Николай Квициниа

Об авторе

Квициниа Николай Тарасович
Родился в 1938 г. в селе Атара Очамчирского района Абхазии. Окончил филфак Сухумского пединститута, учился в Литинституте в Москве. Автор трех десятков книг прозы и поэзии, в том числе широко известных романов «Зной и холод», «Прозрение», «Неминуемая кровь». В переводе Н. Квициниа на абхазский изданы произведения Л. Толстого, И. Тургенева, И. Бунина, С. Моэма, Г. Маркеса, А. Пушкина, А. Блока, М. Лермонтова, С. Есенина. Главный редактор литературно-художественного и общественно-политического журнала «Алашара», председатель Союза писателей Абхазии. В Сухуме сейчас выходит 10-томное собрание сочинений писателя.
(Источник: http://www.sfilatov.ru.)





Николай Квициниа

Огонь очага

Повесть

Подставив грудь теплу, струящемуся от догорающих больших поленьев, Екуп сонно покачивался, но глаза его были открыты: Екуп смотрел на почерневшую от копоти надочажную цепь...

Вечером, разводя в очаге огонь, он кутался в ватник и долго возился с поленьями, еще не охваченными пламенем. Потом, когда девочка принесла ему сухих веток для растопки и огонь запылал, Екуп стал потихоньку отодвигаться от огня. Теперь ему уже было душно. Он распахнул ватник, но это не помогло, и он снял его, бросил на спинку стула и еще дальше отодвинулся к стенке. Коснувшись ее, почувствовал, что прислонился к мокрому, и выпрямился. Он задел цепь, и она глухо звякнула.

И вот сейчас Екуп задумчиво смотрит на нее. И ему грустно, что цепь эта висит над огнем просто так, забыв о своем назначении, если не считать тех редких случаев, когда Екуп грел на ней воду для ног.

А какой труженицей была она прежде, эта — от дедов и прадедов — надочажная цепь!

На нее вешали большой котел и варили еду на всю семью, да так, чтобы еще и про запас оставалось — для гостя или случайного путника.

Вешали на нее и огромный чан, в котором варили мясо. И она, надочажная цепь, была горда собой и радовалась, когда с нее снимали котел с шипящей мамалыгой или вынимали из чана хорошо разварившееся мясо, от которого шел вкусный пар...

Сейчас мало осталось людей, добровольно поджаривающих себя у семейного очага: многие забрали свои котлы и ушли в другие дома, будто и не вешали никогда толстой железной цепи над дедовским очагом, и еду они готовят теперь, как горожане, на чистых плитах. Так удобней и быстрее. Но не было и нет для Екупа вкуснее мамалыги, снятой с надочажной цепи.

И холодно ему у любого другого огня, кроме очажного. И хочется ему, как прежде, уложить крупные поленья на земляном полу, развести огонь и задуматься, глядя на языки пламени, лижущие цепь. Пусть нет в доме человека, который одобрил бы это, ему и не надо одобрения, было бы кому принести Екупу охапку дров. Вот как раз такого человека и нет! А он устал и ослаб, не тот уже Екуп! Раньше, бывало, приносил толстые жерди на своем плече, a ceйчac и пойдет в лес — притащит разве что сухого хвороста для растопки... Ну а если не удержится — нарубит дров, натаскает, будет потом охать всю ночь, чувствуя, как разламывается спина... Не по силам ему такая работа...

«Зачем тебе это надо! Постарел ведь, не забывай, сиди спокойно, не знаешь, что ли, что твои колени не успевают за желаниями сердца!» — так говорит Ардашил.

Конечно, знает Екуп, прекрасно знает, но по-другому не может, зачем же упрекать старика?

Огонь постепенно угасал. Екупа одолевал сон, и он уже невидящими глазами смотрел на цепь... Он бы заснул совсем, но из каштанового дома, стоящего рядом с кухней, доносилась музыка. Это сноха развлекалась: купленный в счастливый день полированный ящик, Екуп забыл его название, сообщал новости, пел песни, только ручку покрути, и сноха без передышки крутит эту самую ручку да заводит разные пластинки...

Как-то Екуп сказал, обращаясь к снохе: «Вот эта штука все чудеса рассказывает, а по-абхазски ни слова!.. Покрутите ей уши, бабараа,— так уважительно обращаются старшие к младшим,— может, она и по-нашему заговорит!..»

Милая сношенька без конца крутила одну и ту же песню. Ей она, песня, очень нравилась. Но Екупу этот визг и грохот сверлил сердце. Выручил Ардашил: видя, что старик с тяжелым вздохом поднялся на веранду и сел на низкую деревянную тахту, он поставил «Песню ранения». С первыми же звуками Екуп уселся поудобнее, приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

«Тяжелую рану вынесет только мужчина — а-а...» — протяжно, грустно и мужественно зазвучало с пластинки, и древняя, неизбывная, как жизнь, песня захватила старика.

«Эх вы, пустоголовые! — сказал про себя Екуп.— Имеете такую песню и ни разу не дали послушать... То, что слушает сноха, всегда гремит, видать, ей так нравится, но ты-то, Ардашил? Неужели и твои уши отвыкли от настоящих песен?!»

Ему показалось, что мысли эти мешают песне, нарушают ее удивительный строй, и он отдался ей всем сердцем. В песне было столько горечи и силы, столько от родной земли — ком подступал к горлу, и еще что-то было в ней сверх того, тайна какая-то, что ли, жизнь после смерти... И Екупу хотелось, чтобы песня звучала как можно дольше, чтобы не кончилась она, но, наполнив до краев его душу, песня оборвалась...

«Еще раз, баба!» — сказал Екуп ласково, и песня зазвучала снова. Екуп сидел, откинувшись, глядя на свой двор. Но песня уводила его далеко, к вечному, безвестному ручью, у которого ранили, смертельно ранили мужчину. Чтобы не стонать, мужчина запел. И пошла от него по миру эта песня — «Песня ранения»...

Сноха, даже не выглянув из своей комнаты, сменила пластинку.

«Это джаз, отец. Ты любишь джаз?» — спросил Ардашил, потягиваясь, будто только что проснулся.

«Это не жестянка,— сказал Екуп, потому что «джаз» по-абхазски означает жестянка, — Это гвоздь, вбитый в сердце...»

И Екуп медленно спустился с лестницы. Он шел по двору в сторону калитки, будто намереваясь уйти навсегда, но не дошел и до середины. Постоял в раздумье. Цалда была прислонена к ореховому дереву. Он взял цалду и пошел в лес, за домом.

«Чтобы потом опять всю ночь охать!» — громко сказал Ардашил, а Екуп даже не обернулся... Но было уже очень темно, и Екуп скоро повернул к дому.

Огонь в очаге совсем погас. Спина ощутила холод. Екуп придвинул скамейку к очагу, к углям.

—  Дедушка!

Он оглянулся. На пороге стояла Цырса, внучка. Это Екуп прозвал ее так — Цырсой. Настоящее имя девочки было Маника.

—  Дедушка! — сказала Цырса.— Разан прислал письмо! Скоро приедет, скучает, пишет!..

—  Присядь рядом, вот здесь, щебетунья! — Екуп подвинулся, освобождая место для внучки,— Прочти вслух.

Не показывая радости, а новость, принесенная Цырсой, очень его обрадовала, он приготовился слушать. Цырса, так и не присев, прямо с порога начала читать письмо.

Оно было коротким, это долгожданное письмо. Поскупился Разан на теплые слова.

—  Не осталось у него любви к нам,— сказал Екуп с обидой, больше к себе обращаясь.— Что ему стоило написать два-три листика? Жалко, что ли, бумаги, господи! Спросил бы то, спросил бы это, рассказал бы, где сидит, где спит, с кем водится,— и нам бы казалось, что он здесь, С нами!..

Разан был самым младшим в семье. Это ему, младшему, по законам дедовским надлежало здесь остаться, остаться хозяином, присматривать за огородом, за яблонями, за оградой, радовать старика своей молодой силой, сделать жизнь Екупа счастливой на склоне лет, а он, Разан, не успев встать на ноги, направился, говоря словами Екупа, в лес, в темные места. Все, что лежит далеко и неизвестно Екупу, старик называл лесом, темным местом. Разану стало тесно в Абхазии, даже столица ему не показалась, и занесло его куда-то в глубь России... Что поделаешь, нынешняя молодежь, она такая: окончив школу, отправляются в дальнюю даль, будто нельзя научиться чему-нибудь дома! А было бы желание, не покидая родного гнезда всему выучишься. «Работал бы здесь, как вол,— в деревне иначе нельзя,— но это было бы только на пользу,— думал Екуп.— Вот на моих руках всегда мозоли, сколько помню себя, но ничего со мной не случилось, всегда крепок был, разве что к старости стал разваливаться... Когда-то можно было меня запрягать, как скотину, и пахать — до того был силен!..»

Но и о другом думал Екуп. О том, что ни у его отца, ни у него самого не было ни возможности, ни времени поехать учиться в Россию, а маленькому Разану все дороги открыты: только смотри, только слушай. Там, вдали от родной земли, он много чего узнает, а здесь, в деревне, что бы с ним было? Здесь разве до книг человеку, здесь и умереть-то некогда! Впрочем, Екуну, как он считал, жить осталось недолго, два-три года. И можно не дожить до того часа, когда соседи скажут: «Разан, маленький сын Екупа Ашхаруа, вернулся домой с высшим образованием!.. Какая светлая голова у паренька!»

И Екуп укреплял свой дух. Давал себе слово, что доживет, дойдет, доползет до того времени. А потом будь что будет. Не вечно же радоваться белому свету, есть всему предел. И роптать грех — немало было отпущено ему, Екупу, здоровья и душевных сил. Их на сто лет хватило бы, если бы не Ражден... Бедный Ражден!

Дома на самом видном месте висит портрет Раждена. Солдат. Лицо худое, серьезное. Как не похожи иногда человек и его портрет! Мрачноватый солдат на портрете и всегда веселый, улыбающийся Ражден, каким его помнят близкие и соседи. Даже на проводах, когда все женщины плакали, он улыбался, шутил, успокаивал их...

«Чтоб я раньше тебя умерла, мой свет!» — сказала его мать, Дарикуа, и повисла на Раждене. Как она боялась за него в ту страшную военную пору! Ей уже чудилось, что она больше никогда не увидит сына, что темная бездна поглотила его... Но кто знает будущее? И Дарикуа не знала, что Ражден все-таки вернется домой, войдет в один прекрасный летний день во двор, зеленый и чистый двор, и, шутя, улыбаясь счастливо, спросит, где его мама, почему не спешит встречать...

И подведут его к могиле, заросшей травой.

Екуп хорошо помнит, как оплакивал Ражден свою мать. Он ходил по двору, как слепой, тычась в деревья, и плакал навзрыд. И Екуп успокаивал его: «Не плачь, сынок, не плачь!.. Разве стоит тан плакать о нас, стариках, достаточно поживших на свете? Мы, старики, уходим в срок, здесь нет несправедливости... Но как хотелось ей, бедной, взглянуть в твои глаза перед смертью! И потанцевать на твоей свадьбе хотелось ей. Легко, как в молодости! Не получилось, но ты не плачь, сынок! Слава богу, ты с нами, живой, целый. Многие из твоих друзей уже никогда не вернутся в родное село. Их звезда закатилась... С возвращением тебя, Ражден! И пир ждет тебя, слышишь?»

Но Екуп и сам едва сдерживался, глядя на сына. Война здорово потрепала Раждена. Еще восемь лет мучился он от ран, особенно когда приходила весна, в пору цветения. Осколок, попавший в голову, доводил парня до отчаянья, сводил с ума — такая была боль! И надежд на исцеление не было. Возили Раждена от врача к врачу, от знахарки к знахарю, поили разными травами, пичкали лекарствами, стараясь облегчить страдания, но, бывало, в течение целого месяца он метался в постели, бредил, стонал и звал кого-то... А потом вроде ничего, вставал на ноги и через несколько дней уже работал, не желая отставать от других. Его урезонивали, просили не утруждать себя, но Ражден не слушал добрых советов и еще сильней налегал на работу — сеял, цапал, убирал кукурузу, собирал виноград, готовил мамалыгу на свадьбах — лучше его никто не готовил ее,— варил мясо... Нужно было, не смыкал глаз, нужно было, поднимал заздравные тосты. Не осторожничал Ражден, не берег себя. Считал, что должен жить, как все, пока жив.

И не просто жить, а быть в центре всего!.. В центре всего, что происходит вокруг тебя.

И Екуп был согласен с сыном. И тревожился одновременно, не знал, как разорвать этот вечный, замкнутый круг: желания окрыляют и они же подтачивают силы...

Шли дни. Проходили годы. И снова в один погожий весенний день Ражден слег. Поехали в больницу, привезли врача. Сделал врач несколько уколов, оставил какие-то лекарства, пообещал, что ничего страшного не произойдет, до завтра во всяком случае, когда он приедет снова, сел в машину, крепко захлопнул дверь и укатил. Но не помогли Раждену ни уколы, ни лекарства. Всю ночь он мучился, стонал... На самом рассвете вздремнул немного, а вскоре проснулся со страшной головной болью. Решили в больницу не везти, боялись, что станет хуже в дороге. А когда все же повезли, было поздно: не доехали до Сухуми...

Настал самый черный день для Екупа. К смерти сына он не был готов. Да и кто готов к смерти близких? Ее приход всегда неожидан и страшен...

Старик помнит, как Цырса проснулась от горестного крика. Когда ее одели и вывели, Екуп уже стоял в самом конце двора с поникшей головой. Девочка, испуганно озираясь по сторонам, смотрела на окружающих ее женщин широко раскрытыми глазами, догадываясь, что случилось непоправимое, еще не в силах поверить в это...

Екуп поглядел на Цырсу. Как быстро летит время! Еще маленькая, Цырса ходила по двору, спотыкаясь и падая. А сегодня вон как вытянулась!

И следит за собой, наряжается. Нравиться хочет... Только окончит школу, тоже уйдет далеко, как Разан, недаром же она так ждет писем! Да и читает их Екупу наверняка не полностью, не все читает, что пишет Разан. А поди узнай, какие он советы дает ей в письмах этих, если грамоте тебя не учили...

—  Цырса, ты должна стать учительницей!— сказал Екуп. — И тогда я буду самым счастливым дедушкой на свете: ты будешь читать детворе книжки, как сейчас читаешь мне письмо...

—  Нет, дедушка!.. И без меня слишком много учителей. У меня другой путь...

Ответ внучки насторожил Екупа. Он глянул на нее пристально и спросил:

—  Какой это другой?

—  Я хочу быть врачом.

—  Это тоже хорошо,— сказал Екуп с грустной улыбкой, вспомнив Раждена.— Но есть ли в Сухуми такая школа, где готовят врачей?

—  Институт,— сказала Цырса,— Но почему именно в Сухуми? Есть еще Ленинград, Москва!

—  О чем ты говоришь! — расстроился Екуп.— Как ты поедешь туда?

—  Как поеду? На поезде или самолетом полечу,— засмеялась Цырса.— Поехал Разан, поехала Арина, сестра Махуа, и я поеду! Разве это проблема? Скажем, пока ты на машине доедешь до Сухуми, дедушка, я на самолете долечу до Москвы!..

—  Смотри ты на нее!— рассердился Екуп.— Ну и времена пошли!..

Цырса гордо улыбнулась и, аккуратно сложив письмо Разана, присела на скамейку перед Екупом.

—  Хочешь, я тебе воды для ног согрею?

—  Согрей, согрей,— пробурчал Екуп.

Цырса выпорхнула, принесла ведро воды, повесила его на цепь. Сухие дрова разгорелись быстро, как хворост. Екупу стало жарко, и он отодвинулся от очага.

Ты не хочешь быть учительницей, да?— спросил Екуп, наперед зная ответ. Спросил, чтобы завязать разговор, ему всегда не хватало собеседника в этом доме, и те минуты, когда к очагу подбегала Цырса и начинала болтать обо всем на свете, Екуп очень любил.

—  Не хочу, дедушка,— спокойно сказала Цырса.

—  Почему, внучка?.. Разве врачом лучше?

—  Не знаю, хуже или лучше... Зато я знаю, что говорит Роф.

—  А кто такой Роф?

—  Роф — это внук Сыса.

—  А, Сыса... Так что говорит Роф?

—  Он смеется над учителями и кандидатами, говорит, спотыкаешься об них на каждом шагу...

—  А кто такие кандидаты?— спросил Екуп.

—  Роф сам не знает, кто они такие! — звонко рассмеялась Цырса. Но Екуп нахмурился.

—  А на что он-то способен, внук Сыса!.. Дед его всех задевает, и внук туда же! Кто он такой, Цырса? Чем он занят, тот, кто смеется над всеми?

—  Он учится на горного инженера. Разве не помнишь его, он недавно приезжал к нам...

Екуп наставительно сказал Цырсе:

—  Инженер нужен в долине, на берегу. А что делать инженеру в горах? Ха, горный инженер!..

Девушка рассмеялась:

—  Они землю роют. Ищут!..

«И Сыс, их дед, многим рыл ямы,— усмехнулся про себя Екуп.— Вот и сыновей и внуков направил по этому пути... Кроме Рамиза. Совершенно другой человек. И не только потому, что Рамиз дружит с Ардашилом, он и лучшего друга достоин, этот Рамиз! Всем готов помочь, всем услужить... Сколько хлопот было ему со мной в прошлом году, когда возил меня из больницы в больницу! Откуда только взялся такой среди сыновей Сыса?! Помогай ему бог!»



Екуп не знал, полночь ли на дворе или близок рассвет. Он проснулся от приступа боли. Так, наверное, ощущает себя зверь, неожиданно попавший в стальной капкан... И первое, что подумал Екуп, едва сдерживая стон,— неужели можно умереть так внезапно?! И вспомнилась ему «Песня ранения», призывающая к мужеству и терпению. Только бы дождаться утра, только бы дотянуть... Где-то лаяла собака, лениво, вяло. Других звуков не было. Мертвая тишина. Екуп никого не хотел будить, пусть спят, до утра он потерпит, лишь бы оно настало, это утро после боли!.. С огромным трудом он приподнялся и сел на кровати, но выпрямиться как следует не смог. И выйти во двор не смог, чувствуя, что надувается, как кокон... «Настало время, ей-богу, настало!»

И Екуп испугался, что уйдет из этого мира, не попрощавшись с домашними... Тот, из песни, умирал от пули у забытого ручья, а он, Екуп, лежит в десяти шагах от дедовского очага, он старший в роду, и, уходя навсегда, надо проститься с домашними. «Ей, ты!..»— голос у него сорвался. Скорчившись, он попытался лечь на спину, но не смог и повалился на бок. С трудом натянул на себя одеяло, словно оно было набито камнями... Зажечь свет!.. Зажечь свет, чтобы увидели и догадались... Зачем он остался здесь, в кухне?! Почему ему стало тесно в большом каштановом доме?! Решил, что у очага теплее... Да разве он знал, что смерть настигнет его именно здесь!

Он снова приподнялся и сел. Собрав всю свою силу, вцепился в изголовье кровати. «А-аа, боже мой!!!»— он медленно, цепляясь за стену, карабкался к выключателю. Вот он! Резким взмахом руки зажег свет. Потом дополз обратно, лег на бок и застонал.

Ему хотелось закричать во весь голос: «Эй, вы, люди! Куда вы делись? Неужели не видите, что я умираю?!» Но боль не давала ему крикнуть, и только два слова позволяла произнести ему эта страшная боль... «Боже мой!» — стонал он.

—  Что с тобой случилось?— услышал он голос Ардашила.— Что ты стонешь?..

Он стоял у порога, его сын Ардашил.

«Слава богу, не умер так, незамеченным... Дети спали крепким сном, когда отец отдал душу... Так сказали бы шутники — и это было бы позором для сыновей». Екуп слабо улыбнулся.

—  Ты слышишь меня?— наклонился Ардашил к отцу.— Что случилось?

—  Случилось то, что настало время, сынок...

—  О чем ты говоришь, отец?!

—  Я не ждал, но видишь... Это всегда так... Надулся, как кокон.

Ардашил метнулся к порогу. Екуп попросил:

—  Подожди, сынок! Не уходи... Куда ты в такую рань?

—  Я сейчас вернусь... С Рамизом. Потерпи немного,— сказал Ардашил.

И Екуп подумал о Сысе, о плохом соседе своем. Говорил же этот Сыс, что скоро Екуп на их машине на мельницу ездить будет... Этот сквалыга и насмешник Сыс! Если он сейчас услышит, как его сына Рамиза поднимают ночью с постели, если услышит и выяснит причину, то будет бурчать, зачем, мол, нам с Екупом нужна помощь, нам давно пора своим ходом отправляться на тот свет!... Бездушие и злоба — вот что скривило этого Сыса...

И Екуп сказал, обращаясь к сыну:

—  Не стоит, дад, беспокоить из-за старика молодого человека. Сколько раз мы уже беспокоили его!..

Но Ардашил уже шагнул за порог в серую мглу.

А Екупу стало чуть легче, он теперь ждал помощи, и только мысль о Сысе не оставляла его, о Сысе и его злом языке.

«Да не встал бы этот Екуп с постели!» — вот что скажет Сыс.

К нему и во двор-то не войдешь так, чтобы он тебя не заметил! Если в полночь где-нибудь в самом конце его большой усадьбы раздастся мышиный писк, Сыс тут же вскакивает... А ему и самому недалеко до смерти. И все ненасытен, дрожит над своим добром. Когда-нибудь в глухую ночь и его схватит боль, схватит, чтобы уже не отпустить!.. И не будет он ходить по двору, размахивая своей кривой рукой и суя нос везде и во все.

Впрочем, ничего плохого Екуп не желал Сысу. Но стену, которая их разъединяла, стену, воздвигнутую давно, еще в молодые годы, Екуп обойти не мог... Казалось, столько времени прошло, все должно было сгладиться, забыться. Забывается все — и хорошее, и плохое, когда доживешь до глубокой старости. Но, видно, до такой старости Екуп еще не дожил: он забыл многое, но кое-что помнит, стоит кое-что перед глазами. Правда, когда боль становится нестерпимой, когда пронизывает она все тело, остаются только еле видимые тени на потолке. Тени прошлого...

Что-то долго нет Ардашила. Видимо, не застал Рамиза дома и пошел за помощью к другим, бедный парень!.. Как уговорить, упросить другого, если он тебе не брат, не сват?.. Если сам схватится за живот и будет нарочно стонать, что тогда ему скажешь, что с него возьмешь?.. Наверняка Ардашил пошел к Дыргуну. Дыргун парень хороший, не откажет, но машина его — старая рухлядь, на такой машине из села не выедешь!.. Поскупился колхоз на хорошую машину, вот и возится Дыргун с этой развалюхой, достает неизвестно где запчасти, час ездит, два на брюхе ползает под ней! Оттого и стоит она в основном во дворе у Дыргуна, а не в колхозном гараже. Этой ночью, наверно, в гараже оставил. Так бывает всегда, когда не везет!.. «A-а, боже мой!..»

Стон Екупа поднял и сноху. Заметив ее, Екуп сдержал себя, сцепил зубы, будто ничего не случилось. Стонать при женщине — последнее дело!

Тот, из песни, осудил бы Екупа. И старик заговорил с женщиной:

—  Ложись, дад, ложись. И за ребенком посмотри. Кажется, я не вовремя начал умирать, но пусть у вас другого горя не будет... Что это вдруг я?.. Так схватило!..

У ворот послышался шум мотора. Когда свет фар полоснул по двору, Капа направилась навстречу прибывшим.

—  Который час, дад?— остановил ее вопросом Екуп.

—  Рассветает,— ответила Капа. А ему послышалось: «Чтоб ты не дожил до рассвета!..»

Нет, она не позволит себе такое, в лицо не бросит таких слов... Правда, она неохотно ухаживает за ним, но неужели нельзя еще немного потерпеть старика?

«Бедный Ардашил,— подумал Екуп,— бедный... Не увидел лучшую!»

Ардашил долго искал себе невесту. Все выбирал единственную из многих. Был слишком придирчив: у одной, видите ли, имя не то, другая писаная красавица, да молва о ней плохая, третья лицом не вышла... И выбрал наконец эту... Что, собственно, главное в человеке? Его характер! Сноха, которая не может присмотреть за своим свекром, плохая сноха! Однако Екуп успокаивал себя, смирял свою гордость и старался забывать свои обиды. «Чего я пристал к ней,— увещевал себя Екуп.— Кто требует, чтобы она ухаживала за мной, как за малым дитем? Все это мелочи, лишь бы они с Ардашилом жили дружно...»

Но Екуп прекрасно видел, что нет у них дружбы, нет лада между его сыном и снохой. Сталкиваются они частенько и ругаются громко.

Ардашил терпеливый малый, но если вывести его из себя, он становится беспощадным, и неизвестно, до чего бы у них дошло, когда бы не ребенок, внук Екупа.

Екуп подумал о ребенке, и лицо его посветлело, и даже боль, казалось, пошла на убыль. Тепло стало на сердце у Екупа, едва вспомнил он мальчика, раскачивающегося на качелях под шелковицей в конце двора: дед сам смастерил их для внука. Мальчик любил играть с дедушкой, но сноха и здесь показывала свой норов; не очень-то разрешала эти игры, особенно если Екуп был простужен, чихал и кашлял. Тогда Капа хватала ребенка, как коршун цыпленка, а тот барахтался, вырывался из ее рук, пока она, шлепнув малыша но голове, не уводила его от дедушки. Иногда, улучив момент, когда мать, выкупав Гарика в большом тазу и вытерев насухо, выходила выплеснуть воду из таза, внук убегал к дедушке, вернее, к дедовой кровати и прятался там. Всего два-три раза проделывал Гарик этот фокус, и всякий раз ему здорово доставалось от матери...

Екупу казалось, что он дремлет. Боль утихла, и он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть эту сладкую дремоту на грани жизни и смерти. Казалось ему, Екупу, что его кто-то уводит от боли, уносит в крепких когтях, как ястреб перепелку, но осторожно, не вонзая в тело когтей, боясь разбудить, потревожить, и кровать его качается, как люлька, туда-сюда, сюда-туда, как люлька в детстве, та, полузабытая самшитовая колыбель... И вдруг коготь вошел в тело, и боль пронзила внутренности. Екупу показалось, что мост через пропасть провалился под ним и он падает в бездну. «Ах!» — воскликнул Екуп, силясь перевернуться на бок, и в эту минуту Ардашил с Рамизом переступили порог. Рамиз, шедший впереди, бросился к старику:

—  Что случилось, Екуп? Мы здесь!..

И Екупу показалось, что, барахтаясь в черном водовороте, он вдруг схватился за толстое бревно...

—  Ой, боже мой!— вырвалось у него. Он застонал, потом взглянул на Рамиза и заставил себя улыбнуться.

—  Пришел тот, кто забирает на тот свет,— сказал Екуп.— Задержался, говорит, на этом!..

—  Пришли мы!— сказал Рамиз ласково.— И примем меры. Часа не пройдет, как будем в Сухуми...

—  В Сухуми разве мертвеца воскресят, дорогой Рамиз?— Екуп грустно посмотрел на Рамиза,— Не стоит со мной возиться, и так уж повозился немало!.. Видишь, надулся как, проклятье! Успокоиться бы быстрей, и другим спокойнее б стало!.. Только вот не думал, что так скоро...

И Екуп умолк, не в силах продолжать. Но почему-то вспомнил, глядя на доброго Рамиза, о его отце, о криворуком: «Бог знает, сколько проклятий наслал на меня Сыс!..»

И потом, когда машина Рамиза выехала на большую дорогу, Екуп думал о Сысе: «Оказывается, мне суждено умереть раньше его... Погоди ты, криворукий, погоди... Сегодня настало мое время, я ухожу. Но и тебе не избежать кары! Если я чудом останусь жить, знай, назло таким криворуким я буду жить долго. Но ты, окажись в моем положении, ты бы не вырвался из лап смерти... Я должен пережить тебя... Должен! Но поди узнай, как поступит этот бес, что сидит во мне? Возьмет и швырнет в свою темную яму!..»

Машина Рамиза мчалась вовсю. И Екупу стало жаль Рамиза. Даже обидно, что пришлось побеспокоить этого доброго малого, поднять с постели в такую рань... Хороший сын у Сыса! Да и Сыс не всегда совершал плохие поступки, подумалось Екупу, и он обругал себя за то, что желает человеку умереть раньше себя... Пусть живет бедняга Сыс!

В этот момент машина попала в яму, послышался грохот, и что-то оборвалось внутри у Екупа. Ардашил заметил, как побледнел отец, и провел ладонью по лицу старика, словно хотел снять этот меловой налет, а Рамиз сбавил скорость, полагая, что так старику будет легче переносить боль.

—  Прибавь, главное — скорее добраться,— хмуро сказал Ардашил.

Когда Екуп открыл глаза, кто-то в белом стоял над ним. Не то сын его Ардашил, не то призрак в облике сына. Человек в белом халате подался вперед, и Екупу показалось, что призрак падает на него. Старик окончательно проснулся... Да, это Ардашил наклонился к нему... а у изголовья сидел незнакомый мужчина, тоже одетый в белый больничный халат.

—  Прошлись... ножом?

Екуп сказал это едва слышно, переводя взгляд с Ардашила на незнакомого мужчину.

Они не поняли слов Екупа.

—  Что ты хочешь сказать, отец?— осторожно произнес Ардашил.— Если пить хочешь, то тебе нельзя... Пока.

—  Нож... Нож,— сказал снова Екуп. И добавил чуть громче:— Закончили, спрашиваю, операцию...

—  Не бойся, отец!— успокоил его Ардашил.— Все сделано как положено...

—  Будешь прыгать, как спортсмен,— улыбнулся полный мужчина у изголовья. Он был похож на продавца мяса из одной сухумской лавки, с которым однажды поругался Екуп, обозвав его вором.

«Бог знает, скольких пришлось тебе резать своим ножом, или, как там вы говорите?.. оперировать! — усмехнулся про себя Екуп, хмуро взглянув на толстяка.— Тебе все одно, что курица, что человек... оперировать!.. Резать, короче говоря, кромсать по живому... Но ты иногда спасаешь людей, и дай бог тебе здоровья, толстяк! Я ехидничаю, но ты должен понять, что мне худо... Не обижайся на мой хмурый взгляд».

Екупу страшно хотелось пить. И он попросил:

—  Воды!.. Хоть глоток.

—  Нельзя, отец. Потерпи...

—  Потерпи! — сказал и толстяк.— Потом и воду и вино дадим попить. В этом году, говорят, урожай винограда хорош...

Врач повернулся к Ардашилу и спросил:

—  Много вина, наверно, у вас в деревне?

Но Екуп не услышал ответа сына. Он спал как младенец...

Ардашил вышел во двор. Хотелось проветриться, прийти в себя. Вот уже три года, как болезнь отца тяжелым грузом легла на его плечи. Прошлой зимой он простудился, но этому не придали значения, думали, что быстро поправится... Ждали день, два, неделю. Выписали из сельской больницы лекарства, отец аккуратно пил их, но болезнь осложнилась, и пришлось возить Екупа по больницам. Болезнь, с которой не посчитались вначале, чуть не убила много пережившего, изнуренного жизнью старика... Через три недели он вернулся из больницы домой и ходил по двору, спотыкаясь, как ребенок, и, как ребенок, мог в любой момент растянуться на земле. И все же именно тогда, когда он, неуверенно передвигая ногами, гулял перед домом, появилось у него сильное желание жить, и он начал радоваться всему, что видел вокруг...

Ардашил, наблюдая за отцом, ловил себя на мысли, что Екуп похож на тех, кто вернулся с далекой чужбины, а то и хуже — из заточения к родному очагу: эта рассеянная улыбка, этот пристальный задумчивый взгляд, эта скользящая по предметам ладонь, словно проверяющая, не подделка ли все, что окружает его...

Ардашил вспомнил, как однажды отец встал раньше всех, на рассвету, словно намеревался выйти работать в поле. Но он был еще очень слаб. Он просто обошел все свое хозяйство, проверяя каждую мелочь, и, видимо, остался доволен: не обнаружил следов запустения.

Занимаясь делами легкими, он каждый день обходил усадьбу и набирался сил. Окрепнув, замахнулся на большее: брал цалду и направлялся в лес, иногда даже на мельницу. Мало того, когда в дом приходил гость, он усаживался рядом с ним и, угощая гостя, пил и сам.

Ардашил пытался урезонить его, но отец отмахивался: «Мне это на пользу. Ардашил, вино меня молодит!..»

А если Ардашил проявлял настойчивость, Екуп хмурился и говорил с обидой: «Я хочу еще некоторое время задержаться здесь, на земле. Если нельзя поднять стакан вина за здоровье дорогого гостя, нельзя съесть прожаренное до черноты мясо, нельзя выйти во двор, боясь зимних холодов, то кто заметит, что старый Екуп еще здесь, на земле? Кто скажет, что Екуп еще жив?!»

Говоря так, Екуп вспоминал Раждена, ссылался на него, почти цитировал: «Разве жизнь чего-то стоит, если ты глядишь на белый свет глазами буйвола!.. Видел, какие тупые глаза у буйвола, лежащего в болоте? В разгар июля, когда он отгоняет от себя мух?.. И он хочет жить, но что такое для него жизнь? Сидеть вот так в чудесный день в болоте? Ты понимаешь, о чем я тебе толкую?..»

«Спасти бы его сейчас!» — думал Ардашил, бродя по больничному двору. Бросив окурок в урну, он поднялся в палату.

Екупа лихорадило. Ардашил смотрел на его руки, обессиленные, страшно худые. Прикрыл их одеялом. Заметив сына, Екуп пошевелился и тихо попросил:

—  Езжай ты домой... Теперь умереть не дадут.

Но Ардашил медлил. «Умирают и здесь»,— подумал он.

—  Езжай... Без тебя там трудно... Езжай!

—  Не беспокойся, отец,— наклонился к Екупу Ардашил.— С ними ничего не случится... Я уеду, но очень скоро вернусь.

Узнав, что Екупа оперировали, соседи, близкие родственники, просто знакомые без конца приезжали к нему. И привозили горы вкусной еды, а Екуп почти ничего не ел. Его просили отведать того-сего, его пичкали всякой всячиной и огорчались, встречая отказ. И Екупу было неловко за свою немощь, он оправдывался, вздыхал, долго говорил о былых временах, когда мог съесть гору мяса и выпить бочонок вина шутя, сожалел о том, что так голодал раньше, а вот теперь у него есть все, да не впрок!.. Разумеется, Екуп и раньше не нищенствовал, хотя и жил небогато: мамалыга, лобио, сыр и крепкая крестьянская водка всегда были на его столе. Екуп трудился всю жизнь на совесть, потому и ел хорошо, с аппетитом, не как лентяй, у которого в поле не густо и в животе пусто... И гостей привечал Екуп в любое время, явись к нему хоть ночью, в холод и дождь. О нем шла молва, как о лучшем хлебосоле в округе. И танцевал он отменно, даже в преклонные годы!.. Что же за времена наступили сейчас, если перед ним горячая мамалыга с прекрасными кусками буйволиного сыра, жареный цыпленок, хачапури, а ему не хочется кушать и только лимонад пьет он маленькими глотками?!

В один из дней, улучив момент, когда у Екупа не было посетителей, осторожно, ступая на носочках, с сумкой, полной фруктов и сладостей, к нему зашла Маника. Он не ждал ее и, увидев, страшно обрадовался. Маника наклонилась к Екупу, и, протянув руку, он погладил ее волосы. Девушка придвинула стул к койке, села, заметила, что дедушка выглядит неплохо, и защебетала:

—  Мы вчера от Разана письмо получили! Обещает приехать к Новому году! Сейчас собирался, на праздники, но не отпустили его!.. Я хотела прочесть тебе письмо вслух, обрадовать тебя, а на улице, уже жду автобуса, гляжу, нету его, дома забыла... Бросилась назад, домой, боюсь, что автобус уйдет за это время, но ничего, успела... Прочесть тебе письмо?

—  Прочти, баба!— сказал Екуп, поправив подушку.

Маника прочла письмо одним махом, так, словно там не было знаков препинания. Лицо Екупа просветлело.

—  Я уже написала ему ответ! — объявила Маника.— Он у меня в кармане...

—  Давай-ка, внучка, что ты там пишешь ему, — Екуп подался вперед, любопытно ему было, что ответила Разану Маника.

И Маника, откинув прядь волос со лба, начала читать громко, словно была не в больничной палате, а на сельской сцене:

—  «Разан! Шлю тебе свой горячий привет. Первым делом хочу узнать, как ты живешь, как твое здоровье...» Так... Это не цадо... «Мы получили твое письмо. Ты знаешь, как мы рады весточкам от тебя, особенно дедушка! Каждый раз, возвратившись из школы, я слышу один и тот же вопрос: «Есть ли письмо от Разана?» И сегодня, будь дедушка дома, а не в больнице, он бы спросил обязательно... Капе все равно...» Так... Это не надо... Дальше... «Дело в том, что дедушка неожиданно заболел. Он в Сухуми. Ему сделали операцию...»

—  Вот это лишнее! — запротестовал Екуп.— Зачем сейчас знать Разану, в Сухуми я или еще где? Зачем вообще писать об этом? Вот поправлюсь, встану на ноги, пойду в лес с цалдой, тогда и напиши мальчику, что была хворь у Екупа, да вся вышла... А сейчас, Цырса, бери ручку и пиши: все мы живы-здоровы! И очень жалеем, что его нет рядом с нами, соскучились... Еще напиши, что в этом году урожай очень хороший, всего будет вдоволь! И ни слова о болезни, поняла?

—  Хорошо,— сказала Маника.

—  Как там Гиаргуал?— спросил Екуп, вспомнив маленького Гарика, и улыбнулся широко, по-детски. Настоящее имя мальчика было Гарольд, но Екупу не удавалось правильно произносить его. Вот и окрестил дед своего внука Гиаргуалом, дал ему древнее княжеское имя. И привыкли к этому имени близкие и соседи, как привыкли и к имени Цырса, данном дедушкой Манике. Правда, в присутствии Капы они не решались называть мальчика Гиаргуалом и звали то Гариком, то Гарчиком, а некоторые даже Григорием.

Когда соседи говорили «Гиаргуал», они точно знали, что Капы нет рядом.

—  Гиаргуал все бегает. Часто спрашивает о тебе,— сказала Маника.— Тесно ему во дворе, убегает на улицу, и мы все вслед мчимся, дедушка.

—  Ради бога! — забеспокоился Екуп.— Ради бога, смотрите за ним... Очень боюсь я этого проклятого колодца!

За воротами был вырыт колодец. Колодцы бывают разные. И такие, что можно нагнуться и зачерпнуть воду... Но этот колодец, вырытый Екупом, имел глубину в шестнадцать саженей! Вот какой это был колодец...

А когда Екуп впервые пришел сюда, перебрался жить на новое место, к горам поближе, здесь и простой канавы с водой не было. Вначале он вырыл небольшой колодец, глубиной в сажень. В нем набиралась мутная после дождей вода. Кто станет пить такую воду?.. Через месяц с помощью соседей он вырыл колодец поглубже. Целых два года брал он воду из него, но плодородная земля требовала больше воды: новый хозяин, работая не покладая рук, разбил прекрасный фруктовый сад, возделал кукурузное поле, завел буйволов и овец... И вырыл он наконец этот колодец, глубокий и темный. Вечный. Зимой и летом в нем стоит родниковая вода, прозрачная, как слеза... А в старом, что находится за домом, в самый нужный момент, в знойные летние дни нет воды, так что надеяться на него не приходится. Глубокой осенью, после бесконечных дождей он наполняется мутной, грязной жижей, и лучше бы засыпать его, потому что не раз там замечали мальчика, бросающего камни и пугающего лягушек... Но не этого колодца боялся Екуп. Того, последнего, у ворот, боялся.

Не всякий смельчак сможет заглянуть в него — голова закружится! Не только в селе, во всей округе нет такого колодца.

И снятся Екупу страшные сны. Мало ему, что ахает, стонет, борется с болью, еще и сны страшные снятся!.. Вот и прошлой ночью приснилось: направился он за водой к своему колодцу. За ним увязался Гиаргуал, хотя и просил дед мальчика подождать его во дворе. У ворот он все-таки остановил Гиаргуала, строго наказав ждать здесь, а сам подошел к колодцу. Набирая воду, Екуп постоянно оглядывался на мальчика... И вот, поднимает ведро, а оно на удивление легкое. «Поднимаю, наверно, напрасно»,— успел он подумать и глянул туда, в глубину колодца... А Гарик незаметно подошел сзади и тоже заглянул в колодец... «Ну, смотри ты у меня!» — крикнул Екуп, и мальчик, испугавшись...

Старик и думать не может о случившемся! Со страшным криком проснулся он. Сердце колотилось в груди, словно выскочить хотело...

«Не приведи господи! Не допусти плохого, пока я валяюсь на больничной койке!..— молил Екуп, лежа в темноте.— Разве эти глупые,— этим словом он объединил всех домочадцев,— как следует приглядят за Гиаргуалом?.. Или в огонь прыгнет он у них, или в воду бросится! О, проклятый колодец!..»

—  Смотрите там за ребенком,— сказал Екуп дрогнувшим голосом, обращаясь к Манике.— Не подпускайте к колодцу... Сны у меня нехорошие.

И после ухода Цырсы Екуп пожалел, что рано отпустил ее. Не выговорился. Надо было сказать больше, о ней самой тоже надо было поговорить: утром уходит она из дому и только к вечеру возвращается... Только к вечеру! А маленький Гиаргаул целый день с матерью, с такой матерью, как Капа... Пока она возится с домашними делами или слушает эту сумасшедшую музыку, кто знает, куда мальчишку занесет!..

«Не приведи господи!.. Не дай случиться плохому до моего возвращения!»



Криворукий Сыс вошел в палату и придирчиво, изучающе уставился на больного. Екуп лежал спиной и даже не повернулся к вошедшему. Умышленно. Приподняв кривую руку, не решаясь присесть и не смея уйти, Сыс стоял в замешательстве. «Надо же было прийти в то время, когда Екуп спит!.. А сказали, нет...— подумал Сыс.— Видно, мучался всю ночь, вот и заснул... Не буду ему мешать...»

И Сыс уже повернулся в двери, но Екуп в это время громко закашлял, переменил позу и встретился глазами с соседом своим Сысом.

—  Ну, ты, что ли?— с легкой усмешкой сказал Екуп.

—  Я, конечно, я... Разбудил тебя, будь я проклят! Как ты себя чувствуешь, Екуп?

—  А ты как бы хотел?— прищурился Екуп.— Ладно, придвигай скамейку, садись... Считай, что у очага собрались!

—  У очага хорошо,— сказал Сыс, осторожно придвигая табуретку.

—  Видишь,— сказал Екуп,— не обошлось без ножа!..

—  Слава богу!— сказал Сыс.

—  За что это ты бога славишь?— усмехнулся Екуп.— Что не обошлось без ножа?

—  Значит, все позади,— сказал Сыс. И вздохнул.

—  А ты что, ждал, что я помру? — уже весело спросил Екуп.— Я назло не умру, назло таким дряхлым старикам, как Сыс!..

Сыс улыбнулся и решил ответить шуткой:

—  В этом году хороший урожай винограда... Значит, и вино на твоих поминках не будет кислым!

—  И то верно, хорошее будет вино!— согласился Екуп.

—  Обязан был навестить тебя раньше,— добавил Сыс,— да простудился, до сих пор кашляю. Температура была высокая, сегодня только лучше стало — и сразу приплелся к тебе... Но не надейся, Екуп, что какой-то грипп сведет меня в могилу раньше тебя, не надейся!..

Екуп почувствовал боль в животе, и не до шуток сразу стало... Боль усиливалась, хотелось охать, стонать, но здесь был Сыс! Стонать при Сысе?.. Тот, из «Песни ранения» проклял бы своего потомка, если б узнал, что Екуп застонал при Сысе! Нет, надо притворяться до конца, не показывать вида, уверять, что для Екупа любая болезнь — пустяк, порыв ветра, не более... Но трудно обмануть Сыса. Видит же этот хитрюга, какая неестественная улыбка у Екупа, как ворочается он с боку на бок!

А ведь под ним мягкая постель, не доски, из которых торчат гвозди, Сыс понимает... И, глядя в лукавые глаза соседа, Екуп брал себя в руки, и боль вроде отпускала его немного. И Сыс в свою очередь делал вид, что Екуп вовсе не болен, нашел теплое местечко и отлеживается...

—  Я бы сразу заметил,— сказал Сыс,— если б ты был повернут лицом к тому свету. Ты вечно так: обводишь нас вокруг пальца, охаешь, притворяешься умирающим, валяешься по больницам, а за это время умирают другие, здоровяки, которые никогда не жаловались, к врачам не обращались... Хитрец ты! Ложишься в больницу, чтобы разной вкуснятины отведать, знаешь, что женщины нанесут с три короба — цыплят, хачапури, сыр, сладости разные... Вон как разрумянился на дармовых харчах!..

«Чтоб тебе такие румяна!— подумал Екуп,— Если у меня красное лицо, так это температура, дад, высокая температура... А ты будто не видишь этого! Ты еще больший хитрец, чем я. Но давай, продолжай молоть, мельница!.. Как знать, может, и я когда-нибудь приду к тебе в больницу и так же буду лукавить».

А вслух сказал:

—  От вкуснятины этой или от чего другого, но ты прав, поправляюсь я. Должен же пережить соседа моего Сыса, чтобы попасть в рай!

—  Почему для этого нужно пережить меня? — улыбнулся Сыс.— Да и кто тебя пустит в рай!..

—  Меня?! Даже ты надеешься, что тебя пустят в рай!.. Или уже знаешь, что неминуемо попадешь в ад? По мне, так все равно, куда отправишься ты, лишь бы я задержался здесь, на земле!

Это было правдой. Почувствовав приближение смерти, Екуп как никогда понял, какая это благодать — жить на земле! С прошлого года, когда он впервые попал в больницу, понял он это. А раньше ему казалось, что идет он по бескрайней пустыне, идет, не останавливаясь, не оглядываясь, уверенно идет по просторной земле, ничего не боясь!.. Так и шел, не задумываясь о том, что в один прекрасный день откроется перед ним бездна, темная пропасть. Но она открылась эта бездна — в прошлом году в одной из больничных палат. И он заглянул в нее, а заглянув, чуть не сорвался вниз, да кто-то успел схватить за полу... И тогда увидел он мир по-новому. Мир, полный неизбывной радости. Тогда он еще не понимал, что произошло с ним, а теперь знал твердо: имя этой радости — Жизнь!

Что там говорит Сыс? Что всевышний не станет спрашивать, где нам удобней — в аду, в раю или на земле?.. Пусть Сыс говорит свое, но Екуп не хочет распространяться об этом, сегодня бог для Екупа — это человек!..

Сыс иронически улыбается: будь человек всесильным, он бы мертвых воскрешал!..

Но разве не воскресил из мертвых Екупа этот толстяк в белом халате? Разве не продлил он жизнь дряхлому старику?.. Только зачем говорить об этом!.. И Екуп спросил Сыса, переводя разговор, о сборе винограда.

—  Черт бы меня побрал! — вздохнул Екуп.— Валяюсь здесь в такое время!

—  Время и вправду жаркое!— ответил Сыс.— Помирать некогда... Сегодня-завтра возьмусь и я за сбор винограда, хотя что я сам сделаю!.. Рамиз страшно занят, бригадир все-таки!

Сыс посмотрел на Екупа, как бы ища сочувствия. И добавил:

—  Не понимаю, зачем ему это бригадирство!.. Одних он устраивает, другие его не хотят!

—  Все его хотят,— сказал Екуп.— Он ни на тебя, ни на меня не похож.

—  Да брось ты!— отмахнулся Сыс.— Делают вид, но я-то прекрасно знаю. Кого это все хотят? Ты, например, разве всех устраиваешь? Или я?..

—  Рамиз ни на тебя, ни на меня не похож,— повторил Екуп.

—  Если ты руководишь двумя,— усмехнулся Сыс,— одного ты не устраиваешь. Одного из двух!

—  Это смотря кто ты таков.— Екуп тоже усмехнулся.

—  Каким бы ты ни был! — нахмурился Сыс.

—  Слава богу, что мы с тобой не руководим! — улыбнулся Екуп.— Не удостоили нас должностью.

—  А у Рамиза должность, по-твоему? — Сыс в раздражении хлопнул кривой рукой по спинке кровати.— Сегодняшний бригадир — это тот же самый рядовой колхозник.

—  А вчерашний бригадир?— спросил Екуп, приподнявшись на локте и пристально глядя на Сыса.

Сыс выдержал взгляд. Сказал спокойно:

—  Вчерашний?.. У него были другие права, сила была! Кто-то боялся, кто-то стеснялся...

—  Может быть... — тихо ответил Екуп.— Я и забыл, как ты сам в бригадирах ходил...

—  Я не потому...— Сыс отвернулся.— Когда это было, забыл и я уже...

«Не забыл!— хотел сказать Екуп.— И я помню...»

Но воздержался. А Сыс провел рукой по своему сухому лицу, будто оброс щетиной и теперь у него кожа зудит, провел Сыс рукой по лицу и иссяк, кончились слова... Оставалось попрощаться и направиться к выходу.

—  Дай бог тебе здоровья, сосед Екуп! — сказал он уже у дверей.— С прошлого года мучаешься... Надоели тебе больницы, я понимаю, но скоро покинешь эту «тюрьму», и я думаю — навсегда!

Сысу хотелось по обыкновению закончить разговор шуткой.

—  Не дождемся мы твоих поминок,— улыбнулся он.

И понял, что шутка не получилась... Сыс потупился.

—  Спасибо тебе, сосед Сыс!— ответил Екуп. — Спасибо. Не стоило беспокоиться, ты ведь и сам не особенно здоров, стар уже... Спасибо.

Сыс ушел.

«Ты не забыл, и я помню! — повторил в душе Екуп, глядя на закрытую дверь.— Может, не стоило вспоминать? Но вспомнил, что поделаешь!.. А может, и не забывал никогда, старался, но не мог забыть... Но разве только Сыс виноват во всем? Время было такое, такие обстоятельства... Подожди, Екуп, подожди! Кого ты оправдываешь? Какие могут быть оправдания, если из- за этого вот Сыса пропал бедный Гудж?!»

Тот злосчастный день Екуп помнит, как сегодня...

Они с Гуджем пахали колхозное поле, когда-то принадлежавшее князю Хазарату. Волы, запряженные с утра и изрядно притомившиеся, с трудом волокли плуг. Время приближалось к обеду. И людей и скот мучала жара. Жара и жажда.

—  Не пойму, чего ради мучимся мы здесь — и скот, и люди! — сказал Гудж, остановив волов.— Завтрашний день разве не принадлежит нам? Не успеем сегодня — закончим завтра. Не знаю, как с людьми, но со скотом нельзя так поступать! Правда, Лома?..

Лома — старый вол — что-то промычал в ответ.

—  Вот и я говорю! — усмехнулся Гудж, бросил на землю палку, которой погонял скотину, и стал распрягать волов.

В это время, словно сидел где-то поблизости и тайно наблюдал за Гуджем, перепрыгнув через забор, к нему направился Сыс. Приблизившись, Сыс широко расставил ноги и, не здороваясь, громко крикнул:

—  Что случилось с тобой, Гудж? Кажется, бросаешь работу!.. Уж не заболел ли?

—  Здравствуй, здравствуй, добро пожаловать!— сказал Гудж, словно отвечая на любезное приветствие Сыса.

Лицо Сыса покрылось пятнами.

А Гудж, отерев мокрым платком лицо, погнал волов.

—  Ты так, да?— крикнул Сыс.

—  А ты как?— усмехнулся Гудж.

—  Нет для тебя закона!— зло проговорил Сыс.— И никогда не было. Ты из тех, от которых покоя не жди... Хочешь — пашешь, не хочешь — идите, волы, на все четыре стороны! Слыхал такое — план?

Гудж отвечал, не глядя на Сыса. Так отвечал, будто Сыса и не было здесь:

—  Толкует о каком-то законе!.. Какой это закон — губить скотину? Людей губить? А может, запрячь людей вместо волов? Или того, кто носит имя Сыс!..

Сыс ничего не ответил. Ушел... А Гуджа увезли. Недели не прошло.

«Ты забыл, но я помню!..»

Больничная палата стала казаться Екупу тюрьмой. Когда-то в молодости ему пришлось посидеть в тюрьме: обвинили в краже коня, которого он не крал. От сумы да от тюрьмы, как говорится... Хорошо, что разобрались, скоро выпустили...

«Пройтись бы но двору,— мечтал Екуп,— шажком, опираясь на посох, алабашу заветную, да нет у меня такого права... Вот и шутить перестал, видать, плохи мои дела... Хорошо бы умереть внезапно, раз уж суждено,
сам бы не мучился, а главное, других бы не мучил! Устали близкие от бесконечной возни вокруг меня, они, конечно, не желают мне смерти, дни последние хотят облегчить, но до чего я их доведу?.. Видит бог, не хочу никого доводить, но что поделаешь, если смерть медлит!..»

Больше всех доставалось Ардашилу. По ночам, прислонившись к кровати Екупа, он полубодрствовал, по- луспал, а утром выглядел так, что хоть самого клади рядом с отцом... Крепким здоровьем Ардашил не отличался, но был упрям и сдаваться не хотел: на полдня, случалось, самое большее — на день, он уезжал в деревню, но вскоре машина Рамиза или какая-нибудь другая возвращала его в больницу. Так метался между городом и деревней, точнее — между сельским двором и городской больницей.

И Екуп, глядя на осунувшегося, измотанного сына, вспомнил старика Кыгу. «Будь у меня такая хорошая смерть, как у Кыгу,— думал Екуп,— разве принес бы я столько хлопот сыну?.. И оплакивать тогда меня не надо было бы, с песней бы следовало хоронить!..»

Кыгу был тоже из их села. Этот Кыгу в прошлом году, перед ужином, только и успел сказать: «Ой, сердце, сердце!..» Растянулся на полу — и был таков!

«Вот это хорошая смерть!» — сказал тогда Екуп на похоронах. И все согласились с ним, все, кроме Сыса... Уж такой он человек!

Год уже, как Екуп мыкается, кочует из больницы в больницу и все чаще вспоминает Кыгу, даже завидует бедному Кыгу, который не был обузой для своей семьи, никогда не болел и умер хорошо!..

Ардашил, зная отца, не произносил при Екупе имя Кыгу. Ардашил говорил:

—  Потерпи, отец, еще немного потерпи! Тебе не то еще приходилось терпеть в жизни... Несколько дней —  и вернешься домой!

И Екупу нравилось, что сын так заботится о нем, хотя и жаль его.

—  Надоел я вам, сынок! Нет вам ни сна, ни отдыха...

Екуп говорил «вам», но Капа, сноха, появлялась только раз в неделю. Что поделаешь, сноху себе Екуп не выбирал!.. Она даже присесть у края его кровати не решалась, брезговав, что ли... «Не беда,— успокаивал себя Екуп, — лишь бы за Гиаргуалом хорошо смотрела!»

И Екуп снова заводил разговор о колодце:

—  Надо его почистить! Я знаю, сейчас у тебя нет времени, Ардашил, но откладывать тоже нельзя. Я об этом с прошлого года думаю... На соседей надежда плохая, воду-то они из колодца берут, но чистить — и не подумают! Они на меня смотрят, ждут, когда я займусь... Раз в два года надо чистить его, Ардашил! — И, нахмурившись, Екуп не мог удержаться от прямого упрека: — Вы что, после моей смерти совсем засыпете его?

—  В поселке один колодец, который не высыхает,— улыбнулся Ардашил,— Если и его засыпать, что же тогда получится?

—  Ничего хорошего, твоя правда!.. Но новая ограда нужна, уход нужен. Вы с Рамизом не надейтесь на Сыса, на других. Сделайте хоть ограду, почистить в этом году вряд ли успеете... Осень, дожди...

—  Пусть тебя не беспокоит это,— примирительно сказал Ардашил.— У тебя другая забота...

—  Верно, есть еще забота,— Екуп упорно уходил от разговора о лекарствах, болях, болезнях.— Урожай убирать надо!

Екупу казалось, что без него на уборке урожая не обойтись. Одним своим присутствием там, казалось ему, он бы оказал помощь. Собственно говоря, и в прошлом году он скорее присутствовал, чем работал: собрал всего две корзины кукурузы, немного винограда, да еще убирал в давильне, бочки чистил... Но зато был рядом, не отлеживался, и близкие уверяли его, что без главы семьи, без его примера они бы не управились так хорошо!...



Шли чередой ясные осенние дни. Поля были убраны. С ольховых и тутовых деревьев свисали кукурузные снопы, и похожи они были на огромных озябших дроздов. На озябших дроздов под лучами осеннего солнца.

С яблонь падали, кружась, желтые листья. Одинокое, красное яблоко, случайно забытое на ветке, уже голой, рдело, как лицо мальчишки, пойманного с поличным... Сегодня или завтра кто-нибудь из детворы метнет в него палку, и оно сорвется, последнее яблоко на обнаженном дереве.

Со всех трех яблонь во дворе Екупа давно был собран урожай, но листья под ними забыли, а вернее, поленились убрать. Уже стемнело, когда Екуп с Ардашилом вернулись из больницы, и Екуп не заметил этого вороха гниющих листьев. Но рано утром — солнце еще не встало из-за гор — Екуп проснулся и по обыкновению сразу же выглянул во двор... Что же он увидел?.. То, что так неприятно глазу абхазца: неубранный, покрытый желтыми листьями двор. Ведь если зеленая лужайка двора покрыта желтыми листьями, значит, здесь никто не живет или все больны!

«Для того чтобы узнать, какая у тебя сноха, загляни во двор! — с горечью подумал Екуп, — Загляни во двор, прохожий, и все поймешь!.. Эх, Капа, Капа!.. И Цырса тоже хороша — куда смотрит? С характером девка, если поругалась с Капой, ерунды какой не поделила — в руки веник не возьмет!.. Что им двор, что им дом? Убрано не убрано — все едино... Что им эти желтые листья по колено? Мягко ступать по ним, вот и ходят, и стыд глаза не колет!..»

Вот так и лежали камнем на сердце Екупа эти невесомые желтые листья... Только к концу дня, когда Маника-Цырса пришла из школы, взяла веник и вымела весь двор, отлегло от сердца, и Екуп поблагодарил бога, что тот дал ему терпение, уберег от искушения поругаться со снохой. Поругаться легко, помириться трудно. А Капа злопамятна — и все скажется потом на внуке, вернее, на отношениях внука и деда, и это хуже всего: Екуп так скучал в больнице по маленькому Гиаргуалу!..

Почувствовав усталость, — как-никак для первого дня он изрядно повозился, похозяйничал во владениях своих,— Екуп пошел к себе, растянулся на кровати и заснул. Спал он недолго, около получаса, и встал совершенно бодрым, отдохнувшим. Одевшись; он снова вышел во двор. Ласково светило солнце, словно прощалось перед дождливой зимой. Екуп взглянул на небо, затем посмотрел на дом свой с какой-то необъяснимой нежностью. На душе было светло и легко. Его потянуло дальше, в лес, на поляну, к чайным плантациям... Как давно не бывал он там, на чайных плантациях! Он вспомнил время, когда их вовсе не было здесь, вспомнил, как сажал, растил эти зеленые кусты. Память сохранила живые, подробные детали, и казалось, что все это происходило вчера...

Через горный, кустарник, через бурые поляны, по наклонному полю шел он за чем-то утерянным, чему не было ни имени, ни названия, шел долго, оглядываясь, присматриваясь к каждому камню, каждому дереву...

Откуда-то издалека, из-за высоких гор, покрытых вечным снегом, дул свежий, бодрящий ветер.

Екуп шел возвратной дорогой в тот мир, которым всецело владел когда-то, в мир своей молодости, где не было ни лекарств, ни уколов, где не знали слово «больница»...

Он знал, что ему не дойти. Знал, что этот сказочный мир будет отодвигаться от него, пока Екуп не устанет и не сядет на замшелый камень, чтобы отдохнуть, а, отдохнув, вернется домой таким, как и вышел из дому,— глубоким стариком.

Солнце уже клонилось к закату, когда Екуп возвратился. Прошел чисто убранным двором, поднялся на веранду и лег на деревянную кровать.

«Теперь уж не стыдно будет, если кто-то заглянет к нам!» — подумал он и улыбнулся устало. Неподвижными глазами глядя в небо, он ощутил необыкновенную тишину, словно все замерло в мире... Где-то там, далеко, на небе, белел конский череп... Почему бы облаку не принять вид конского черепа?..



Пришел декабрь. Самый надоедливый из двенадцати братьев: дождь и снег, снег и дождь... В камине стали чаще разжигать огонь. Горел огонь в камине, да не для Екупа, потому что горел он в новом здании, пристроенном Ардашилом в прошлом году. Оно, это здание, называлось амацуртой. Что-то вроде кухни. Здесь обычно готовили еду, собирались по вечерам всей семьей поболтать о житье-бытье, но Екуп не любил засиживаться в амацурте. Ему не нравился дощатый пол, на котором нельзя было развести огонь, не каминный — Екуп называл его карманным — а высокий огонь очага, завещанного от дедов прадедов, и любоваться пламенем...

В один из вечеров Екуп, собрав щепки, снова развел костер в старом домике, в домике таком же дряхлом, как и он сам. Подставил грудь огню, расположился поудобней и задумался, глядя на высокие языки пламени. Во двор вошел промокший насквозь Ардашил и направился к огню, который разжег отец. На Ардашиле были большие охотничьи сапоги, в них не страшны ни вода, ни грязь, и набухшее от дождя пальто. Ардашил повесил пальто на жердь и присел напротив отца.

—  Все никак не можешь обойтись без этого огня? — сказал он, довольный тем, что и сам может обогреться здесь.

Екуп ничего не ответил. Только глянул на сына пристально.

—  Что, отец?— спросил Ардашил.

Екуп усмехнулся:

—  И ты не сможешь обойтись без огня очага... Видишь, потянуло! Огонек-то живой, богом подаренный!..

—  Это верно,— Ардашил запнулся, потом продолжил: — Но строение это надо убрать... Иначе в один прекрасный день мы окажемся под ним! Да и стыдно держать во дворе такую рухлядь!

—  Стыдно!— возмутился Екуп.— Что стыдно? Сидеть у огня в этом дедовском домике? Кому стыдно, пусть любуется новым, который ты построил. Пусть любуется! Но этот домик должен стоять... пока я жив!.

—  А если ты еще сто лет будешь жить?— улыбнулся Ардашил.

—  Дай бог тебе сто лет жизни, еще сто лет,— сказал Екуп,— а я... В общем, сынок, пока я жив, очаг не должен гаснуть! Да пойми ты, разрушишь ты этот домик, и что-то уйдет навсегда, не только из моего сердца, из твоего тоже... Вникни ты в суть, сын, задумайся, снести-то всегда успеешь!

—  Если я эту старую кухню снесу,— сказал Ардашил,— освободится место, весной посажу мандарины... Чего нам тут думать?

Ардашил сказал «нам», хотя давно считал себя полновластным хозяином усадьбы, просто старика обижать не хотел.

—  Дай бог дожить до весны! — ответил Екуп, наклонившись к огню.

—  Вот тогда и снесем.— Ардашил отодвинулся от огня, слишком жаркого.— Я же не говорю, что сейчас...

Заметив хмурый взгляд отца, он заговорил о другом:

—  В будущую субботу у Язы свадьба...

Яза — жена Кыгу.

—  Кому это Яза решила сыграть свадьбу?— оживился Екуп.

—  Маху женится!.. Кто же еще?

—  Боже мой!— покачал головой Екуп.— Ведь вчера еще босиком бегал этом Маху... Летит время. Эх, не дожил бедный Кыгу до этого дня! В субботу, говоришь?

—  В будущую субботу.

—  Дни стоят плохие,— озабоченно сказал Екуп.— Свадьба не свадьба в такую погоду. Смотри, какая грязь!.. Жили бы у хорошей дороги, куда ни шло.

—  До субботы погода установится,— возразил Ардашил. Он встал. Почистив сапоги и накинув пальто, он направился в акуаску, в главный, каштановый дом. Там, играя с ребенком, сидела у камина Капа.



К субботе разгулялось. Хорошая погода — хорошая свадьба. В деревне так испокон веку было. И сейчас люди радостно улыбались. Рады были те, кто давно готовился к свадьбе, и те, кому обслуживать ее, соседи, родственники, близкие... Ардашил с самого утра ушел в дом Кыгу, помогать. Ардашил любил такую работу: стоять над мамалыгой, помешивая огромной лопаткой варево, освежевывать барана, подвесив его на сук. дерева, носиться взад-вперед с разными поручениями...

И Капа до обеда оставалась там, готовя хачапури вместе с другими женщинами. Да и после обеда женщины не отпускали Капу, говоря, что еще много недоделанных дел, но Капа все-таки вернулась домой: как- никак ребенок остался без присмотра. То, что Гиаргуал был с Екупом, она в расчет не брала.

Капа намеревалась под этим предлогом оставаться дома до вечера. Делала вид, что очень занята домашними делами, сыном, суетилась, тянула время...

—  Ждут меня там, на свадьбе, но никак не могу вырваться!— пожаловалась она Манике.— А теперь и стемнело, одной, что ли, идти?

—  Ничего, дад, ничего! — вмешался Екуп. — Ты возьми Манику и ступай. За ребенком я присмотрю.

Капа хотела возразить, но, глянув на хмурое лицо Екупа, поняла, что отказ здорово обидит старика, и молча ушла с Маникой на свадьбу.

—  Гиаргуал!— сказал Екуп весело, радуясь тому, что в отсутствие Капы может называть Гарика так.— Ложись-ка сегодня спать пораньше, Гиаргуал...

—  Нет!— ответил Гарик.— Я буду играть.

Обрадовавшись свободе, он затеял возню с игрушками. То становился смирно, как солдат, то, подняв игрушечное ружье, кричал на весь двор «ура!», как это бывает при атаке, и целился в грудь деда.

Он вспотел, щечки у него раскраснелись, и угомонить Гарика было невозможно, пока случайно он не задел хрустальный стакан и не разбил его вдребезги.

Мальчику стало не по себе. Испуганный криком деда: «Вот мы с тобой и допрыгались!..» — он замер, не зная, что делать.

—  Ничего не случилось, дад, ничего не случилось! — поспешил добавить Екуп, видя, что ребенок в замешательстве. И собрал осколки разбитого стакана, после чего тщательно вымел пол.

Гарик лег в постель и тут же уснул. Зато долго не спалось Екупу. Память снова рылась в прошлом. Вспомнился разговор с Сысом в больнице... «Надо ли мне было так говорить с ним?— думал Екуп.— Чем уже поможешь Гуджу!.. Пропал человек, и много воды утекло с той поры. Никаких вестей — жив ли, мертв?.. Если жив где-то, да поможет ему бог! Добрейший был человек и справедливый... Если этот ребенок в чем-нибудь виноват, тогда и Гудж виноват перед людьми и законом!»

Из окна Екупу видно чистое небо, усеянное звездами.

«У Гуджа осталось пятеро детей, один моложе другого,— вздыхает Екуп, глядя на звезды,— кто бы мог подумать, что они когда-нибудь встанут на ноги?.. Но помог бог!.. А ты говори после, что его нет там, в небесах...»

Ребенок пошевелился, повернулся на бок, желая сбросить с себя одеяло, голова его сползла с подушки и ножки оказались раскрытыми. Екуп подложил подушку под голову мальчика и накрыл его.

«Только лег спать, а уже сбрасывает с себя одеяло,— подумал Екуп, — Как же я услежу за ним в эту долгую ночь? Не простудился бы!..»

Долго он еще дежурил у постели ребенка, потом заснул...

И проснулся далеко за полночь от боли. Поначалу решил не обращать на боль никакого внимания, стараясь снова уснуть, ворочался с боку на бок.

Но боль усиливалась. Заметив, что мальчик опять раскрылся и лежит, съежившись от холода, Екуп, превозмогая боль, попробовал встать, однако удалось ему это только при помощи посоха-алабаши, до которого и дотянулся-то с превеликим трудом. Хотя ноги не слушались его, он все же добрел до постели мальчика, укрыл Гиаргуала и подумал: «Если б не эта боль, спал бы я до утра, а ты бы, бедняжка, замерз совсем, словно деда и нет рядом!..»

Екуп хотел выйти во двор, подышать свежим воздухом, но, почувствовав, что ему это не под силу, снова лег в кровать. И подумал о Сысе.

«Умру я этой ночью незаметно — все соседи на свадьбе... Один Сыс, наверное, дома. Но чем он мне поможет? Я ведь не буду кричать, просить его о помощи, ни за что не буду!.. Пусть лежит себе в теплой постели.

Будь дома Рамиз, я бы побеспокоил его, не впервой, но он на свадьбе, как же иначе! За невестой, наверно, его послали, а все потому, что у него машина и он хороший парень...»

Екуп попытался зажечь свет, но едва шевельнулся, замер от резкой, страшной боли. Ему показалось, что такой он никогда не испытывал, она пронзила его с ног до головы, словно по всему телу разлился яд, яд вместо крови! Дышать стало невмоготу, и он уже готов был кричать во все горло, чтобы услышал сосед Сыс и пришел на помощь, но не то что кричать, вымолвить слова не мог Екуп... Если встать и пройти через двор, дойти до колодца, оттуда до первой калитки, то останется только позвать Сыса, и тот услышит... Но где тот Екуп, который способен дойти до калитки?!

«Оказывается, я умру, не увидев Разана! — подумал Екуп, обеими руками обхватив живот,— Не доживу до свадьбы младшего своего!.. Хотел обмануть смерть, не вышло. Гонится она за мной давно, еще с прошлого года гонится, и вот догнала, проклятая!.. Не уйти в эту ночь!»

Екуп вдруг вспомнил о своем ружье... Имей его под рукой, можно было бы выстрелить через окно в это звездное небо. Грохнул бы выстрел — и Сыс прибежал бы к нему! Прибежал бы этот криворукий или кто другой, какая разница? Была бы под рукой винтовка!.. Всю жизнь она была рядом, висела над головой, начищенная до блеска. Правда, с прошлого года не брал он ее в руки, и если Ардашил не почистил... Да нет, все равно, она заряженная, она всегда наготове. Екуп редко кому давал ее в руки, дорожил ею, как наездник своим конем. Один-единственный раз она была вырвана из его рук, и он никогда не забудет тот случай.

Это было в горах. Они встретились неожиданно — Екуп и медведь. Встретились и схватились... Ах, какая была тогда у Екупа сила, как крепко он стоял на ногах!.. Дрался с медведем! Дрался, чтобы победить, а значит, и выжить... Вначале Екуп был скручен, прижат к груди медведя, и винтовка оказалась на земле. Медведь так сильно прижал его, словно хотел удушить стоя, ждал, наверное, что Екуп вот-вот обмякнет, сдастся...

Но Екуп не собирался сдаваться. Он дрался, чтобы победить. В лицо ему дышала смерть, но тогда он не думал о смерти. Он думал о схватке и о победе. И, собрав все силы, старался дотянуться до ножа, который висел у него на поясе. Добротный и простой охотничий нож, сделанный собственными руками, с широким прямым лезвием и рукояткой из оленьей кости... А медведь уже повалил Екупа, и воздуха уже не хватало охотнику.

Но Екуп все же вывернулся, вытащил нож... Окровавленный, он уже не мог понять, кто истекает кровью — медведь или он сам... Еще раз замахнулся ножом, но был отброшен и тяжело ударился о землю. И вскочил, как кошка, метнулся к винтовке, схватил ее и направил дуло медведю в грудь...

И вот висит эта винтовка сейчас в другой комнате, рядом и так далеко!

Боже, как вздулся у него живот!.. Как завидует он сейчас бедному Кыгу! Хорошей смертью умер Кыгу. Красивая была жизнь, спокойная смерть... Этой ночью сын твой женится, Кыгу, свадьба в твоем доме. Все там, на свадьбе, а Екуп один, и никаких сил у него нет, чтобы защититься от мук!..

Сжав зубы, Екуп застонал... Надо встать. Встать во что бы то ни стало! Добраться до винтовки! Ведь она заряжена... Стоит приблизить дуло к виску — и все кончится, не будет боли... Никогда!

Ощупью он нашел упавший посох. Осторожно поставил на пол сначала одну ногу, потом другую, с помощью посоха встал. Решено! Если доберется до ружья, успокоится навечно... Все равно, он не жилец: если дотянет до рассвета, не дотянет до вечера!

В темноте он стал продвигаться к цели. Шел, как слепой, опираясь на посох и вытянув перед собой свободную руку... Где-то у противоположной стены находится дверь, ведущая в комнату... Там висит ковер... там винтовка... Только протянуть руку!..

«Скорее! Скорее!..» — просит душа, и ничего в голове, кроме гула, словно он всю ночь просидел за свадебным столом... Случайно рука, шарившая по стене, у двери, с правой стороны наткнулась на выключатель — и яркий свет больно ударил по глазам. Он схватился за сердце, отступил, споткнулся и упал на кровать рядом со спящим ребенком...

Екуп сразу пришел в себя, будто вылили на него ушат холодной воды.

«С ума сошел! С ума сошел от боли, больше ничего! — сказал он самому себе, пытаясь приподняться.— О ребенке не подумал, старый осел!»

От яркого света ребенок проснулся. Протирая глазки, он сел на своей кровати.

—   Ты куда, дорогой? — еле слышно спросил Екуп, с трудом подвинувшись и освобождая подушку.

—   Я к тебе хочу! — сказал Гарик. И, не спрашивая разрешения, слез, направляясь к кровати деда. Старик бессильной рукой погладил голову внука, тихонько привлек его к себе, и боль, как ему показалось, немного
утихла.

Дышать стало легче. «Сошел с ума я, больше ничего! — сказал Екуп снова.— Только о себе подумал, только о себе...»

Ему вдруг отчетливо представилось, как грохочет выстрел и перепуганный ребенок находит его, Екупа, в луже крови... Ужас! Чуть не погубил мальчика, а заодно и свою душу!

Гиаргуал, прижавшись к деду, сладко спал. Старик не шевелился, боясь его побеспокоить. Задремал Екуп...

В полусне он услышал выстрелы и песню. Так поют, когда провожают невесту домой. Так когда-то пел и сам Екуп, красуясь в кавалькаде всадников, откинув за белый башлык...

«У самых наших ворот поют!» — определил Екуп. Это удивило его. Стараясь не разбудить мальчика, он сполз с его постели, опираясь на посох, кое-как выбрался на веранду. Екуп увидел две легковые машины, которыe въезжали во двор.

Обхватив руками живот, старик застыл на веранде.

Первая машина, сделав круг по двору, остановилась.

—  Поздравляем, Екуп, поздравляем! — крикнул парень, вышедший из машины. У него круглое лицо, он улыбается во весь рот...

—  Поздравляем со сношенькой! — пояснил он.

«Сноха, говоришь? Вот тебе на!.. Какая сноха? Чья?!..» Екуп растерянно молчал, не отвечая парню.

Из второй машины выскочил... Разан!

Надвинув на глаза кепку, стесняясь отца, он сделал вид, что не замечает Екупа, и сразу направился куда-то в дом, в тень деревьев.

Но вот из машины вышла девушка, наряженная, как невеста, в белой косынке, и Екуп не поверил своим глазам: это была дочка бедного Кыгу, прекрасная Астанда!

—  Благодарю тебя, боже! — прошептал Екуп.

 
(Печатается по изданию: Н. Квициниа. Праздник. Повести и рассказы. Москва, 1988. С. 158-191.)

(OCR — Абхазская интернет-библиотека.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика