата? Почему матери надо выбирать между мужем и сыном?..

Бедный, милый Киасоу! Не спасла его молитва матери. И никто теперь не знает, где его могила, на каком из страшных полей войны.

Искалеченным вернулся домой Арсана. Вернулся, чтобы через полгода всего лечь в землю за железной оградой фамильного кладбища.

Кадыр провел рукой по холодным железным прутьям. Постоял в глубоком раздумье. Как тихо вокруг. Урожай убран, к зиме готовы, делать нечего. А Кадыру пора ехать в Сухуми, но не может же он уйти, не попрощавшись с родными и соседями... И он пошел к колодцу.

У колодца всегда стояло ведро. Кадыр набрал воду и тут заметил Мамсыра. Он шел, держа в каждой руке по ведру.

—    О, с добрым утром, дорогой!— громко крикнул Мамсыр издалека. У него была такая привычка — разговаривать во весь голос, как в лесу,— Сегодня уезжаешь, да?

—    Сегодня,— ответил Кадыр,— прямо сейчас.

—    Не получится! — засмеялся старик.— Какая мать отпустит сына, не накормив, да и Мамсыр, беспокойный старик, не отпустит своего помощника, не угостив молодым вином!

—    Как себя чувствуете? — вежливо поинтересовался Кадыр.— Нога не болит?

—    Болит!— весело крикнул Мамсыр, хотя стоял в двух шагах.— Но кто заметит? Недаром меня зовут неугомонным! Прожил восемьдесят лет и еще столько проживу, ты по сравнению со мной ребенок... Ну давай, лей воду в мои ведра, пока до вина дело не дошло!

—    Ехать мне надо,— сказал Кадыр, словно извиняясь,— так что в другой раз попробую вашего вина.

Мамсыр внимательно посмотрел в грустные глаза Кадыра и понял, что уговаривать бесполезно.

—    Невеселые дела, а? — неожиданно тихо спросил старик.

—    Могли бы быть лучше!— улыбнулся Кадыр.

—    Станут лучше,— пообещал Мамсыр, поднимая полные ведра,— ты только не вешай носа, сынок!..

Мамсыр понес ведра по косогору, но вдруг остановился.

—    А что, у себя, там, в Сухуми, ездишь на велосипеде?— неожиданно спросил он.

Кадыр растерялся:

—    На велосипеде, я?!

—    Забыл, как по нашим ухабам гонял?— ухмыльнулся Мамсыр.— Большой был велосипед, теперь таких нет... Как его звали-то?

—    «Диамант»,— улыбнулся Кадыр.

—    Ну да, «Дималт»! Весь в никеле... Красавец!— во всю глотку крикнул Мамаыр.— Звонок, как колокол! Мы с Арсаной уши затыкали!

—    Ну и память у вас! — тепло сказал Кадыр.

—    Не жалуюсь, сынок! — И Мамсыр, что-то напевая в усы, побрел вверх по косогору, расплескивая воду из полных ведер.

А Кадыр, минуя большак, по короткой тропе двинулся к центру села.

Что ни говори, а изменился центр села неузнаваемо. Широкий автобусный круг, новый магазин, новое здание правления колхоза. И новая столовая, чем-то напоминающая казарму, наглухо закрытая по случаю воскресенья. И школа тоже была новая, но рядом сохранилось старое строение. Оно-то и привело сюда Кадыра.

Он стоял, прислонившись к ограде, под сосной, которую знал еще ребенком, и смотрел на школьный двор. Смотрел с любовью и нежностью. Хорошо, что не разобрали старую школу! Многие ведь живы из тех, кто учился в ней, и когда-нибудь придут к своему истоку, как вот сейчас Кадыр... Здесь так легко вспоминается детство. Оно, это детство, было почти нагое, напуганное страшной войной, но все-таки счастливое, неповторимое. Потому что ему, детству, мир всегда кажется светлым, и тяжесть не в тяжесть, только раскрой крылья — и лети в неведомую даль!..

Высокий худой парень и двое девчонок, ожидавшие автобус, без конца пересмеивались, о чем-то болтая. Они ни разу даже не взглянули на Кадыра, пожилого, уже седеющего человека, стоявшего под раскидистой сосной. Видно было, что они не знают доктора наук Кадыра Абухба, сына Арсана, хотя и односельчане. Кадыру это показалось обидным, но он тут же рассмеялся: родились-то они наверняка после того, как его, Кадыра, в этом селе и след простыл! За что же их винить? А вон те две женщины в траурной одежде, скорее которая постарше, похоже, узнали его. Поглядывают, да, видно, подойти стесняются...

Чтобы не смущать их, Кадыр прошел немного в сторону, к магазину. Шла торговля, в дверях исчезали и появлялись люди...

А это кто такой? Низенький, плотный и сердитый? Чего это он размахался руками на мальчика лет десяти, готового вот-вот разреветься?.. Да это же Санарда! Кокоба Санарда, известный ворчун.

Заметив Кадыра, Санарда остановился и, обращаясь к мальчику, грубым низким голосом сказал:

—    Смотри, какой гость к нам пожаловал!.. А ты мне душу изводишь со своими безделушками, ну-ка замолчи!

—    Здравствуй, Санарда! — улыбнулся Кадыр,— А что с парнем? Твой?

—    Что с ним!.. Голову морочит, шалопай,— ответил Санарда, прижимая к груди сверток с гвоздями.

Мальчик, остановившись поодаль, исподлобья поглядывал на Кадыра.

—    Все-таки что с ним?— допытывался Кадыр.

—    А!.. Купи, говорит, велосипед.

—    Велосипед?!

—    А что ты так удивился, дорогой Кадыр?— Санарда пожал плечами.— Сейчас каждый сопляк имеет велосипед! А то и два...

—    Конечно, конечно, чему удивляться!..

—    Вот и я говорю, одни велосипеды кругом!

—    Что же здесь плохого,— откликнулся Кадыр.— Дети!

—    Плохого нет, но и хорошего мало!— возразил Санарда.— Потому что и машин развелось, будь здоров! Мотоциклы, грузовики, такси, трактора... только танков еще нет! Как видишь, есть кому давить велосипедистов этих!

Мальчик взглянул на отца. «Темный ты... И жадный!»— говорил его взгляд. Но Санарда по глазам читать не умел. Он вообще не умел читать. Только еще плотней прижал к груди кулек е гвоздями.

—    Если кататься с умом, ничего не случится, так ведь? — сказал Кадыр, обращаясь к мальчику. И улыбнулся ему чуть грустно.

Мальчик не ответил, потупил глаза. А Санарда мотнул своей бычьей головой:

—    Какой там ум!.. Откуда знать человеку, с какой стороны мчится к нему несчастье? Вот ребенок Хики... Купила она ему велосипед дней десять назад. Пристал, как же! Дышать не давал, вынь да положь! Что оставалось делать бедной женщине? А он тут же помчался и вот здесь, на этом самом месте, врезался в трактор! Голову разбил, но живой... Повезло Хике, бог пожалел. А угоди под трактор, закатилось бы для нее солнце! Вот так, дорогой Кадыр!

У мальчика на глазах заблестели слезы,

—    Санарда,— мягко сказал Кадыр,— Давай думать, что несчастье нас минует... Парень смышленый, учтет этот случай, смотреть будет в оба!

И Кадыр приблизился к мальчику. А тот, съежившись, отвернулся.

—    Как тебя зовут, парень?— спросил Кадыр и дотронулся ладонью до курчавой головы.

—    Абзагу,— ответил мальчик, все еще глядя в сторону.

Тогда Кадыр мягко взял его за подбородок, повернул лицом к себе.

—    Очень хочешь велосипед?

Мальчик не ответил.

—    Как ты учишься, Абзагу?

Тут встрепенулся Санарда, чуть кулек с гвоздями не выронил:

—    Насчет учебы не спрашивай, кто с ним сравнится! Одни пятерки, клянусь тебе! Если из нашего рода кто ученым станет, так это он, шалопай!.. Точно по твоей дорожке пойдет, Кадыр!

Кадыр рассмеялся, глядя на Санарду:

—    Выходит, заслужил Абзагу велосипед!

—    Так испортится же! — тут же нашелся Санарда.— Книги забросит, когда возьмет в руки такие «вожжи»!

—    У тебя лошадь есть, Абзагу? — спросил Кадыр.

—    Продали,— ответил мальчик с обидой.

—    Что же происходит, Санарда!— развел руками Кадыр.— Лошадь продали, велосипед не покупают... Обижаешь джигита, Санарда!

Абзагу впервые улыбнулся. Слова Кадыра вселяли какую-то надежду. Но Санарда мигом развеял даже эту призрачную надежду:

—    Разве мне сейчас до велосипеда! Дом строю, то гвоздей не хватает, то досок... Большой дом — большие затраты, дорогой Кадыр! Вот станет ученым человеком, тогда я ему не то что велосипед, машину куплю...

—    Тогда я сам себе куплю! — сказал Абзагу.

—    Вот видишь! — воскликнул Санарда, и непонятно было, похвала это или осуждение.

Кадыр молчал.

—    Послушай, Кадыр, — обратился к нему Санарда.— Заглянем ко мне, прошу тебя. Правда, строю дом, но рядом старый домишко-то еще стоит. И вино старое есть, отличное вино!

—    Спасибо, Санарда,— вежливо, но твердо ответил Кадыр, — Я спешу. Будьте счастливы!

Санарда не стал уговаривать. Видно, и приглашал, надеясь на отказ, вежливости ради.

Кадыр наблюдал, как они уходили. Санарда, семеня своими короткими ножками, сразу же пошел вперед. Сын, опустив голову, плелся за ним. И жалость к этому мальчугану наполнила сердце Кадыра. У товарищей Абзагу новенькие велосипеды, они мчатся друг за другом, как на велогонках, а у мальчишки и коня теперь нет. Продан любимый конь... Санарда прижимист, это ясно. Но и он, Кадыр, хорош! Купил бы этому мальчишке велосипед, не обиделся бы Санарда из-за этого. Хотя мог и обидеться — не нищий ведь!..

Из-за поворота, за которым скрылись Санарда и Абзагу, выскочила легковая машина и затормозила рядом с Кадыром. Председатель колхоза Ианква, огромный, как борец-тяжеловес, такой огромный, что трудно было понять, как он вмещается в легковушку, дружелюбно кивнул Кадыру и вышел к нему, едва протиснувшись между баранкой руля и сиденьем.

За ним вылез и Нахар, директор школы, щупленький, аккуратненький, и засмеялся тоненьким девичьим голоском неизвестно по какому поводу...

—    Молодцом держимся, молодцом! — сказал Ианква, здороваясь с Кадыром и приглашая его в машину.

Кадыр знал эту присказку председателя. «Молодцом держимся, молодцом!»— Ианква говорил к месту и не к месту, был ли он тамадой на затянувшемся банкете или делал обход в колхозной конюшне...

Сидя рядом с Нахаром на заднем сиденье, Кадыр смотрел в широкую спину председателя и думал о сельском клубе. О дряхлом полуразвалившемся клубе еще времен его детства, который до сей поры каким-то чудом держался на кривых ножках-столбах. На фоне новостроек он выглядел еще более уродливым, чем раньше. Стыдно было смотреть на него и гостям и хозяевам. Вчера вечером встречу с известным писателем перенесли в актовый зал новой школы, хотя на афише значился клуб.

Удивительно, что даже не собираются строить Дворец культуры, как в других селах! Если б собирались, кирпичи бы лежали или другой строительный материал...

Кадыра подмывало сказать обо всем этом прямо сейчас, вот в эту могучую спину председателя колхоза, но он колебался. Он слишком хорошо знал Ианкву еще по школе... Эта спина могла вынести все, кроме открытой критики. И вместо того, чтобы завести речь о клубе, Кадыр спросил Ианкву о другом:

—    Как поживает Санарда?

—    Санарда?..

Ианква ухмыльнулся и, входя в крутой поворот так, что у Кадыра чуть голова не отлетела, продолжил:

—    Держится молодцом! Дворец строит! Правда, Нахар, настоящий дворец строит наш Санарда?

Нахар тоненько хихикнул.

—    Если крестьянин не лентяй,— продолжал Ианква, выходя из крутого поворота тем же образом, и голова Кадыра снова чуть не отлетела, но уже в другую сторону,— если не лентяй, то может себе заработать и на хоромы и на машину в придачу.

—    И все же зачем ему дом размером с корабль? — снова хихикнул Нахар.

Но Кадыр уже не слушал. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

«Должен я был... Неужели пожалел свои копейки? Он так хотел велосипед!..» — упрекал себя Кадыр, и давняя история, связанная с велосипедом, всплывала в памяти, подробно, в деталях, будто приключилась не десятки лет назад, а вчера...



Сколько мне было тогда? Года на два больше, чем теперь Абзагу... Четырнадцать или пятнадцать. Младший брат Сузар бегал еще в коротких штанишках, а меня считали уже сложившимся молодым человеком, а может, мне это просто казалось...

Сам седлал лошадь, сам отправлялся на мельницу, сам возил дрова на скрипучей арбе. Сеял, пахал, собирал виноград, топтал сочные грозди в давильне, трудился на чайных плантациях.

Как вокруг острова одна вода, так вокруг нашего поселка одни чайные плантации — зеленое море. Ярко-зеленое. Поэтому каждое лето мы все, и старые, и молодые, парни и девушки, дети, прикрыв головы панамами от палящего солнца, копошились на этом зеленом ковре, наполняли и освобождали корзинки, ящики, а молодые побеги не убывали, подрастая за ночь, — и рук не хватало!

Я в сборе чая был ловок, как настоящие сборщицы. Да, есть в колхозе такие бригады, там одни женщины, которые годами делают одну и ту же работу — собирают чай. Я любил соревноваться с ними. Будь моя воля, разреши мне отец заниматься только чаем — полный световой день — я бы многих сборщиц обставил. Я не говорю, конечно, о тех, чьи портреты появлялись в газетах. Эти женщины творили чудеса, но ведь таких было всего несколько!

Чтобы помочь нашему колхозу в сборе чая, приезжали люди из других мест — из сел, где не культивировали чай, из райцентра. Особенно большую помощь нам оказывали ауасадзыхцы. Они у себя в селе выращивали табак, и то немного. Ауасадзых — это фруктовые сады.

Каждый второй лимон и мандарин из Ауасадзыха! Мы завидовали жителям этого села. Прогуливаются по садам, наслаждаясь морским воздухом, и никаких особых забот. Так во всяком случае нам казалось, и, наверно, потому мы считали их беззаботными и счастливыми, что их привозили целыми группами в знойные летние дни помогать нам. Мы забывали, сколько нужно труда и терпения, чтобы вырастить хороший табак, да и мандарины с лимонами сами не растут...

Нет, они не были бездельниками, эти загорелые ауасадзыхцы! Просто, когда у нас было дел невпроворот, а они свои дела уже заканчивали, то не садились точить лясы, а спешили к нам.

Но это я теперь так рассуждаю, а тогда смотрел на Ауасадзых, как на сказочную землю, где живут счастливые бездельники!

...В тот день мы были разбросаны по зеленому морю, как чайки. И в тот день нагрянула к нам помощь из Ауасадзыха — в основном молоденькие девушки. Они работали и пели, пели и работали. Каких только песен не знали эти девушки!

—    Смотрите-ка, люди добрые. — говорил наш бригадир Шагу. — Мы ждали сборщиц чая, a к нам приехали артисты. Что же, веселите нас, милые красавицы из Ауасадзыха! Но предупреждаю: лучшая из вас домой не вернется — лучший наш парень позаботится об этом...

Это им нравилось. Они отвечали, смеясь:

—    А у нас все лучшие!

—    И у нас хватает отличных парней! — гордо заявлял бригадир.

Вечером с пустой корзиной на плече я вернулся домой. Был я голоден и обрадовался, увидев, что мать уже готовит мамалыгу.

—    Не набрасывайся пока на фрукты! — предупредила она.— Не набрасывайся. Мамалыга почти готова. Спустись-ка сначала к роднику — освежишься и нам водички принесешь...

Устал я в тот день как черт, но матери отказать не посмел. Взял ведро и направился к роднику. Помню, Сузар возился с самодельным луком во дворе, но, заметив меня, тут увязался следом. Он всегда был рад сбегать со мной к роднику, потому что один боялся густых зарослей.

Дошли, я разделся до пояса, умылся студеной водой и вымыл ноги. Здесь, у родника, и в полдень-то прохладно, а к вечеру — тем более. Усталость как рукой сняло. Вот такой он, наш заветный родник! Дар, завещанный нам от дедов-прадедов.

Босой, с полным ведром вернулся я домой и не успел переодеться, как кто-то позвал из-за ворот. Было уже темно, но я различил идущих к нам людей. Когда же они вошли во двор, я узнал нашего бригадира Шагу. За ним, прижимаясь друг к другу, шли две девочки.

—    Добрый вечер вам, молодые люди! — с легкой усмешкой сказал бригадир, обращаясь ко мне и Сузару, к двум босоногим, в мокрых штанах.

—    Добро пожаловать, нан!— ответила за нас мать.

—    Двоих невесток привел тебе, Хамида! — пошутил Шагу. — Разом, без лишних хлопот...

—    Добро пожаловать, нан,— повторила мать, не реагируя на шутку,— Милости просим...

Я нагнулся, отвернул закатанные штанины и кое- как расчесался пятерней.

—    Просите или не просите, но мы уже здесь,— улыбнулся Шагу.— А хозяина разве нет дома?

—    Он на мельнице, скоро вернется...

—    Мне с Арсаной поговорить надо было бы, но не беда... Раз нет дома, что поделаешь! — Шагу помедлил, посмотрел на мать пристально и продолжил: — За этими девочками ты должна присмотреть, Хамида. Немного, несколько дней всего. Они наши помощницы из Ауасад- зыха. Маленькие, но удаленькие, как говорится, хорошо чай собирают. Я понимаю, Хамида, нелегко самой работать, да еще постояльцев кормить, поить, опекать... Но тебе, Хамида, еще и не то приходилось делать!

—    Сколько лишних слов ты сказал, Шагу! — ответила мать.— Что у нас есть, то и у них будет, какой тут разговор!.. Идите в дом, что мы у порога стоим! Прошу и тебя, Шагу!

—    Нет, я должен идти,— отказался Шагу,— Мне еще в приемный пункт надо заглянуть. Ты уж прости, Хамида, за лишние хлопоты, но общее дело требует... Решили мы не возить каждый вечер наших помощниц в Ауасадзых, утром ведь снова к нам, накладно — много времени и сил отнимает. Пусть лучше ауасадзыхцы поживут пока в наших домах. К тебе самых лучших привели! Ты уж извини, Хамида...

—    Неужели мы такие негостеприимные, Шагу? — перебила мать, задетая словами бригадира, — Почему ты так долго говоришь об этом, да еще извинения просишь!

Честное слово, будто какую-то скрягу уговариваешь... Останься и ты, поужинай с нами, повидайся с хозяином, отдохни!

Но бригадир отказался наотрез. Отпустив пару своих дежурных шуток о невестах и женихах, он ушел со двора.

Девочки смущенно молчали, не зная, как себя вести. Мы тоже чувствовали стеснение перед этими барышнями из Ауасадзыха.

—    Ну что, девочки, давайте знакомиться!— сказала наша мать.— Как тебя зовут?

—    Нара,— ответила по-абхазски черноглазая девочка.

—    А тебя?— мать обратилась к русоволосой, с большими серыми глазами.

—    Лана! — ответила за подругу Нара.

—    Лана?— удивилась мать.— А что это за имя? Никогда не слыхала...

—    Ну как сказать... это от Светланы. Светлана ее полное имя,— ответила Нара.— Мы все называем ее Ланой, а можно звать и Светой...

—    Ах, понятно, понятно!— улыбнулась мать.— И у нас живет по соседству одна девочка по имени Цвета... Очень приятно! Ну вот и познакомились мы с вами. А это мои сыновья — Кадыр и Сузар. Кадыр, помоги девочкам умыться! И все — за стол! Будем ужинать...

За столом я ощущал себя крайне неловко. Хоть и голоден был, а есть почему-то не хотелось. Встречаясь с пристальным взглядом серых глаз Ланы, я начинал ерзать на стуле, меня прошибал пот. А Нара украдкой улыбалась, глядя, как я давлюсь куском мамалыги. Я и раньше стеснялся чужих людей, но такого со мной еще никогда не бывало!

Хорошо, что мать подсела к нам, а то чего доброго я бы встал из-за стола, оставив своих гостей ужинать с Сузаром, которому все было все равно — он уплетал за обе щеки и сопел.

—    Да, этот малыш опередил всех вас!— похвалила его мать,— Смотрите, какой герой!

Сузар довольно улыбнулся, вытирая ладонью губы, перемазанные кислым молоком, и эта улыбка подействовала на меня ободряюще. Я посмотрел в упор на Лану. Она опустила глаза.

—    Цвета,— погладила ее по голове мать.— Ты и дома так кушаешь?

—    Как?— тихо спросила она.

—    Плохо, нан! Или тебе еда не нравится?

—    В гостях она стесняется,— ответила за подругу Нара. — Она вообще не освоилась еще, недавно приехала к нам...

—    Как это приехала?— не поняла мать,— Вы — наши гости, а она — ваша гостья, так, что ли?

Лана, оказалось, приехала в Ауасадзых с Кубани, к сестре матери. Не первый год уже приезжает Лана в эти места. Она умеет нанизывать табак, и чай умеет собирать. В прошлом году она уже была в нашем поселке на сборе чая. Они с Нарой — давнишние подруги, с первых дней, как Лана приехала в Ауасадзых. Им хорошо вдвоем. Они неразлучны: Нара нанизывает табак, а Лана рядом, Лана работает в саду — и Нара с ней. А если Лана направляется к морю — это бывает довольно часто, потому что море — ее любовь, страсть, мечта,— за Ланой бежит и Нара. Удивительно, что благодаря Лане южанка Нара полюбила море! То самое море, которое всегда лежало рядом, ласковое, чистое, голубое... Море было рядом, но Нара никогда не тянулась к нему. Это мальчишки пропадали на берегу целыми днями. Но вот приехала Лана — и все переменилось!.. Когда они впервые пришли на берег, Нара совершенно не умела плавать. Зато Лана плавала как рыба...

Нара рассказывала все это моей матери, а я любовался Ланой, не решаясь заговорить с ней.

В передней комнате, светлой и большой, расположились наши гости. Обычно гостиной у нас была зала, но на сей раз мать сочла нужным уложить девушек именно в этой комнате. Мы называли ее комнатой Ка- чич, старшей нашей сестры. С тех пор, как сестру выдали замуж и она уехала в горное село, комната пустовала. В этой же комнате на столике стоял патефон Киасоу. Я и по сей день не знаю, почему патефон носил имя моего старшего брата. Может быть, Киасоу купил его? Каждый раз, как только начинала играть пластинка, лицо матери грустнело, она даже плакала, наша мать, то на виду у всех, то украдкой. Поэтому мы очень редко заводили патефон. И я, честно говоря, испугался, что девушки сразу начнут крутить пластинки. Испугался, потому что знал — услышит мать музыку и расплачется... А я уже больше года не видел ее плачущей!

Я стал прислушиваться к тому, что происходит в комнате, но патефон молчал. Девушки сидели на балконе и шепотом о чем-то говорили. Подойти к ним я не посмел, хотя мне очень этого хотелось!.. Страшно хотелось сказать им несколько слов, пригласить их погулять по нашему саду...

Лану я стеснялся почему-то больше, чем ее подругу. Наверно, будь Лана абхазкой, как Нара, я бы скорее заговорил с ней, а здесь у меня просто язык не поворачивался! Я только смотрел на нее, на красавицу Лану, и каждый раз краснел, встречаясь с ней взглядом.

Уже давно девушки ушли с балкона и закрылись в своей комнате, но я слышал, как они шушукались,— стенка была тонкой. О чем они говорили? До меня доносились только обрывки фраз, отдельные слова... Несколько раз они громко засмеялись, и я замер: показалось, что они смеются надо мной, подслушивающим за стенкой.

Потом они успокоились, а я так и не сомкнул глаз. Весь дом спал в эту звездную ночь, один я не находил себе покоя!..

На второй день мы собирали чай недалеко от нашего дома. Девушки и не думали, что наш дом стоит прямо посередине зеленого моря, ведь вчера Шагу привел их к нам окольным путем; но есть другая дорога, по которой две минуты ходьбы от плантации до нашей усадьбы.

В полдень, когда наступало время обеда, редко кто уходил домой. Все собирались здесь, в тени, где принимали и развешивали чай. Обедали, шутили, пели песни и, отдохнув, брали свои корзины, одевали свои широкополые шляпы, защищающие от жгучих солнечных лучей, и выходили снова на плантации.

Но мы пошли обедать домой. Прибежал Сузар и, на зависть другим, живущим далеко от чайных плантаций, сообщил, что мамалыга уже готова.

После обеда я собрал фрукты в большую глиняную миску и поставил ее перед Ланой и Нарой. Они сидели во дворе, в тени старого орехового дерева и читали. На обложке книги в руках у Ланы я прочел: «Всадник без головы».

Как это можат быть, подумал я, всадник без головы? Как он сидит на коне, если он обезглавлен? Без ног еще куда ни шло, но без головы!.. Сказка, что ли, такая? Судя по объему книги, слишком уж длинная сказка!

Хуже всего, что я не мог спросить Лану, о чем эта книга. Спросить — значит признаться, что ты ее не читал. А вдруг Лана высмеет меня, сочтет невеждой!..

Вот с книгой Нары все ясно. «Тристан и Изольда». Наверняка о любви! О двух влюбленных. Тристан — мужское имя, Изольда — женское.

Надо достать мне эти книги в библиотеке и прочесть. Срочно! А потом сказать им, что я эти книги знаю и имею собственное мнение о них... Так я подумал и поспешил удалиться.

После обеда я собирал чай недалеко от Ланы и Нары. Резво идя по ряду, я приближался к ним. Они видели, что я работаю за троих с единственной целью — быть рядом с ними, и хохотали порой, так как расстояние между нами почти не уменьшалось. И каждый раз, услышав этот веселый, звонкий смех, я мгновенно вскидывал голову и смотрел, как идиот, оторопело. Иногда мне удавалось переброситься с ними несколькими словами. Наконец, мне все это надоело — тону не тону, а выплыть не могу!..

По бесконечному простору зеленого чайного моря ходили зеленые волны. Невидимые глазу, они поднимали меня, несли к Лане, бросая на полдороге. Или ее уносили от меня? Уносили, оставляя ее звонкий, заливистый смех! Иногда мне казалось, что какая-то неведомая сила душит меня, и сердце мое замирало. А зеленые волны все забавлялись: то приближали к девушкам, и теплый, ласковый взгляд Ланы переворачивал душу, то вновь отбрасывали. Нара, щупленькая, с темными волосами и тонкими губами, меня мало волновала. Да и смеялась она только вслед за Ланой. Даже старалась остановить подругу, когда смех ее становился слишком громким.

Постепенно я понял, что Лана не такая скромница, как я подумал вначале. Гостья Ауасадзыха и наша оказалась бойчее всех девчонок, которые собирали чай на плантациях. Но ей все потакали: она была самой дальней гостьей, а значит, самой почетной, самой красивой, самой милой...

Обо мне и говорить нечего! Она для меня была трижды самой дальней, самой красивой, самой милой, словом, той, что лишила меня покоя...

Всего за неделю я изменился неузнаваемо. Если раньше бегал босым по холмам, одевался как попало, то теперь... Теперь я желал выглядеть лучше всех! С этой целью я надевал свои пусть не прекрасные, но приличные туфли, выходную рубашку, а о том, чтобы выйти во двор в майке, не могло быть и речи!

Лана красовалась в своем ситцевом платье. Нежнорозовом.

—    Розовое платье,— обратился как-то в полдень к Лане почтальон Дата, выделив ее из других своими хищными, как у ястреба, глазами.— Всем привез письма, а тебя никто не вспомнил... В чем дело?

—    Не знают адреса! — бойко ответила Лана.

—    Так сообщи им! — ухмыльнулся этот Дата.— Абхазия, село Дагуал. Поселок Ацасара. Там, где стоит одинокое ольховое дерево!— и он громко засмеялся, как будто лучшей шутки и придумать невозможно!

—    На деревню дедушке, — улыбнулась Лана.

—    И так тоже получишь!— Дате понравилось, как Лана разговаривает с ним.

Но это не понравилось мне. Все не понравилось: и «розовое платье», и ястребиный взгляд Даты, и улыбка Ланы. Горько мне стало. Зачем она говорит с ним так, будто они давно знакомы?!

Дата окончил среднюю школу два года назад и теперь где-то учился, заочно. В армию его не взяли по причине мне неизвестной. И хотя этот Дата носится на своем велосипеде из конца в конец — развозит почту, все равно его называют Гильдызом. То есть бездельником. Да и сейчас вот только он отъехал, кто-то бросил ему вслед: Гильдыз!..

А ему что, как с гуся вода! Привык, наверно. Не обижается.

Ну а кто же он, если не настоящий бездельник? Подумаешь, почту разносит! Я-то знаю, почему он взялся за эту работу: там, рядом с почтой, море. Пока ждет писем, часами на берегу валяется! И это называется делом? Да будь это настоящим делом, его бы не называли Гильдызом. Но кроме того, что он бездельник, он еще... Ох, как я зол на него! Приметил все-таки Лану, черт бы его побрал... Выделил среди всех, хотя его теребили, просили письма, журналы, газеты! Да и как не заметить ее, не выделить среди всех?!

Меня сжигала ревность. И я твердо решил всегда находиться рядом с ней! Что бы она ни делала — будет ли чай собирать, читать в саду или гулять по поселку.

Какая удача, думал я, что ее с Нарой занесло к нам! Ведь могло же так случиться, что Шагу привел бы их в другой дом, в дом Даты, например... О, тогда Дата лишил бы меня нрава даже взглянуть на нее! А впрочем, так мне было бы легче, я бы хоть спал спокойно! Подружись она с Датой с самого начала, я бы обходил ее за версту... Нет, невозможно, я верю в судьбу. Лана должна была остановиться именно у нас, у нас и нигде больше! Нигде бы ей не было так хорошо, так удобно, как у нас! Спасибо тебе, шутник Шагу, наш бригадир, большое тебе спасибо! Ты знал, куда определить девушек!

—    Завтра вечером в клубе новый фильм,— сказал я, обращаясь к Лане, когда мы возвращались втроем с работы.

Лана не ответила, только переглянулась с Нарой.

—    В неделю раз, а то и два показывают нам фильмы,— хмуро уточнил я.

—    А где это, где находится клуб?— спросила Нара.

—    В центре села, — приободрился я.

—    Далеко?— удостоила меня взглядом Лана.

—    Километра три отсюда,— обрадовался я.— «Она защищает Родину». Пойдем?

Лана посмотрела на меня и засмеялась:

—    Конечно, пойдем! Я давно не была в кино.

—    Пойдем!— вслед за подругой согласилась Нара.

Чего еще мне было желать! Разве только, чтобы фильмы показывали не два раза в неделю, а все семь! Ну не семь, хотя бы три... Какой-то парень, его называли психопатом, привозил эти фильмы из райцентра. Поручили бы кому-нибудь из наших, да хотя бы мне, и все было бы в порядке! А этот парень приезжал тогда, когда ему заблагорассудится. Это я перед Ланой хвастался — два раза в неделю у нас фильмы, а на самом деле что-то я не припомню такого за последние два месяца.

На прошлой неделе его вообще не было! А что ему? Его никто не спрашивает — куда он пропал, где болтался, не наказывает никто, вот и делает человек, что ему вздумается... Его еще просить надо, кланяться в ножки, потому что может вообще исчезнуть, если с ним обойтись неласково. Отчего у него такой тяжелый характер? Неужели показывать людям фильмы — трудное дело? Ведь и сам смотришь задаром, да еще по нескольку раз!

Мы шли по дороге, пролегающей через чайные плантации, шутили, смеялись, у всех было отличное настроение, и вдруг услышали громкий велосипедный звонок... Оглянулись мы разом и увидели... Дату. Он мчался на велосипеде, и пыль столбом клубилась за ним.

Откуда он здесь взялся? Когда это было, чтобы он задерживался? Забросит газеты и журналы подписчикам — и след простыл! Тут я почему-то вспомнил, что Дата почтальон наследственный: его отец тоже этим занимался. Только он не носился на велосипеде, как Дата, да еще трезвоня по-идиотски. Отец Даты разносил почту пешком. Каждый день проходил он свои 16 километров — восемь туда, восемь обратно. Это он принес в наш двор похоронку на брата моего Киасоу...

Поравнявшись с нами, Дата резко затормозил. Велосипед занесло, и он едва не упал. Но рассмеялся, стервец! Чему радовался? Неизвестно. Радовался так, будто одержал победу на состязаниях и теперь позировал перед публикой.

Нара даже не остановилась, она продолжала путь, опустив голову. А Лана... Лана, заметив Дату, подпрыгнула, словно козочка. Я нахмурился, глядя на хохочущего Дату.

—    Напугал я вас, да?.. Эх вы, козочки!— Последние слова были обращены к Лане. Оглядев меня с ног до головы, он сказал, широко улыбаясь: — На, покатайся на велосипеде...

«Как же, держи карман шире!.. Обхитрить захотел, чтобы наедине с ней остаться! Нет, дружок, еще не родился тот, кого тебе удастся обмануть!»— крикнул я в душе, а ему сказал:

—    Спасибо, не хочу...

—    Дают — бери! Покатайся. Что-то не припомню, чтобы ты отказывался от велосипеда!..

Верно. Никогда не отказывался. Хуже того, я не раз клянчил у Даты его велосипед!

«Но, видишь ли, — говорили мои глаза,— нет у меня сейчас такого желания, Дата! К тому же ты, наверно, куда-то спешишь — удивительно, как это ты остановился из-за меня! Ишь какой добрый!»

—    Спасибо, Дата,—сказал я.— Пойду пешком.

Как хотелось мне в этот миг надеть корзину из-под чая ему на голову!

—    Я сяду на твоего «коня»!— вдруг сказала Лана.— Если разрешишь, конечно...

Как просто у нее это получилось!

—    О-о, кто посмеет отказать тебе!— воскликнул Дата.

Не дав Наре и мне опомниться, Лана прыгнула в седло. Возможно, в этом ничего плохого и не было, но только не на мой взгляд! Угроза, что Дата встанет между нами, пугала меня. Он и так приблизился к ней, а вот теперь сделал еще один шаг... Будь я сильнее его, я взял бы нахала за шиворот, дал бы пинка под зад и отшвырнул бы подальше отсюда на виду у девчонок! Но я был слабее. Сказано ведь: «Тот, кто сильнее тебя, вплетет тебя в свою изгородь!»

Нечто подобное он вытворял сейчас со мной. И мне оставалось, чтобы не быть битым, только терпеть. Ведь и так сказано: «Терпеливому суждено увидеть много прекрасного!»

Хорошо для будущего, но в ту минуту я стоял рядом с Датой, нервничая и ничего не видя перед собой, а Лана тем временем мчалась вперед на велосипеде, и Нара бежала ей вслед.

—    Как зовут... ту, слышишь?— толкнул меня в плечо Дата.

—    Така,— ответил я. Откуда только я вытащил это смешное, некрасивое имя!

—    Я тебе такую Таку покажу,— Дата поднес кулак к моему носу,— что долго помнить будешь, остряк!

Я молчал.

—    Как ее зовут, спрашиваю!— тряхнул меня Дата.

—    А ты догони — вон она бежит — и спроси...

—    Да не эту! Другую, которая на велосипеде... Как ее зовут?

—    Миша, — ответил я невозмутимо, будто сам был уверен, что зовут ее Мишей.

—    Как-как?— не понял Дата.

—    Миша, — повторил я, простодушно глянув на Дату.

—    Это она тебе сказала?!

—    Она...

Дата долго смеялся.

—    Что за Миша! Слушай, наверно, Маша? Миша — это же мужское имя! Эх ты, сопляк!

—    А разве она не мужчина?— возразил я.— Видишь, что делает! Взяла у тебя, у незнакомого, велосипед и помчалась. И не стыдно ей!

Улыбка сошла с губ Даты. Он грозно нахмурил брови.

—    Ты, я вижу, парень...

Не знаю, что бы он сказал дальше, скорее всего не сказал бы, а сделал, но к нему уже подъезжала Лана.

—    Давно так не каталась, спасибо, Дата! — поблагодарила она, отдавая велосипед.

—    И ты бы сел, Кадыр... Чего там! — глаза Даты смотрели на этот раз умоляюще — так хотелось ему отослать меня подальше.

—    Не хочу! — ответил я по-абхазски.— До свиданья.

—    До свиданья! — нагло ухмыльнулся он.— Счастливой тебе дороги, молодой человек!

Получалось так, что ухожу вроде бы я, а он меня провожает.

Ну чего я медлю? Поднять камень и дать ему по башке! Можно и корзинкой, если нет камня... Будь что будет!.. А вдруг он отлупит меня, как мальчишку? Стыд какой... О, да не умру я, не отомстив! Когда-нибудь я отплачу ему, сволочи этой!

А мой обидчик и не думал уезжать. Пошел рядом с нами, опираясь на свой драндулет и бросая на меня хмурые взгляды. Только Лана чувствовала себя прекрасно и не обращала на нас никакого внимания.

—    Значит, завтра идем в кино?— спросила она, не поворачивая головы, — Как, ты говорил, называется фильм?

—    «Она защищает Родину»,— ответил я, досадуя в душе. Некстати она сейчас вспомнила о фильме.

Не знаю, долго ли шагал бы рядом с нами Дата, не предложи я девочкам пойти домой кратчайшим путем, по тропинке...

Дома Лана начала помогать матери, подмела двор и, взяв на кухне два. больших ведра, побежала к роднику.

—    Боже мой!— всплеснула руками мать.— Опозорил ты нас, Када,— это мое детское имя,— гостья побежала за водой, а ты сидишь и смотришь! Догони ее! Разве она дотащит два таких больших ведра, да еще в гору!..

Я бросился догонять Лану. Когда спускался к роднику, Лана заметила меня и махнула рукой. То ли останавливала она меня этим жестом, то ли приглашала вниз, к роднику — я не понял, но сердце учащенно забилось... Я спустился вниз. Наполнив одно ведро, она поставила его перед собой и посмотрела на меня ласково. Я ответил ей довольно глупой улыбкой, и она засмеялась. Я засуетился, схватил пустое ведро, наполнил его водой и поставил рядом с первым. Наши взгляды снова встретились. Она спохватилась, видимо, ей показалось неудобным стоять вот так и ждать, протянула руку к ведру, но я сжал ее чуть выше локтя и сказал, что сам возьму оба ведра.

—    Нет, одно возьму я!— решительно возразила Лана.— Ведь это я пришла за водой...

—    Ты наша гостья!— сказал я, вцепившись в дужку ведра.— Тебе не нужно ходить за водой...

—    До сих пор все гостья?— Она наклонилась к ведру, в которое я так вцепился.— Не вчера же я приехала! Даже если гостья, одно я понесу!

Я сопротивлялся, не отпускал дужку, в конце концов мы столкнулись лбами и ошалело уставились друг на друга. Лана звонко расхохоталась. По притихшему оврагу, прямо к дому, наверно, катился ее смех.

—    Пошли! — сказала она, взяв ведро.

Но я стоял как вкопанный.

—    Что с тобой?— Большие серые глаза смотрели пристально, даже подозрительно.

—    Лана... ты это... велосипед!

—    Что ты бормочешь, не пойму!..

Я и сам толком не мог объяснить, чего ради затеваю этот разговор, кто меня за язык тянет...

—    Ты любишь кататься на велосипеде. Но знай, что Дата...

—    Что Дата?

—    Дата нехороший!— строго изрек я.— Дата может обидеть...

—    Вот ты о чем!— улыбнулась Лана.— Не беспокойся. Пока он меня обидит, я его сама обижу... Если надо будет!

—    Нехороший он!— повторил я.

—    Ну и пусть... Кто он нам?

—    Нам?— переспросил я и почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

—    Ну да, нам! А Дату этого я и знать не хочу, Када!— с улыбкой крикнула Лана.— Без велосипеда я тоже обойдусь, вот увидишь! Хотя,— она капризно надула губы,— велосипед — моя страсть. Я готова кататься с утра до вечера, из-за этого меня и дома ругают всегда... Но на велосипед Даты я больше не сяду!

—    Пожалуйста!— сказал я умоляюще.

Лана посмотрела на меня ласково:

—    Ты так хочешь?.. Я не знала об этом, честное слово!

Серьезно она это сказала или в шутку? И что значит ее улыбка? Может, она просто жалеет меня, несчастного!..

В тот вечер в комнате девочек допоздна играл патефон. Пластинок у нас было немного, да и те стертые, старенькие. Песни обрывались на полуслове, иногда заедало. Но девочки все равно не отходили от патефона — так им нравилось. Сузар толкался у дверей, я, словно молодой зять, держался в сторонке, но что-то небывалое происходило со мной: душа обливалась слезами и мир становился тесен. Мне хотелось уйти, куда глаза глядят, потеряться в вечном просторе, хотелось стать деревом или звездой...

Я слышал, как вздыхает на кухне мать. Она, наверно, думала о Киасоу. Но девочкам, не отходившим от патефона, ничего не сказала — ни тогда, ни после...

На веранде сидел мой отец. Он молчал. Курил сигарету за сигаретой. В эти дни его часто беспокоили раны, но к вечеру, видно, боль отпускала. Давно я хотел поговорить с ним о своей заветной мечте, но не решался. Да и что говорить — он прекрасно знал эту мою мечту и не раз уже отказывал мне!

Недавно я, уже в который раз, зашел в магазин и увидел новую партию велосипедов. Увидел и примчался к отцу. Боясь, что их быстро разберут, а ждать следующую партию неизвестно сколько, я стал просить отца купить велосипед, но ему опять было не до меня: он мучился. Переворачивался с боку на бок, скрипел зубами.

«Потом, сынок, потом дай мне отдышаться немного! Видишь, как крепко сидит во мне эта проклятая война...»

Он даже не взглянул на меня, говоря это. И я замолк. Молчал день, молчал два, а состояние отца не улучшалось. И я пошел в магазин — проверить, не кончились ли велосипеды эти, так заманчиво сверкающие никелем...

Они были еще там! Стояли сиротливо где-то в углу, будто и не нужны никому вовсе!.. Но я-то всегда хотел иметь велосипед, а теперь... теперь без него мне просто нельзя — ведь Лана любит кататься! И Дата еще не раз будет предлагать ей свой драндулет, в этом я был уверен. Она сказала, что не сядет на его велосипед! Сегодня сказала не сядет, а завтра?!

—    В воскресенье у нас собрание,— проговорил отец, когда я вышел к нему на веранду, и потушил окурок.— В конторе должны дать мне какие-то копейки. Посмотрим, что из этого выйдет...

Воскресенье послезавтра. Хватит ли у меня терпения дожить до воскресенья? Сколько их уже было, этих воскресений? Поди сосчитай, сколько раз я просил отца, умолял его! Я говорил отцу, честное слово давал, что велосипед не помешает мне хорошо учиться, наоборот — мне удобнее будет добираться до школы! Целых два часа занимает у меня дорога в школу... А на велосипеде — пустяк! Да и когда идешь пешком из школы — и в лес завернешь с ребятами за дикими яблоками... А на велосипеде — прямиком домой! Что делать в лесу, да еще в горном, на велосипеде? Я и на мельницу кукурузу буду возить на велосипеде. Разве лошадь может сравниться с ним! Лошадь, что ни говори, не угонится за велосипедом. Да ее искать еще надо на пастбище, иной раз целый день потеряешь, пока найдешь! А на велосипеде скатился под горку — вот она, водяная мельница!.. И не придется больному отцу самому ездить на мельницу, ни разу не придется!..

Отец знал мои мысли, но молчал. Может быть, потому, что на кухне вздыхала мать, обращаясь к богу, и рядом с этими вздохами все остальное теряло значение, смысл. Отец не меньше матери переживал гибель Киасоу, но виду не показывал. Лишь однажды вырвалось у него: «Это я не должен был домой вернуться!»

Это он сказал соседу Мамсыру, не в кругу семьи. Из соседей только один Мамсыр мог его успокоить. Скупо. По-мужски. Мамсыр, как бы ни был занят, раз в день заглядывал к нам, вернее, к отцу. А если отец начинал стонать от ран, мать сразу посылала меня за Мамсыром, будто тот был врачом... Мать хорошо знала, что слова Мамсыра — лучше любых лекарств. Мамсыр приходил, садился рядом с отцом — и больному становилось легче.

Вообще-то отец стонал редко, только уж если раны за сердце хватали. Иной раз даже мать не могла догадаться, что отцу невыносимо тяжело.

Вот и в ту звездную ночь скверно было у него на душе. Перестали бы девушки возиться с патефоном!.. Но откуда им знать, что все эти песни для моего отца, даже самые веселые,— плач по убитому на войне Киасоу?

А убитому на войне нет дороги домой, к фамильному кладбищу. Убитые на войне похоронены там, где упали...

Не знали девушки, что большего горя никогда не было в нашем доме. Когда все улеглись и ночь окончательно спустилась на землю, я посмотрел во двор. Над старой ольхой белой короной красовалась луна. Я думал о Лане.

«Ты так хочешь?— спросила она там, у родника, и добавила:— А я и не знала!..»

Неправда! Не могла она не знать, как я отношусь к ней... Может, ей тоже не спится в эту чудесную ночь, и она из своего окна тоже смотрит на корону луны... Да нет, наверняка спит безмятежным сном, разметав свои белокурые волосы по подушке... Спит и не видит, какая волшебная ночь на дворе!

На следующий день мы направились в клуб смотреть фильм «Она сражалась за Родину». До захода солнца было еще далеко, но мы вышли пораньше, и настроение у всех было отличное. Шли по склону, с которого открывалась большая и красивая панорама нашего села, не всего, а одной его половины. Другая половина была скрыта от глаз. Далеко вела дорога, а потом круто обрывалась: начинался спуск. У самого горизонта вплоть до реки Кодор простиралась равнина, плоская, как ипподром. И такая же зеленая. Кое-где взгляду открывались поляны, но в целом это были лесистые места. С высоты все это напоминало зеленое море чайных плантаций.

Я знал тропинку, которая привела бы нас очень быстро к центру, но не повел девочек по ней: времени было достаточно — зачем спешить! Хорошо идти рядом с Ланой и думать о ней. Что толку, если мы придем в клуб загодя? Все равно ждать — фильм не начнется раньше срока, наоборот, этот парень-психопат всегда запаздывал с началом сеанса. Он стоял у входа и продавал билеты до тех пор, пока ни единой души не останется на улице. Он уговаривал всех — даже тех, кто вовсе не собирался в кино, а случайно оказался у здания клуба. Он был одновременно и киномехаником и кассиром. Похоже, быть кассиром ему нравилось больше, чем киномехаником...

Когда наш старенький клуб набивался битком, он долго, слюнявя пальцы, считал деньги в маленькой комнатке и лишь потом поднимался в кинобудку.

Иногда бывало, что он крутил ленту лишь для нас, школьников. Это случалось зимой. Но я не любил такие показы среди бела дня. У нашего еле стоявшего клуба было шесть окон, и как бы их ни занавешивали, свет проникал в здание, портил изображение.

Учителя просили механика, чтобы демонстрировал фильм в школе, условия для показа там были гораздо лучше, но психопат этот не соглашался, кричал, размахивая руками: «Вы что? Бросьте эти шуточки! Буду я вам аппаратуру таскать взад-вперед!..»

Он гнался за двумя зайцами: днем показывал фильм школьникам, вечером — колхозникам, старался вовсю...

Он уже стоял у входа в клуб, когда мы вошли во двор. Лана и Нара хотели взять билеты сами, но я не позволил. Что с того, что они за собранный чай получают деньги? Я сегодня пригласил их, значит, сегодня я их проводник и телохранитель! И хозяин тоже, ведь они жили в моем доме.

Билеты я взял, но в клуб мы пока не заходили. Встали в сторонке, наблюдая, как отовсюду тянутся к клубу люди. Это было интересно: кто-то почти бежал, торопясь купить билет, кто-то брел вразвалочку, глядя по сторонам... Но все они в конце концов оказывались перед долговязым механиком-кассиром, который вытягивал вперед руку, преграждая путь...

Некоторые, купив билет, не спешили зайти в здание и слонялись по двору, дымя цигарками.

Я хотел сказать девочкам, что порa войти внутрь, а то можем остаться без места, но и рта открыть не успел: к нам подкатил Дата.

—    Взяли билеты?— ухмыльнулся он.

—    Взяли, взяли,— не скрывая досады, ответил я.

—    И ты, розовое платье? — Дата оглядел Лану, нагло улыбаясь.

Меня прямо в жар бросило, почва ушла из-под ног, но я все же взял себя в руки и не отрываясь смотрел на Лану, будто от ее ответа зависела вся моя жизнь.

—    И я!— холодно сказала Лана.

Дата отошел от нас. Направился к клубу, прислонив велосипед к дереву.

Какое отличное настроение было у меня — и вот, явился! Эх, почтальон Дата, чтоб ты провалился в самую глубокую яму, а лучше — упал со скалы над Кодором!..

Я уже не хотел никакого кино. Но не скажешь же девочкам, что вот, мол, пришел Дата и нам лучше уйти! Это походило бы на бегство... Ладно, посмотрим, что будет дальше. Лишь бы он девчонкам настроение не испортил, а я уж потерплю как-нибудь!

Все места были заняты, но в последнем ряду мы все же нашли, где присесть. Нара расположилась между мной и Ланой. Она сделала это умышленно: наверно, решила немного охладить мой пыл. Но я боялся сейчас другого: место рядом с Ланой, слева от нее, пустовало. Вдруг его займет Дата! Подойдет и усядется, такие разрешения не спрашивают... Я молил бога, чтобы скорее погас свет в зале, но свет горел. И явился Дата. Шумный, самоуверенный. У дверей грубо пошутил с кем-то и прошел вперед. Не найдя себе места в первых рядах, он добрался до последнего и заметил свободное... рядом с Ланой. Надо было видеть его лицо, так и засиял весь!

Теперь-то уж точно ничего хорошего не жди, подумал я. Но в сердце еще теплилась надежда. Дело в том, что у нас даже в кино принято уступать места старшим. Сколько раз приходилось мне вставать, когда кто-нибудь из опоздавших стариков оказывался за моей спиной, в узком проходе! И приди сейчас два-три опоздавших старика, мы бы встали со своих мест и избавились бы от Даты. Он бы точно не встал, он свое место и родной матери не уступит... Хотя сейчас, глядишь, и уступил бы, ради того, чтобы снова мешать нам!

Словом, ничего хорошего я от Даты не ждал. Не обращать на него внимания, сидеть так, будто его нет рядом с нами? Легко сказать, наш почтальон не из тех, кто оставляет людей в покое. Не прошло и пяти минут, как он пристал к Лане.

—    Мы вроде немного знакомы с тобой, но хотелось бы узнать твое имя!

—    Тебе не все равно?— тихо спросила Лана.— Зачем тебе мое имя?

—    Надо. Так как же тебя зовут?— упрямо повторил Дата.

—    Наташа... Или Лена, Лариса, Марина!

—    Ну это ты брось!— рассердился Дата.— Оставь Аню, Маню... Я хочу знать твое имя!

—    Что эта тебе даст?

—    Даст!

—    Светлана.

Дата довольно откинулся на стуле.

—    Это другое дело!— сказал он.— Светлое у тебя имя. Но почему его не знает наш друг?

—    Какой друг?— не поняла Лана.

Дата посмотрел в мою сторону. В темноте я не видел выражение его глаз, но всей кожей чувствовал, как он презирает меня.

—    Он знает мое имя,— спокойно сказала Лана.— Прекрасно знает!

—    Неплохо было бы, если б он забыл! — усмехнулся Дата.— Как ты думаешь, Светлана?

—    Захочет — забудет, это его личное дело,— еще спокойнее ответила Лана, и я удивился ее выдержке.

—    А, вот, значит, как!— покачал головой Дата.— Выходит, он твое имя забудет, если захочет, и будет помнить, если пожелает... И ты знаешь его имя?

—    Знаю.

—    Забыть не хочешь?

—    Нет! — неожиданно звонко ответила Лана.

Это «нет!» прозвучало, как пощечина. И Дата замолк. Ненадолго, правда...

—    Вот это мне нравится,— сказал он почти шепотом.— Я с самого начала был уверен, что ты... что он не достоин тебя! Видишь, не дорожит твоим именем, ему вроде безразлично: захочет — забудет, не захочет — будет помнить... Но ты не такая! Ты его имя никогда не забудешь...

—    Что ты пристал ко мне?!— повысила голос Лана.

Дата наклонился к ней так, что почти коснулся ее лица:

—    Не пристал, нет! Я просто хотел поговорить с тобой, разреши, сделай милость...

—    Что тебе от меня надо?— Лана резко повернула к нему голову.

Я не знал, как поступить. Ударить его стулом — и пусть потом этот осел убьет меня?.. Я слышал, как колотится мое сердце — еще немного и схвачу Дату за горло, и никто не сможет расцепить мои пальцы!

Дата улыбался. Он знал, что я слабее, и не обращал на меня никакого внимания. Кто я для него? Камушек на дороге, который легко отшвырнуть носком сапога...

Вот это его пренебрежение злило меня пуще всего!

Лана сидела оцепенев. Нара удрученно молчала, глядя в пол, а не на экран. Шевельнуться боялась бедная Нара!

А я ерзал. Стул скрипел подо мной, и Дата прекрасно понимал, что я нервничаю, что мучаюсь страшно...

Неужели нет у него ни капли совести! В конце концов должен же он понять, что незнакомая девушка не хочет разговаривать с ним! Разве он не видит ее состояния?..

Пока я терзался этими мыслями, Дата наклонился к Лане, обхватив рукой спинку ее стула так, будто хотел обнять девушку. Он что-то сказал ей шепотом, и я не смог разобрать слов. Лана не ответила. Она резко встала и шагнула ко мне, чтобы мы поменялись местами.

Я тоже об этом думал, но боялся обострить ситуацию: предложи я первый поменяться местами, Дата мог наброситься на меня. Но сейчас, когда Лана сама сделала это, Дата вроде бы даже растерялся. Ему явно стало не по себе.

—    Съем я тебя, что ли? Чего испугалась?— пробормотал он.— Эх ты! Нашла людоеда...

Я занял место Ланы.

Дата долго молчал. Потом сказал вяло:

—    Стукнуть бы вас лбами!..

Я ему не ответил.

—    Разве не ты сказал, что ее зовут Така?— не унимался он.

—    Я не знал,— ответил я.

—    Сегодня узнал, что ее не Такой зовут?

—    Слушай, ладно, я пошутил,— примирительно произнес я.— Убьешь теперь?

—    А я не шутя спрашивал! Слышишь, шутник?

В голосе Даты была неприкрытая угроза.

Картина шла своим чередом. Люди смотрели, переживали. Только я, да и девочки, пожалуй, ничего не видели перед собой. Дата умолк. Молчал и я. Показалось мне, что худшее позади. Парень вроде успокоился, не будет больше приставать...

Я ошибался.

—    Как зовут ее подругу?— услышал я над самым ухом.

—    Нара.

—    Откуда она?

—    Из Ауасадзыха.

—    Я тебе не о Наре говорю. Светлана откуда?

—    Оттуда,— сказал я. — С Кубани.

Дата спрашивал спокойно. Мне даже показалось, что он в друзья набивается... Если так, то напрасно. Ничего я ему не простил и не прощу!

До конца сеанса оставалось совсем немного.

—    Когда она уезжает?— услышал я опять голос Даты.

—    Нара, что ли?

—    Не прикидывайся дурачком! — повысил голос Дата.

—    Не знаю,— сказал я.

—    Слушай,— зашипел Дата.— Ты не обидишься, я ее умыкну, а?

У меня потемнело в глазах.

—    Хватит!— почти крикнул я.

—    А если не хватит, малыш?— Он глянул на меня с вызовом.

—    Замолчи, лучше будет!..

—    Смотри-ка!— удивился Дата.— Этот сопляк угрожает мне... А если я тебя лбом о скамейку, какую песню запоешь?

Он сказал это во всеуслышание. Я сжал кулаки.

—    Допрыгаешься, Дата...

—    Дам-ка я тебе сейчас по морде! — нагло усмехнулся он.

—    Попробуй...

И не успел я договорить, как получил удар по губам. Легкий, словно подчеркивающий презрение Даты к такому противнику, как я.

И терпение мое лопнуло. Я вцепился ему в горло!

На какой-то миг он растерялся и тут же, не вставая, схватил меня за плечи, намереваясь перебросить через себя. Но я не был мячом. Мы оба оказались на полу, под ногами тех, кто стоял в проходе. Девочки вскрикнули в испуге. Люди повставали со своих мест, поднялся шум.

Я вырвался из цепких рук Даты, но не успел подняться, как он добрался до меня и со всей силы наотмашь ударил по щеке, справа, потом слева... Не помня себя, я схватил первый попавшийся стул, размахнулся и обрушил его на голову Даты!

Извиваясь, как подбитая змея, он растянулся на полу.

В клубе творилось что-то невообразимое! Все кричали, шумели, так толком и не разобравшись, что случилось. Убивают!.. Кого?! Где?!

Может быть, все кончилось бы гораздо хуже, но между нами оказались ребята, как раз в тот момент, когда Дата пришел в себя и снова ринулся в атаку.

Мой соперник бился у них в руках, исходя злобой, и они с трудом удерживали его. Но тут раздался голос Шагу. Его грозный окрик отрезвил нас. Дата сник, а я отошел в сторону...

В тот вечер я понял простую истину: сила рассерженного человека удваивается, если за ним правда. Кто знает, где дремлет эта сила, но она, словно вода, которая капля за каплей наполняет каменную чашу и наконец хлещет через край, сметая все на своем пути. Не удержать ее, не перекрыть дороги! Это так, иначе разве я решился бы схватить за горло Дату, который раза в три был сильнее меня?

Шагу вывел Дату во двор, ругая на чем свет стоит. А я искал глазами Лану. Лана и Нара подошли ко мне. Они просили меня поскорее уйти домой. Лана, взяв мою руку, больше не отпускала ее.

Мы шли пешком и очень торопились. Девочки боялись, что Дата на велосипеде может догнать нас, но я был спокоен. Во-первых, я чувствовал себя уверенно, как человек, исполнивший свой долг, во-вторых, я был убежден, что Шагу скорее привяжет Дату к столбу ворот, чем отпустит его со двора. Шагу и Дата — соседи...

Я шагал между девочками, сияя от счастья. Лана не отпускала мою руну, Нара благодарно улыбалась мне. Мне нравилось, да что там нравилось — я был горд тем, что я их надежда и опора! Я их успокаивал, я делал вид, что ничего не боюсь, ведь они были под моим крылом!

У ворот нашего дома я провел ладонью по лицу и спросил у своих милых спутниц:

—    На лбу, кажется, царапина... He осел ли этот поставил свое клеймо?        

Луна светила ярко, и я видел добрые, ласковые глаза девочек. Лана протянула руку и провела пальцем по моей щеке, потрогала мой лоб.

—    Вот здесь... немножко,— сказала она.— Почти не видно!

—    Хорошо, что вы не поубивали друг друга! — сказала Нара.

Легкий ветерок теребил серебристые волосы Ланы.

—    О случившемся не должны знать дома,— нахмурился я.— От нас с вами — ничего!.. Если от других услышат — другое дело. Понятно вам?

—    Не беспокойся! — сказала Лана.

Конечно, я не хотел, чтобы отец узнал о драке в клубе. Зачем огорчать его, когда и без меня горя хватает... Но главное было в другом: я боялся, что эта история, узнай о ней отец, могла бы повлиять на покупку велосипеда. Ведь завтра воскресенье! И хотя отец обещал не твердо: «Посмотрим, что из этого получится», надежда не оставляла меня. Он был добрым, мой отец, и я верил, что если в конторе ему дадут деньги, он купит мне велосипед, даже на последние гроши купит...

И вот в тот прекрасный воскресный день я стал владельцем велосипеда!

Мне казалось, что радости моей хватит на всю жизнь. Без остатка! Я крутил колеса, чистил, гладил — я был на седьмом небе!

И мой отец радовался вместе со мной. Он всегда был таким: делая людям приятное, даже чужим людям, он радовался вместе с ними. А я — сын! И как ему было не радоваться, если у сына, он видел, дух замирал от счастья!..

—    Не натвори чего-нибудь!— крикнул отец, когда я, ликуя, разогнал по косогору сверкающий никелем велосипед.

—    Арсана, ты был когда-то прекрасным наездником,— усмехнулся Мамсыр.— А теперь повод в руках сына?

—    Время ужасно спешит, Мамсыр!— ответил отец,— Угнаться за ним можно только на велосипеде...

Наверно, наша чалая лошадь была страшно довольна моим приобретением: теперь на нее не въючили мешки, чтобы везти на мельницу, теперь на эту самую мельницу я мчался на велосипеде, и дети нашего поселка бежали за мной, умоляя прокатить...

А вечером, после сбора чая, за ворота вылетала Лана, разметав по ветру свои серебристые волосы. Лихо мчалась она по поселку на новеньком велосипеде, и соседки наши любовались ею.

—    Смотрите на эту сумасшедшую!..— с улыбкой говорили они.

Но однажды вечером из Ауасадзыха пришла машина. Было это в субботу. Я знал, что Лана и Нара должны съездить домой.

«В понедельник вернутся!» — утешал я себя.

В тот день, только пообедав, мы ушли с плантаций. По дороге спустились к роднику и умылись, так мы всегда делали после работы.

Лана затеяла игру: обливать друг друга водой. Но Нара быстро ушла, оставив нас вдвоем, и мы мокрые, смешные, счастливые гонялись друг за другом, радуясь яркому солнцу, травам, родниковой воде...

А когда пришли наконец домой и, казалось, успокоились, я, подкравшись, опрокинул на Лану полное ведро, и Нара долго смеялась, наша добрая, худенькая Нара... Когда она смеялась, что-то неповторимо милое было в ней...

Поменяв платье — розовое на серое в крапинку,— Лана вышла во двор, где я катал Нару на велосипеде.

—    Дай, покатаюсь... В последний раз! — попросила она.

—    Почему в последний?— насторожился я.

—    Сегодня в последний раз,— улыбнулась она мне,— до послезавтра...

Но едва она выехала за ворота, как примчалась машина из Ауасадзыха. Шофер торопился, сигналил. Лана отдала мне велосипед, грустно глянула на меня и села вместе с Нарой в машину.

Я остался один среди опустевшего двора. И тут я решил поехать за ними, проводить их немного.

Машина была старой. За рулем сидел Сулико, зять ауасадзыхцев. Он ехал тихо, боялся, видно, что грузовик развалится по частям на наших сельских ухабах. Ямы да колдобины — вот тебе и дорога до центра от нашего поселка. К тому же в кузове сидели женщины, а Сулико, зять ауасадзыхцев, уважал их. Он тормозил всякий раз, как только слышал их «охи» и «ахи» на поворотах.

Я пристроился за машиной и, сильно работая ногами, пытался не отставать. Лана и Нара махали мне руками, и это вело меня вперед, хотя довольно скоро я изрядно устал.

—    Не надорвись, сынок!— крикнула мне какая-то сердобольная женщина, когда я, глотая пыль и задыхаясь, приблизился вплотную к машине. Но мне было не до нее. Я смотрел на Лану, и она, подавшись вперед и протягивая ко мне руки, смотрела на меня... Будто хотела помочь...

Женщины шутили надо мной, другие упрекали, просили бросить эту затею, остановиться...

Когда сельская дорога кончилась и начался асфальт, Сулико притормозил.

—    Хватит тебе, сынок! — сказала мне та самая женщина, что жалела меня.— Кто похитит этих девушек у тебя? Послезавтра они вернутся!

Она улыбнулась сострадательно, но я сделал вид, что ничего не слышу.

Лана смотрела на меня. И я смотрел на Лану.

Сулико, закрыв капот, сел в машину. Лана махнула мне рукой. Она думала, что я не поеду за ними дальше.

«Ты устал, Када, возвращайся домой!» — говорил ее взгляд.

Грузовик, набирая скорость, удалялся.

И я снова погнался за ней! Полетел как на крыльях. Но теперь расстояние между нами с каждой минутой становилось все больше и больше. Силы мои были уже на исходе, я тяжело дышал, а машина уносилась все стремительней, пока не исчезла за поворотом...

Домой я возвращался уже затемно. Некуда было спешить! Раза два я останавливался и отдыхал в траве у обочины. Запрокинув голову, я глядел на лунный диск, ярко освещающий небо. Вот в такую же лунную ночь была похищена Чира... Чего это я вспомнил о ней? Наверно, из-за Ланы. Они были похожи. Нет, не лицом, характерами — обе выдумщицы, хохотуньи... Чиру тоже звали сумасшедшей. Чира уже училась в девятом классе, когда ее родители переехали в наше село. Я не учился вместе с ней, но, как и многие мои товарищи, был влюблен в нее. И скрывал свою влюбленность так же, как мои товарищи. Нам казалось, что эта тайна глубоко спрятана, никому не добраться до нее!.. Какие мы были глупцы! Только слепой мог не увидеть нашего отношения к красавице Чире.

Тогда по селу расхаживал некий тип по имени Мага. Он недавно вернулся из армии. Из армии-то он вернулся, но остался таким, как прежде: грубияном и приставалой. Ничему хорошему не сумел научиться он в армии.

Мага целыми днями стоял на веранде нашего клуба. Не просто стоял — задевал входящих и выходящих, словно нарывался на драку. С ним старались не связываться — парень сильный, бывший моряк. Словом, многие боялись его, а он не знал, куда девать свою силищу. Была у него старшая сестра, тихая женщина, и прикованная к постели старая мать. В селе говорили, что из армии этот Мага вернулся только из-за них. Может, и так, но разве помог он чем больной матери и измученной тяжелой работой сестре? Ничуть. Из села он, похоже, уезжать не собирался, но и жить, как все люди, тоже не хотел. Зачем утруждать себя, решил, видно, он, родному очагу уже не поможешь!..

Так и торчал с обеда до ночи в центре села, у всех на виду.

Школа была рядом, и однажды взгляд этого Маги упал на Чиру — точно так же Дата приметил на чайной плантации Лану,— с этого все и началось! Мага не давал девушке прохода, пока в одну лунную ночь не похитил ее!..

Мне стало страшно: а вдруг Дата похитит Лану за эти два дня? Чего ему стоит пробраться в Ауасадзых, затаиться там и похитить Лану? Он же сказал тогда в клубе: «Я ее умыкну!»

Я думал об этом, сравнивал Магу и Дату, что-то у них было общее, и мной овладевала ярость... Нет, если Дата последует примеру Маги, укравшего Чиру, если только попробует, я найду, что мне делать! Я возьму то старинное абхазское ружье, что висит над кроватью отца — и пусть Дата пеняет на себя! Он меня еще не знает!

С такими невеселыми мыслями приближался я к отцовскому дому. А луна озаряла полнеба, плыла надо мной, над нашим селом, над всем миром, над волнами жизни, соединяющими и разъединяющими нас, и никаких тайн для нее не существовало. Она и обо мне знала все. И казалось, что сияет она с единственной; целью — утешить меня, этой ночью пo крайней мере!

Где сейчас Лана? Что она будет делать завтра? Наверно, пойдет на море... Как давно я сам не был на море! Да, с прошлого года — ни разу. Те ребята, с которыми я ездил купаться, были старше меня. Некоторые из них кончили школу в прошлом году, другие — намного раньше. Наверно, если б я не привязался к ним, я бы не казался себе таким взрослым, зрелым, что ли, не похожим на своих сверстников. Плавать я учился в Кодоре, но что это было за плаванье! Барахтался просто... Там, на море, ребята научили меня плавать по-настоящему. С ними я так далеко заплывал, что здания на берегу казались игрушечными.

Меня тянуло к этим парням. Вот это настоящие мужчины, думал я и изо всех сил старался им соответствовать. Они, ничего не боясь, всегда готовы были дать отпор любому, кто встретится на их пути. И наброситься готовы были на любого. Теперь-то я понимаю, что их храбрость и уверенность в себе объяснялась просто: они ходили скопом, стояли друг за друга, поддерживали, подбадривали. Словом, одна компания! Когда все вместе — чего бояться?

Я был моложе их, но раз уж они меня приняли, ребята держались со мной, как с ровней. По дороге к морю или там, на берегу, где мы лежали почерневшие, как негры, парни без конца говорили о девушках. Один из них, по имени Фрикан, рассказывал удивительные истории, от которых дух захватывало...

Он, Фрикан, около трех лет учился в Сухуми. Жил у дяди. Родители отдали его с надеждой, что вернется домой ученым и станет первым парнем у нас на селе. Поэтому так долго и держали его в Сухуми — целых три года! Здорово они надеялись на него. Но Фрикан за эти три года доказал всем, и своим родителям тоже, что самая большая должность, которая ждет его впереди,— это бригадир в колхозе. Хотя, что ж, тоже не последняя должность.

Сейчас он служил в армии. Тогда же он был нашим вожаком и, помню, бодро шагая к морю впереди нас, выделялся и ростом, и всем своим видом.

Не знаю, было ли правдой то, что он рассказывал о своих приключениях, но если даже малая часть соответствовала действительности, этой малой части хватило бы на долю одного молодого человека с лихвой!

По его словам, городские девушки были без ума от него. Одна из них писала ему по три письма в день, а он в это время гулял по темным закоулкам парка с другой, круглой дурой, но красоты несравненной!

Особенно вдохновенно он рассказывал, как целовал ее и как она с ума сходила от его поцелуев... Не знаю, врал он или говорил правду, но голос его прерывался, он тяжело дышал, что-то не договаривал, и нам всем становилось не по себе, как на краю пропасти, которая и манит, и страшит...

Эти разговоры делали свое дело. Я рано стал оглядываться на девушек, стал думать о них постоянно. И завидовал Фрикану. Он, по его словам... короче, для него здесь не было тайн!

Присматриваясь к девчонкам, я и обратил внимание на Чиру. Сойдись мы поближе, я бы, наверно, сошел с ума от нее — так она была красива и желанна... Но Мага — Черным Мавром окрестил я его — перешел мне дорогу. Он втоптал в грязь ее красоту! Он запряг ее в ярмо, которое зовется замужеством, и, обслуживая семью, ухаживая за больной свекровью да получая тумаки от грубого мужа, Чира похудела, почернела вся. Через полгода ее нельзя было узнать!

В понедельник я проснулся на рассвете. Впервые, сколько я помнил себя, я встал раньше матери. Щебетали ранние птицы, розовело небо, а в голове у меня звучала одна фраза, оброненная матерью накануне за ужином:

—    Боже, что мне делать, если наши девочки уедут навсегда!..

Мать прекрасно знала, что девочки у нас не на век, но привыкла к ним так, будто они члены нашей семьи. И двор наш мигом осиротел, как только они уехали. Не слышно было их шуток, звонкого смеха, пустовали их места за столом во время ужина и обеда.

Всем было грустно без них, а что касается меня — так я просто считал разлуку с Ланой чем-то невозможным, и это слово «навсегда» я гнал, я ненавидел его!

Конечно, пора сбора чая кончится, пусть через месяц, но кончится. И Лана с Нарой уедут. Но не навсегда же! Я возьму у Ланы адрес, буду писать письма, буду просить, умолять ее, чтобы она на следующее лето приехала к нам снова, а еще лучше — приехала к тетке в Ауасадзых на зимние каникулы. Приехала бы к тетке, а я бы сел на велосипед — и в Ауасадзых!..

На чайные плантации я притащился в то утро раньше обычного. Работал не покладая рук, чтобы скорее прошло время. Время моего ожидания.

Но когда приехала наконец машина из Ауасадзыха, я не сорвал ни одного чайного листка. Ни одного чайного листика не бросил я в корзину — все стоял и смотрел, пока сборщицы одна за другой сходили с машины по железному трапу...

Ланы и Нары не было среди них...

Тогда я решил, что они зашли к нам домой... А если не приехали? Нет, не может быть... Остались же, наверно, какие-то личные вещи у нас дома!..

Украдкой, стесняясь посторонних взглядов, словно делаю что-то нехорошее, я пробрался домой. Заглянул в комнату девочек. Она была пуста. Ничего они не оставили здесь... И вдруг я заметил на подоконнике книгу. «Всадник без головы».

Схватив книгу и засунув ее за пазуху, я помчался на велосипеде к чайной плантации...

Машина все еще стояла у ольхового дерева, в тени. Сулико, зять ауасадзыхцев, — сейчас для меня значило немало, что он их зять,— открыв дверцу кабины, разговаривал с нашим весовщиком Анзором.

Подошли сборщицы. Анзор взвесил собранный чай и отпустил их. Вслед за ними ушел и сам. Я обратился к Сулико и сказал ему, что девушки, наши постоялицы, не приехали сегодня по неизвестным причинам, возможно, они вообще не приедут, а кое-какие их вещи у нас остались. Но так как я скоро собираюсь в Ауасадзых по своим делам, то занес бы им вещи, знай я адрес...

Сулико очень внимательно выслушал меня, хоть и говорил я сбиваясь, нескладно — волнение мешало мне.

Он подробно объяснил мне, где живет Нара. Но мне нужен был адрес Ланы.

—  Семья Ашхаруа тебя интересует? Ашхаруа — очень редкая фамилия,— сказал Сулико.— В Ауасадзыхе всего одна такая — Гудзбы Ашхаруа... Приедешь, значит, к центру села, вернее, не доедешь до центра метров двести, завернешь правее, и тут первый дом — дом Гудзбы Ашхаруа. Гудзбу все знают!..

Мысленно я уже видел дом Ашхаруа, дом Гудзбы, которого все знают, видел Лану на пороге этого дома, удивленную и счастливую. В том, что я осчастливлю ее своим появлением, я не сомневался ни на минуту!

Мигом, без колебаний я вскочил в седло и направился в Ауасадзых. Это было глупостью, конечно, вот так вот, сломя голову, кинуться в дальний путь, но я был влюблен и юн.

И все же, не будь у меня велосипеда, я бы не рискнул, пожалуй... Спасибо отцу! Он подарил мне не просто вещь — друга он подарил мне!

Итак, я мчался в Ауасадзых на новеньком велосипеде и ключом, который откроет двери дома Ашхаруа, так казалось мне, была все еще непрочитанная книга «Всадник без головы».

Пот лил с меня ручьем. Необязательно было в полдень, в самую жару ехать в Ауасадзых, но разве волен влюбленный в своих поступках? Разве мог я сопротивляться той неведомой силе, которая влекла меня в Ауасадзых?!

К тому же откуда я мог знать, что девают в таких случаях. Я был словно путник, заблудившийся в лесу: идет он себе по тропинке, не сворачивая, а куда она его выведет — не знает!..

Мокрый, с пылающими щеками подъедал я к дому Ашхаруа, по дороге, указанной мне ауасадзыхским зятем Сулико. Краем сорочки вытирая лицо, я стоял у ворот, не решаясь войти. Там, во дворе, не было ни души. Хотя бы собака залаяла — все же человек у ворот стоит!

Наконец я вошел во двор, ведя велосипед рядом. Проделать такой путь и уехать, не переступив порога? Но горевестнику было бы легче, наверно, войти сюда, чем сделать это мне!

Что я скажу, если меня встретит не Лана, а Гудзба? Грозным высоким стариком представлялся мне этот Гудзба, и я заранее сгорал oт стыда...

Дошел я до середины двора и замер на месте: из-под веранды дома с громким лаем выскочила здоровенная собака. Я вращал глазами в поисках какой-нибудь палки, а собака тем временем кидалась на меня, но ей мешал велосипед... Он и здесь помогал мне, друг мой верный! Он защищал меня, и собака злилась еще пуще: заливалась лаем, рычала, проклятая, все яростнее...

Наконец, вышла полная женщина средних лет. Успокоив животное, она поздоровалась со мной.

—  Я хотел Лану... Она забыла... Вот эту книгу,— сказал я и достал из-под ремня «Всадника без головы».

Женщина оглядела меня подозрительно.

—  Нет Светланы, — сказала она.

—  Где она?— торопливо спросил я.

—  Домой уехала. А вы кто?

—  Как домой?!— я даже не ответил ей, откуда я взялся.

—  Домой на Кубань...

Я молчал, огорошенный этим сообщением. Но женщина, видно, поняла, что творится со мной. Она коротко рассказала мне, что отец Ланы тяжело заболел, и Гудзба, хозяин этого дома, по просьбе ее матери решил еще
вчера вечером увезти девочку, но не смог, и вот сегодня на рассвете он поехал с ней к ближайшему вокзалу, надеясь сесть на первый поезд. Здесь редко останавливаются поезда, особенно скорые, поэтому лучше было бы уезжать с сухумского вокзала... Вполне возможно, что они еще не уехали, ждут поезда, заключила женщина, и эти ее слова вселили в меня надежду. Я быстро попрощался, забыв отдать «Всадника без головы», да и она не догадалась взять у меня книгу.

«Не догнать! Не успеть мне!» — подсказывало сердце, но все равно я мчался, как на гонках.

На станции стоял товарный поезд. Суетились рабочие, разгружая состав. На весь перрон ругался тощий мужчина в железнодорожном кителе, начальник, наверно...

В скверике болтались, переходя от скамейки к скамейке, пятеро подростков подозрительного вида.

Но Ланы и Гудзбы там не было. Правда, они могли зайти в зал ожидания, но с велосипедом меня не пустят туда. Да и на перрон, пожалуй, не пустит этот крикливый начальник!..

Надо найти место велосипеду, хоть на пару минут, и я направился к киоску для продажи газет. Он был закрыт, и людей поблизости не было. Оглядываясь по сторонам, я подкатил к нему свой велосипед и поставил, прислонив к закрытой двери. Потом побежал на перрон. Гудзбу я ни разу не видел в лицо. Я искал Лану. Весь перрон я пробежал в оба конца и глазам своим не верил: Ланы не было!

Я кинулся в зал ожидания. Наверно, я метался, как собака, потерявшая хозяина. Людей в зале было немного, касса закрыта. Кто слонялся из угла в угол, кто спал, растянувшись на жестких скамейках. Лана и Гудзба не могли так спать, но и среди других их не было. Где же они?!

В это время объявили, что прибывает скорый поезд «Тбилиси — Москва». Все двинулись к перрону, увлекая за собой и меня. Пассажиры знали, что стоянка здесь — всего минута, и едва только состав замер, подталкиваемые провожающими в мгновение ока забрались в вагоны. Я стоял как истукан, глядя на поезд, который вот-вот тронется. Неожиданно двое, задев меня, бросились к вагону — и я увидел Лану!..

—    Лана-а!— крикнул я во всю мощь. Не знаю, откуда у меня взялся такой голос — сильный, мужской...

Лана мгновенно обернулась, но тут Гудзба заслонил ее. Заслонить он ее заслонил, но, услышав свое имя, Лана, видно, насторожилась и, слегка оттолкнув Гудзбу, посмотрела в мою сторону. А поезд уже тронулся...

—  Лана-а-а!— крикнул я еще сильнее. Теперь уже и Гудзба смотрел на меня, ковыряя спичкой в зубах, будто только что встал из-за стола.

—  Када-а!— Это голос Ланы. Звонкий голос Ланы, рванувшийся ко мне...

Поезд набирал ход. Я побежал по перрону, но Лану я уже не видел. Несколько секунд еще маячила перед глазами сутулая спина Гудзбы...

Когда я пришел в себя, вокруг было пусто. Ни души! Я стоял один на пустом перроне, готовый зарыдать, заткнув под пояс Ланину книгу, которую так и не успел передать ей, безголовый!..

Тут я вспомнил о велосипеде. Оставил без присмотра, а вдруг! Я бросился к киоску. Вот он, киоск, вот... Смотрю и глазам своим не верю: нет, нет моего новенького велосипеда, мечты стольких лет! Может, не здесь я его оставил, у другого киоска? Где?.. Ужасно! На этой стороне других киосков нет... Глаза мои наполнились слезами, я брел, как слепой, не разбирая дороги!

Я, видно, с ума сошел! Как я мог оставить здесь велосипед? На кого понадеялся? Кому его доверил? И тут я вспомнил тех подростков, что болтались в скверике. Наверняка это их рук дело!.. Я ведь заметил этих подозрительных типов, когда проходил с велосипедом по скверику, почему же я решил, что они не заметили меня? Заметили! И проследили...

Стояли, шутя, смеясь, будто им нет никакого дела до меня и моего велосипеда, а как только я ушел, оставив велосипед у киоска, кто-то из них сел на него и укатил, благодаря меня, дурака!.. А может, они не украли его, не навсегда взяли? Покатаются — вернут? Как же — вернут!

Я побежал к скверику. Ребят там не было. Я метнулся к зданию станции, потолкался в зале ожидания, прошел по перрону... Ищи ветра в поле!

И я сел на скамейку и заплакал навзрыд — хорошо, что поблизости никого не было! Я рыдал, как мальчишка, которого только что жестоко избили. Я оплакивал не только потерю велосипеда — всю свою жизнь я оплакивал, вернее, эти последние дни, вместившие, как мне казалось, всю жизнь!..

Где-то, грохоча и все дальше уходя от меня, мчался по берегу Черного моря поезд с Ланой. Он уносил мою первую большую радость, первую любовь, первую настоящую потерю. Он уносил мою Лану!

Много лет прошло, но та светлая горечь, как янтарь на дне моря, покоится в глубине моей души...

Кадыр Абухба, сын Арсаны шел по набережной не спеша, вслушиваясь в крики чаек и рокот прибоя. У причала он постоял немного и, вздохнув, направился в оживленный торговый квартал — к мебельному магазину. Ему обещали там книжные полки, давно обещали... Проходя мимо спортивного магазина, он остановился у витрины. За стеклом красовался велосипед новой марки.

Буквально в двух шагах от Кадыра стояли — не может быть! — Санарда и Абзагу! Абзагу, вцепившись в руку отца, показывал ему на велосипед... Кадыр шагнул к ним, радуясь встрече и благодаря судьбу за такой подарок.

—  Добрый день, Абзагу!— сказал Кадыр.

Отец и сын удивленно повернулись к нему.

—  Тебя ведь Абзагу зовут, я не забыл?— спросил Кадыр, гладя мальчика по голове.

—  Абзагу, — сказал мальчик, смущаясь.

—  А что же ты такой хмурый, случилось что?

Абзагу не ответил.

—  Значит, не купил тебе отец велосипед?

—  Да ну его! Морочит мне голову!— зло сказал Санарда.— Мимо магазина нельзя спокойно пройти. Есть вещи поважнее велосипеда!..

«Опять та же песня! Мой отец Арсана был щедрее твоего, парень...» — подумал Кадыр, а вслух сказал, обращаясь к мальчику:

—  Зайдем в магазин. Я куплю тебе велосипед — вон тот, он нам обоим нравится!

—  О чем ты говоришь, Кадыр! — обиделся Санарда.— Я и сам могу купить, но зачем потакать? А если он завтра машину попросит — тоже купим?

—  Машину он купит сам, когда станет взрослым,— улыбнулся Кадыр.— А сейчас я куплю ему велосипед...

Очень прошу тебя, Санарда, разреши мне сделать подарок твоему сыну!

—  Я и сам могу...

—  Знаю, ты не бедный человек! Договоримся так: я куплю ему велосипед, а ты что-нибудь другое...

—  Нельзя так!— сопротивлялся Санарда, пряча бегающие глаза.

—  Идем, Абзагу, идем!.. Санарда, прошу тебя! Пойми, это и мне нужно... Абзагу! — И Кадыр взял мальчика за руку. Тот попытался освободить руку, но Кадыр держал крепко: он не был намерен отступать!..

Через четверть часа у дверей магазина стоял сияющий Абзагу. Рядом — новенький велосипед.

И трудно было понять, кто более счастлив: деревенский мальчишка Абзагу или доктор наук Кадыр Арсанович Абухба, его односельчанин...


(Печатается по изданию: Н. Квициниа. Праздник. Повести и рассказы. Москва, 1988. С. 114-157.)

(OCR — Абхазская интернет-библиотека.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика