Николай Квициниа

Об авторе

Квициниа Николай Тарасович
(13.III.1938, с. Атара, Очамчырский р-н)
Абх. поэт, прозаик, публицист, переводчик. Чл. СП СССР, СП Абх. Учился в Атарской и Сух. абх. СШ. Окончил СГПУ (1959), филол. ф-т СГПИ (1964), Лит. ин-т им. А.М. Горького в г. М. С начала 60-х гг. работал диктором Абх. радио. С 1984 К. – гл. ред. ж. «Алашара», затем – пред. СП Абх. Печатается с 1955. Произв. К. публиковались в ж. «Алашара», «Аҟəа-Сухум», «Абаза», газ. «Аԥсны ҟаԥшь», «Аԥсны», «Советская Абхазия», «Республика Абхазия», «Еҵәаџьаа», «Литературная газета», лит. сб. «Ерцаху», в сб. сев.-кавк. писателей «Война длиной в жизнь» (М., 2007). К. – автор более 20 сб. стихов, поэм, рассказов, повестей, романов, афоризмов. Писателем были также изданы две книги «Афоризмов». Он является автором многих рассказов: «Зимняя клубника», «Апипо», «Огонь очага», «Воспоминания Каласы», «Непослушный», «Поручение», «Смерть Разана», «Слезы в праздник», «Акуна Матата»; повестей: «Тень прошедших дней», «В разгаре лета», «Пробуждение», «Порог», «Праздник»; романов: «Когда слепой стал зрячим», «Неминуемая кровь», «Жара и холод», «Ураган» и др. Перевёл на абх. яз. ряд произв. русских, украинских, груз., армянских, адыг., абазинских и др. поэтов и прозаиков, в т. ч.: стихи А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, А. А. Блока, И. П. Котляревского, К. М. Симонова, Р. И. Рождественского, А. А. Вознесенского, И. Г. Чавчавадзе, Г. В. Табидзе, И. В. Абашидзе, С. Б. Капутикян, Э. Межелайтиса, К. Ш. Кулиева, Р. Г. Гамзатова, Ш. С. Акобия, Н. Ю. Куёка, М. Чикатуева, Х. Б. Байрамуковой и др.; повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», И. С. Тургенева «Первая любовь», И. А. Бунина «Митина любовь», Г. Маркеса «История одного объявленного убийства», отрывок из поэмы А. С. Исаакяна «Абул Ала Маари», главы из «Давитиани» Д. Г. Гурамишвили, рассказ Н. В. Думбадзе «Дидро» и др.
(В. А. Бигуаа / Абхазский биографический словарь. 2015.)





Николай Квициниа

Близкий родственник

Повесть

Не знаю, как вы относитесь к телефонным аппаратам, может, вы души не чаете в этих красивых удобных изобретениях, всегда готовых оказать вам массу услуг, избавив от лишних хлопот и волнений, не знаю, как относитесь вы, но мне этот господин Телефон выматывает душу и медленно, неотвратимо сводит с ума!
Если в этом году я найду себе такое место, где не будет слышно телефонных звонков, я еще спасусь, пожалуй, но он вездесущ и всесилен, этот осточертевший Телефон. Вот сижу, разбираю бумаги и боюсь даже невзначай дотронуться до него рукой, словно он под током высокого напряжения, а раньше, помню, я осаждал начальника телефонной станции, пропадал на узле целыми днями, возмущался, просил, клянчил от имени своих коллег и друзей, — телефона, видите ли, у нас нет, поставьте нам наконец два-три телефонных аппарата на всю нашу братию...
Поставили. И мы ликовали. Даже товарищеский ужин устроили по этому поводу в ресторане «Абхазия»!..
Знал бы, где упадешь, соломки бы постелил... Но, к сожалению, я только сейчас понял, какое несчастье свалилось на меня, дурака этакого!.. Убить надо было меня, нет, убить — это слишком, но связать, запереть в каком-нибудь чулане — в самый раз, чтобы не обивал порог телефонной станции, не лез ходатаем от коллег и друзей, без телефона, понимаете ли, не обойтись, а как же мой покойный отец Нарык успевал повсюду и знал все, обходясь без этого дьявольского изобретения?
Сидел бы сейчас я в этой комнате, как в башне из слоновой кости, один-одинешенек, вспоминал бы что-нибудь приятное из времени моей молодости, вот тебе и счастье, безмятежное и полное. Вы скажете, а как же те, которым ты позарез нужен? Пусть берут свой посох, отвечу я, и, не раздумывая долго, идут ко мне, если уж без меня никак, пусть идут, я встречу их по-доброму. А то сейчас ведь что получается: все, кому не лень, знакомые и незнакомые, дальние и ближние звонят без конца, по сто раз в день, радетели, видишь ли, здоровьем моим интересуются и сплетни заодно рассказывают, а ты попробуй перебить их, осмелься только не выслушать до конца, врагами своими сделаешь на всю жизнь!..
...Сегодня что-то уж совсем спасу нет от этого телефона! Трезвонит не умолкая, случись пожар, тушить будет некогда!.. Бездельники! Лоботрясы! Сумасшедшие! Дураки! Шизики телефонные!.. На языке вертятся такие слова, что и вымолвить-то их неудобно, но стоп! Сердце у меня ранимое, слабое, и надо взять себя в руки, успокоиться хоть немного... О боже, как я устал! Но делать нечего, надо снова снимать трубку и отвечать вежливо, деликатно, корча из себя нечто вроде паиньки-интеллигента, а это только придает им наглости! Что ж, терпи, ничего не поделаешь, сам ведь домогался такого счастья!.. Собрать бы все бумаги — и домой... А дома что — лучше? Дом полон родственников, там я как щепка в водовороте, к тому же и дома стоит этот самый телефонный аппарат! Об удобствах своих мучителей я здорово позаботился, черт возьми: не застали на работе — звоните домой! Звоните, не стесняйтесь, милости просим!.. Да, хорошую рабочую обстановку вы себе создали, Курсантел Нарикович, — на славу!
Можно, конечно, дома отключить телефон, но родственники! Близкие и дорогие, они этого не позволят, им ведь мало просто гостить, им надо звонить другим родственникам и знакомым!..
Вот и секретарь все время заглядывает ко мне, торопит, подхлестывает, надо, мол, поскорее ознакомиться с материалами и заслать, опаздываем!.. Он заглядывает, торопит, а я путаюсь, теряю нить, нервничаю, с опаской поглядываю на телефон и голова совсем пустопорожняя, ничего не соображаю... «Есть ли у них человеческая совесть! — в сердцах спрашиваю я. — С ума сойти можно!»
Секретарь понимает, кого я имею в виду, и его просунутая в дверь кудлатая голова исчезает, чтобы не мозолить мне глаза. Через четверть часа голова его снова торчит в дверях, и в этот момент оглушительно звонит телефон; я притворяюсь, что не слышу, испытываю при этом адские муки, но терплю: посмотрим, кто кого! И вы знаете, сдался телефон! Я сижу как парализованный, с выпученными глазами, не в силах слова вымолвить, словно чудом от неминуемой гибели спасся, а кудлатая голова — хоть бы раз в неделю причесывался! — тут же напоминает о себе: «Курсантел Нарикович! Как там матеръялец?» — не говорит, а поет, не хуже, чем в опере... Нет! Смотаюсь отсюда, пока не поздно. Возьму отпуск за свой счет — и на зеленую травку, в деревню, в тишь благодатную! Все чай собирают, двор пуст, валяйся целый день один-одинешенек на нежной зеленой травке, слушай, как птички щебечут, и жди, когда перезрелый инжир сам тебе в рот упадет!.. Приятно вот так лежать посреди двора, где родился и вырос, смотреть на горы, знакомые с детства, ослепительные в своем величии, и сознавать, что ты недосягаем для господина Телефона, здесь этого чудища отродясь не было и, бог даст, на моем веку не будет!.. Решено! Доживу до завтра или, в крайнем случае, до послезавтра, и поминай как звали! Хоть на четвереньках, но доберусь до моей горной деревни!
И тут снова раздался телефонный звонок. Нет, думаю, шалишь! Победивший раз, победит и дважды! Не поднимаю трубки. Силюсь дочитать лист до конца. Что-то не нравится... Зачеркиваю какие-то слова, вношу поправку, веду, так сказать, поединок с незримым противником, испытываю себя на прочность и терпеливость и... не выдерживаю, хватаю трубку!
— Что вы сказали?.. О, здравствуйте! Да, это я... Да ничего, живу... Не беспокойтесь, уйма свободного времени!..
Так лопочу я, так лгу из вежливости, а тот, на другом конце провода, уже взял меня в жесткий повод, как жокей скакуна, называет знакомые имена, адреса, даты — видно, близкий родственник, — справляется о здоровье и старых и малых, и я безропотно отвечаю, отвечаю, как робкий ученик строгому учителю:
— Да ничего, слава богу, она выздоравливает... И в деревню, разумеется, неплохо было бы!.. Извините, голос мне ваш знаком, но не узнаю по телефону, еще раз извините...
— Как же не узнал! — слышу я в трубке. — Я отец Макрины.
И я умолкаю. Силюсь вспомнить, кто она такая, эта Макрина, перебираю в уме всех городских родственников, иду дальше от сёла к селу, пока не упираюсь в горный склон, покрытый лесом, и зачем-то забираюсь выше, где разве только туры живут, в поисках этой самой Макрины...
— Макрина уважает тебя, дорогой, — слышу в трубке. — Когда мы собираемся всей семьей, статьи твои нам читает, для бодрости духа...
И лицо мое расплывается в улыбке. Ничего не могу с собой поделать, приятно! Оказывается, есть вот такая Макрина, которая читает мои статьи, всей семье читает, выходит, есть прок в моей писанине!
— Жалуется она, малютка наша, — слышу я в трубке, — Совсем забыл нас, говорит, не приезжаешь... Заехал бы разок-другой, посидели бы, поговорили по душам!..
Попробуй, скажи теперь ему: «Я не узнаю вас»!.. Человек в гости запросто приглашает, жалуется, что близких забываю.
Надо бы послушать дальше, пока не выясню, кто он, но времени в обрез и, рискуя показаться невежей, я спрашиваю напрямик, какая у него забота?
— Секрета особого нет, — отвечает он, — но по телефону не хочется... Ты же на работе?
— Да, на работе...
— Еду к тебе. Я здесь, неподалеку... Скоро буду, оглянуться не успеешь, а вот и я!
«Какой черт тебя несет сюда!» — думаю. Ну, допустим, ты даже и родственник, но можно назначить встречу, когда я свободен, не лететь же тебе сломя голову, сейчас, в такой неподходящий момент ко мне на свидание — и материал не вычитан и настроение паршивое!.. Почему я такой слабохарактерный? Другой бы на моем месте сказал: «Приезжай завтра, нет, лучше послезавтра»... А я вот сижу, опустив руки, — безвольный я человек! — и жду, утешая себя тем, что иначе поступить нельзя, гость дальний, из села, каково ему, преодолев такое расстояние, уезжать обратно в тот же день, как говорится, несолоно хлебавши! Совесть меня замучает, да и упрекнуть люди могут за такую черствость. Что ж, раз уж так получилось, пусть идет со своей заботой, не думаю, что смогу помочь, но хоть узнаю, кто он таков, этот неизвестный отец неизвестной Макрины, читающей мои статьи вслух в кругу семьи, — вот я и улыбнулся снова, приятно, что ни говори!..
Впрочем, до его прихода я успел бы вычитать текст, но я из такого теста, что, потеряв равновесие, долго не могу собраться и меня, как русскую избу, можно по бревну разобрать, все что угодно можно вытворять со мной, только к делу меня не вернуть, вот такой я... А разве у вас нет своих недостатков? Все мы люди усталые в суете своей...
Поглядываю на циферблат часов. Что-то задерживается отец Макрины... Вдруг звонит телефон, и я содрогаюсь всем телом. Но трубку беру, сам не знаю почему... И слышу голос с хрипотцой:
— Это я!..
— Простите, кто?
— Отец Макрины. Что, не узнал? Я только что говорил с тобой!
— Где же вы пропадаете, отец Макрины? — сказал я, сливая в одно два последних слова, чтобы звучало, как имя.
— Я здесь с Юкой... Ты же знаешь Юку? — И отец Макрины кашлянул два раза.
Юки мне еще не хватало! Кто он такой, этот Юка? Не знаю я никакого Юки!.. Но не скажешь же отцу Макрины это вслух, остается только промолчать в трубку...
— У Юки срочное дело на торговой базе, надо попасть до обеда, потом никого не застанешь... Я должен идти с ним, там, кажется, Лефтер работает, знаешь Лефтера, сына Хаита? Конечно, знаешь! Ну так вот, я Лефтера тоже отлично знаю, шепну ему пару ласковых — и он поможет несчастному Юке! Без знакомства Трудно... Да я уверен, все будет чин чином, а не пойти с Юкой нельзя — обидится!..
— Чем же я...
Но отец Макрины перебил:
— Да что ты, ради бога! Беспокоить тебя по таким пустякам! Ты нам нужен по другому делу, дорогой! Скажу при встрече, ты ведь еще побудешь на работе?
Голос его был громок и бодр. И мне захотелось заорать во всю глотку, чтобы катился он ко всем чертям вместе со своим Юкой, Лефтером или кем там еще?!. Но соблюдая абхазский этикет, я ответил спокойно, даже кротко:
— Да, я буду ждать вас на работе... Мы же договорились.
— До обеда я не смогу зайти, поэтому спрашиваю, будешь ли ты на работе после обеда? — решил уточнить отец Макрины.
— И после обеда, отец Макрины, и после обеда...
Хорошо, что таблетки с валидолом под рукой!
— Прекрасно! После обеда, где-то в три, я у тебя. До свиданья.
— До свиданья...
В половине третьего я кое-как закончил свои дела, собрал впопыхах листы и отдал секретарю. До прихода отца Макрины оставалось полчаса, и я решил пообедать в закусочной на первом этаже. Обычно я иду обедать домой, здесь недалеко, два квартала — пройдешь пешочком и поешь в свое удовольствие, — но сегодня невидимый, неузнанный, не имеющий даже имени отец Макрины лишил меня домашнего обеда. Зол я на него, и все же тянет взглянуть на этого человека: он так откровенен со мной, может, и впрямь близкий родич? Будь благословенна страна наша, Абхазия! Это в других странах можно сказать о человеке: у него никого нет, один как перст, круглый сирота и тому подобное... У нас такого не бывает. Пойдешь на юг — встретишь родственников, пойдешь на север — родственников встретишь, и если ты их не знаешь, тем хуже для тебя: ленивец ты или память у тебя дырявая!
Они-то о себе напомнят, как и положено хорошим родственникам. Нагрянут нежданно-негаданно, особенно летом, к началу вступительных экзаменов, расположатся станом в твоем дому — и пойдут вздохи, ахи, переживания разные, восторги и слезы... Но нынче, слава богу, не лето, кто собирался поступить, поступил, кто срезался на экзаменах, уехал.
И мы немного отдохнули... Надолго ли?
Отец Макрины запаздывал. И телефон молчал. Странно, зачем это я торчу здесь и поглядываю на дверь! Проще взять и уйти, повод у меня есть, отец Макрины запаздывает, сам виноват, а с меня взятки гладки: ушел по делу — и все тут! Пусть теперь разыскивает... Видно, не ладится у них с Юкой на базе. Им нужен Лефтер, а Лефтер запропастился невесть куда, сидит себе, небось, в уютном ресторанчике и опрокидывает за галстук, скорее всего так оно и есть... Ну тогда отцу Макрины крупно повезло: и Юкиных дел не сделает и свое проворонит. Собственно, почему это меня заботит?.. Ах, да! Они могут притащиться ко мне домой, втроем или вчетвером, вот тогда крупно не повезет мне. Нагрянут, как недавно Гаха и Дахар, вдребезги пьяные. Господи, не допусти! Не дай второй раз такого испытания! А заодно, господи, благослови мою жену! Если б не она, я бы прогнал их в шею и опозорился бы на веки вечные: ярлык негостеприимного хозяина у нас никакой водой не отмоешь!.. Выручила меня жена, остерегла и жестом и взглядом: смотри, мол, не вздумай сказать что-нибудь недоброе, они пьяные, не в своем уме, потерпи — покуражатся и вернутся, откуда пришли...
Гаха и Дахар, раскачиваясь из стороны в сторону, ровно три часа провозглашали тосты в честь меня и всех моих близких и, странно, пока они говорили, пока плели одно и то же, почти совсем отрезвели, пришлось к выпитому бочонку вина добавить еще один. Постепенно они втянули меня, начали подзуживать, и вскоре я уже походил на них... Хвалили мы друг друга наперебой, потом ссориться стали, чуть ли до драки не дошло. Есть у меня такая привычка: как выпью, на рожон лезу. Мне, несчастному, сразу хочется говорить правду!.. Каким же идиотом я выгляжу с этой своей правдой! В наше время с правдой и до порога не дойдешь...
Спасибо жене, обошлось без большого шума, удачно разошлись. А кто знает, как оно обойдется, если отец Макрины, Юка и Лефтер нынче заявятся ко мне домой пьяные? Лефтер, может, и не зайдет, а отец Макрины с Юкой — наверняка! Где это видано, чтобы один из попутчиков возвращался домой, а другой шел в гости!.. В других местах бывает такое, в Абхазии — никогда!
Сижу, уронив голову на грудь, на душе кошки скребут, в тишину вслушиваюсь со страхом и надеждой: скорей бы ты пришел, злополучный отец Макрины, сюда пришел, а не домой!..
И вдруг стук в дверь. Я вскочил на радостях и увидел в дверях совершенно незнакомого мужчину, коротконогого, с большой головой и оттопыренными ушами. Ломаясь, как стеснительная девушка, посетитель спросил тихим голосом:
— Можно войти?
«Наверное, это не он! — подумал я. — Того хоть раз я должен был где-то видеть, а этот...» Вгляделся в лицо. В волосах уже седина, нос, как у ястреба клюв, но глаза добрые, румянец на щеках.
Предложил сесть. Он, глядя на меня пристально, остался в дверях, хотя я и придвинул стул к краю стола.
— Как ваше самочувствие, Курсантел Нарикович? Семья как? Дети?
«Ты смотри, какой вежливый, — думаю,а по телефону был запанибрата... Какого же ты поля ягода, отец Макрины?»
А он продолжал тем же тоном:
— Ну как дела обстоят? Все в порядке, Курсантел Нарикович?
Я отвечал сухо, как по анкете: самочувствие нормальное, жена здорова, у детей хороший аппетит, неприятностей по службе нет.
— Дай бог, чтобы все было хорошо! — мягко сказал он. — Удачи вам во всем, Курсантел Нарикович!
«Похоже, мнется, не знает, как начать». И я пошел ему навстречу.
— А что у вас нового? Что привело ко мне?
Он посмотрел на меня в упор и неожиданно перешел на «ты»:
— Неужели не узнал меня?
— Узнать-то я узнал, — промямлил я, — но... знаешь ли... обознаться можно, бывает...
— Не узнали! — вздохнул он, да так, что мне даже жалко его стало. — Я еще на базе, где мы с Юкой ждали нужного человека, догадался, неловко получается: прошу помощи, разговариваю как с братом, а человек не узнает меня...
— Да... Видно, обознался... может быть, — пробормотал я.
— Совсем недавно, — сказал он, и голос его был тих и торжественен, — мы сидели за одним столом у Джоджи!
— Джоджа? — бесцветно спросил я.
И это его совсем расстроило.
— Ну как же так! Джоджа, Джоджа Кархлаа!.. Когда я подоспел, вы только входили в азарт...
Возбуждаясь, он снова перешел на «ты» и, размахивая руками, продолжил:
— Ты-то выглядел нормально, это нас, усталых, доконало вино Джоджи! И не только в усталости дело, испортили вино, вот что я скажу! Не знаю, что случилось с Джоджей, раньше он такие вещи не позволял себе... Конечно, нынче все стали халтурить, вот и Джоджа — по той же дорожке!..
— Стоп! — сказал я. — О вине больше ни слова! Вспомнил. Все вспомнил, кроме имени...
— Имени? Какого имени? Я же говорю, вино отравил сам Джоджа, я сразу понял: и вкус, и цвет винограда, а пригубил — привкус — жуть! Меня не проведешь, разбавил Джоджа для крепости...
— Прости, как звать тебя?
— Канта! — И он уставился на меня, оцепенев.
— Вот так, дорогой мой, — холодно улыбнулся я. — Близкий родственник, а даже имени не сказал.
— Во всем виноват Джоджа, — сокрушенно покачал головой отец Макрины. — Он в тот день все время называл меня Чижом, как в детстве. А потом, в конце уже, стал звать Уасиапом, и вас смешило это обращение, разве не помнишь?
— Уасиап — человеческое имя, что же в нем смешного? А Чиж...
Но он перебил меня:
— Чтоб этот Джоджа всю жизнь прожил в одном доме с Уасиапом!.. Одного юродивого звали так.
— При чем же здесь ты?
— Юродивый был из нашего рода. Видишь, как получается? Я однажды чуть не сцепился с этим Джоджей: Чижом зови, если охота, но Уасиапом не позволю! Просто Джоджа завидует мне.
— Завидует?
— Да, имени моему завидует, его-то зовут грубо — Джоджа, некоторые называют Чоча, сломав язык на Джоджа... А у меня имя легкое, звучное: Канта.
— Так что привело тебя сюда, Канта, отец Макрины?
— Курсантел Нарикович, — он как-то обмяк и жалко глянул на меня. — Помните, прощаясь, я намекнул вам на одно дело?..
— После «прелестного» вина Джоджи, которого зовут Чочой? — рассмеялся я. — Уж прости, запамятовал!..
— Макрина в прошлом году кончила школу, а до сих пор вино гостям разливает...
Вот теперь я вспомнил и Макрину. Она пришла с отцом, стройненькая, очень обаятельная девушка. Да, именно она разливала вино...
— Год уже потеряла, — услышал я просящий голос Канты. — Если потеряет еще один год, может... боюсь, как бы не повесилась!
Последнее слово он произнес с нажимом, будто само по себе оно не достаточно впечатляюще... Что ему надо от меня? Чем я могу помочь?
— Время еще есть, — сказал я. — Пусть готовится... Я думаю, не каждый день она разливает вино?
— Про вино, это я к слову... Дело сложнее, сейчас из деревни все рвутся в город!
— Рвутся...
— Все рвутся, а Макрине нельзя! Для моей Макрины кругом заборы один выше другого, как тебе это нравится?
— Кто ей может помешать, если речь идет об учебе?
— Есть такой! — зло сказал Канта. — Татауаз, председатель колхоза. Хорош, нечего сказать! Заладил: никому не дам теперь уехать из села. Знает, что без его согласия не очень-то примут... А своих, знаете, Курсантел Нарикович, всех в городе пристроил, двух сыновей, теперь дочь!..
— И все же учиться обязан отпустить...
— Он говорит: пусть едет, но билет пусть теперь сразу заказывает в оба конца, туда и обратно!
Он помолчал, ожидая моей оценки, потом сказал грустно:
— Вы, наверно, на стороне Татауаза... Ну вернулась она в прошлом году, обрадовала председателя — рабочие руки прибавились. А мне что за радость? Неужели я единственную дочь пущу чай собирать с утра до ночи?.. Пусть я не прав, но это моя дочь, малютка моя.
Мне захотелось его утешить.
— На следующий год, Канта, поступит твоя Макрина. Непременно. Зря радуется Татауаз.
— Ну, это еще дожить надо... Как быть? — спрашивал он вроде самого себя, не поднимая на меня глаз. — Не хотел вас беспокоить... Но вы сами пообещали мне, там, у Джоджи...
Ах, вот как!.. Убить меня мало! Что же я мог ему пообещать, дурья моя голова?
— Мы родственники, — напомнил Канта. — Знаешь, какое наше родство?
— Вино Джоджи отшибает память, — Я еще раз заставил себя улыбнуться гостю. Нет, скорее просителю... Черт знает кому!
Канта тоже улыбнулся. Поневоле...
— Твоей матери фамилия Качабаа, — поднял глаза Канта, — Я не ошибаюсь?
— Да, Качабаа.
— И у моей матери такая фамилия. Понимаешь?
— Понимаю! И обе они женщины, твоя и моя мать...
— Не стоит так упрощать! — нахмурился он, — Твоя мать поначалу попала в семью сыновей Лажа, рожденная ею Стычку, единственная дочь Камчича, сына Лажа, выйдя замуж второй раз, оказалась в семье Хыны Джаргвалаа в Овечьем источнике...
— О, господи! — вздохнул я.
— ...А сына Хыны Темраза... или Рамаза? Нет, Рамзаса я люблю, как своих братьев!
— Да, мы родственники. Куда уж ближе! — Я еле сдержал желание рассмеяться ему в лицо.
— А я что говорил! — обрадовался Канта. — Очень близкие, если учесть, сколько нас связывает... Бывает, что чужие люди братаются, а потом до самой смерти не может их разлучить злая сила, а нам тем более надо держаться вместе! Какое несчастье, что ты до сих пор не побывал у нас в гостях! Ничего, бог даст, успеем!..
— Успеем, — согласился я.
— Курсантел Нарикович, то, о чем я прошу, в ваших силах. Сделаете — хорошо, не сделаете, нашему родству не повредит...
— А что именно?
— Макрину надо устроить в Сухуми, — сказал он.
Наверно, у меня был дурацкий вид. Может, поэтому
Канта снисходительно улыбнулся, когда я еле выдавил из себя:
— Как ты себе это представляешь?
— Устрой ее куда-нибудь. Хочешь — на завод или в магазин...
— Что нам стоит дом построить! — зло скривился я.
— Нет, только не на стройку! — запротестовал Канта. — Это уж слишком, бетон, ноги в сырости, сквозняки, кирпичи девчонке таскать, да еще гляди пришибет чем-нибудь... Вот секретаршей бы! Будет стучать на машинке. Да мало ли куда... Тебе видней, Курсантел Нарикович, на худой конец можно и у тебя!
— Я не знаю, как от своих избавиться.
Но Канта словно оглох.
— Конечно, у тебя лучше. Следил бы за ней, за девчонкой в городе глаз нужен! Не важно, сколько она будет получать, я всем обеспечу, главное — стаж, пригодится в будущем.
Я попробовал вразумить его:
— В деревне она лучше подготовится, зачем спешить, а чай собирать не обязательно, есть и другая работа.
— Уговорят, оденет свое сомбреро и пойдет. Она с детства любит чай собирать!
— Это же хорошо, Канта.
— Интересно вы рассуждаете, Курсантел Нарикович!
Я уже перестал понимать, от чего зависит его обращение ко мне то на «ты», то на «вы».
— Странно даже слышать... Если сбор чая такое удовольствие, куда же пропала половина сельских девушек?
— Куда?
— В столице они! Здесь, в Сухуми. Торгуют — кто воду продает, кто книги... На фабрике тоже работают. А чем моя хуже их?
— Пока что она лучше... Я так считаю...
— Курсантел! — он наклонился ко мне, почти касаясь моего лица. — Нет здесь у нас никого ближе тебя, никого!
— Так уж никого, — попробовал я возразить, потупив глаза.
— Я знаю, ты имеешь в виду Ладикву, племянника моего деда, — покачал головой Канта, хотя никакого Ладикву я, разумеется, не знал. — Да, он живет здесь, — вздохнул Канта, — непутевый, сам себе не хозяин, какой от него прок... Однажды зашел к нему на работу, на пивзавод, знаешь, что он там делает?.. Пустые бочки катает!
— Надо и бочки кому-то катать, — вступился я за Ладикву.
— А я так скажу: если только на это способен, возвращайся в деревню, в отцовский дом, пропадет дом без хозяина... Какую усадьбу покинул этот непутевый! Можно сказать, райское место... А знаешь, где он обитает?.. Лучше быть неоплатным должником, чем видеть, где обитает Ладиква!
— Не в свинарнике, надеюсь, твой Ладиква...
— Наш Ладиква, Курсантел. Не забывай, что мы родственники... Свинарник? Это было бы не так плохо, если ты имеешь в виду свинарники твоего отца. Его-то отец, кстати сказать, никогда не держал свиней. В подвале он живет. «Временно», — утешил меня Ладиква. Но рано или поздно сдохнет он в этой сырости от воспа
ления легких. Если моя малютка будет ютиться, как он...
Я перебил его:
— Ладно, Канта! У меня мало времени. Буду иметь в виду, если подвернется что-нибудь...
Он посмотрел на меня с упреком.
— Ну что ж, я пойду... Пусть сопутствует тебе во всем удача, дорогой Курсантел Нарикович! Дай бог приумножить вам свои успехи, живите и здравствуйте тысячу лет и столько же лет правьте Абхазией, как говорится в народе!
— Счастливого пути, Канта!..
Он ушел. Вскоре я забыл о нем и, разумеется, палец о палец не ударил, чтобы помочь ему. Не было у меня ни желания, ни времени ходить по городу в поисках работы для его Макрины. С утра до темна приходилось корпеть над бумагами в редакторском кабинете, порой даже оставался на ночь... Так прошла неделя. И я вновь услышал голос Канты, бодрый, энергичный. Чувствовалось, что отец Макрины пребывает в отличном настроении.
— Что нового? — спросил он после затейливой и длинной тирады, выражающей приветствие.
— Пока ничего, Канта, — сказал я. — Надоедаю знакомым, обиваю пороги, ищу, дорогой, ищу, но... Надо ждать!
— Ах, черт побери! Как мы обременили тебя своими заботами!.. Дай-то бог, чтобы та, ради которой ты мучаешься, не оказалась неблагодарной!.. Нет пока для Макрины работы? Ничего страшного, не сегодня — так завтра, так ведь?.. Дома все живы-здоровы?
— Да, все в порядке.
— Слава богу, дорогой, слава богу! Пусть всегда вам сопутствует удача! Да умножатся ваши успехи! Да будете вы поводырем Абхазии нашей, как говорят в народе!..
«Хорошо, что у него в руке телефонная трубка, а не стакан вина», — подумал я, слушая его тосты.
После этого разговора Канта куда-то пропал. Я уже подумал, что он отказался от своей затеи, не увидев с моей стороны особого усердия по трудоустройству его дочери, и нелепое родство наше лопнуло, как мыльный пузырь. Но Канта, как оказалось, о родственниках помнит и расставаться с ними не любит...
— Ну как ты, Канта? — опередил я его, услышав бодрый голос в трубке. — Все живы-здоровы? Как себя чувствует Макрина?
— Прекрасно, прекрасно, дорогой Курсантел Нарикович, лучшего и ждать нельзя! А как вы себя чувствуете?
— Приболел немного...
— Да неужели!.. Сейчас же еду к вам, вот только на рынок забегу, за фруктами.
— Не стоит беспокоиться, Канта! — горячо запротестовал я. — Через десять минут мне уже надо быть на приеме у врача, я уже выхожу, уже выхожу, дорогой Канта! — Канта молчал, и я продолжил: — Не можем мы устроить девушку куда попало, дорогой Канта! Я не сижу сложа руки, спрашиваю, беспокою всех, но то, что предлагают, мне не нравится... Нужно подождать еще немного.
— Ты, Курсантел Нарикович, особенно не выбирай, — сказал Канта. — Мы люди не гордые, пусть скромненькая работа, ее устроит, вполне, — добавил он, видно, невтерпеж ему уже стало. — Что-нибудь конкретное, Курсантел Нарикович, конкретное что-нибудь можете предложить?
— Потерпи немного, Канта, — ушел я от прямого ответа. И чтобы как-то сгладить впечатление, добавил излишне уверенно: — Будет!
И тут же пожалел, но слова обратно не воротишь...
И во второй половине дня, ровно через неделю мой домашний телефон, будь он трижды проклят, спрашивал меня голосом Канты:
— Что нового?.. Целый день звоню на работу, а тебя нет... Чем порадуешь, Курсантел Нарикович?
— Я знаю, Канта, — голос мой звучал уныло, — тебе хотелось бы услышать приятные новости, но их нет пока, к сожалению...
— Ты здоров, это главное! — бодро отвечал Канта. — Я звоню с вокзала, билет уже купил. А как ты понимаешь эти самые приятные новости? Хорошую работу нашел для Макрины — приятная новость! Не очень хорошую — тоже приятная новость.
— Тебе уже не привыкать, Канта, — миролюбиво сказал я, чувствуя, что из этой истории мне уже не выпутаться. — Подожди еще недельку...
— И неделю, и двадцать дней готов ждать, дорогой, лишь бы подвернулось что-нибудь стоящее, — без тени
уныния, бодрым голосом отвечал Канта. — Может, к следующему моему приезду и Макрину прихватить, а?
— Да нет, Канта... Сначала найдем работу, а привезти проще простого.
— Очень мудро, Курсантел Нарикович! Счастливо оставаться, всего вам хорошего! Побеспокоил вас, столько хлопот доставил, дай бог, чтобы все абхазское всегда оставалось с вами, поводырь вы наш!..
Я отодвинул трубку подальше, и теперь его голос звучал тоненько и надтреснуто. Он еще долго произносил свои здравицы, которые говорят сплошь и рядом, за каждым столом в моей древней Абхазии.
Трубку-то я отодвинул, но на следующий день ноги понесли меня к директору типографии. Я же говорил вам, что безвольное я существо...
— Доброе утро, дад, доброе утро, Махиал! — приветствовал я директора типографии. — Не обессудь, с утра нагрянул, да беда времени не выбирает, помоги мне, я тебя умоляю!..
— Да что случилось, Курсантел?!
— Вся надежда на тебя, брат!.. Или ты, или никто!
— Ну толком скажи, что стряслось? Если могу помочь — помогу, и просить не надо!
— Надо устроить на работу Макрину.
— А кто она такая, Макрина?
— Представь себе, наша родственница!.. Ее отец совсем одолел меня, не устрою — глядишь, врагами разойдемся... Обнадежил я его, понимаешь? Пути назад нет, а он постоянно приезжает, звонит, теребит, предводителем Абхазии меня называет и до инфаркта скоро доведет, клянусь тебе!..
— Слушай, а она, эта Макрина... сколько ей лет?
— Семнадцать, кажется...
— А может, она собирается поступать в институт?
— Вот именно, собирается...
— Это плохо! — сказал Махиал.
— Почему? — удивился я. — По-моему, хорошо...
— Для нее хорошо, для нас нет!.. Понимаешь, все, кто устраивается к нам на работу, норовят потом в вуз. Типография — вроде перевалочного пункта... Уходят один за другим. Только подумаешь — ну вот, наконец, выучили чему-то человека, освоил профессию, а он за^ явление об уходе в связи с поступлением... С ума сойти можно!
— Сочувствую тебе, Махиал, но и ты меня пойми!
— Может, она заочно собирается учиться, это другое дело...
— По-моему, она настолько тупа, что никогда не поступит в институт, — сказал я. Нехорошо было так говорить о Макрине, которая читает мои статьи в кругу семьи, но как иначе уговорить Махиала?
— А ты думаешь, типография — место для бестолковых? — чуть хмурясь, спросил Махиал.
Я смутился и пробормотал:
— Я не то хотел сказать, не тупа, она даже статьи читает, скорее, растяпа...
— Удивительные вещи ты сегодня говоришь, Курсантел! — сказал Махиал и строго глянул на меня.
— Я же прошу тебя, Махиал! Устрой ее кем-нибудь, временно хотя бы. Глядишь — и ко двору придется!.. И отец ее от меня отстанет, замучил он меня совсем!
— Ладно, посмотрим, — сказал Махиал. — Как там у тебя в журнале?
— Суетимся, как всегда...
— Статья моя когда пойдет?
— В третьем квартале, как запланировано.
— Сократил, небось, наполовину!
— На четверть, — признался я.
От Махиала я уходил в приподнятом настроении, и когда в конце недели — не заставил долго ждать! — позвонил Канта, я поспешил обрадовать его:
— Дела у нас ладятся, дорогой!..
Собственно, ничего конкретного Махиал не сказал, но я ухватился за словечко «посмотрим», оброненное им в типографии, во всяком случае надеялся, не откажет, если приду с Макриной.
— Надоел же я тебе, Курсантел! — воскликнул Канта, не скрывая радости, — Куда только не ходил ты ради меня, унижался, просил!..
— Ничего, Канта! — великодушно отвечал я, хотя никуда кроме типографии не ходил.
— Дай бог, чтобы мы успели отблагодарить... А сейчас, — голос Канты зазвучал еще громче, — Я жду тебя в «Ерцаху»! И не вздумай отказываться, не выпить по такому поводу — грех!
Спорить было бесполезно, он просто бы явился ко мне в дом, и я из двух зол выбрал меньшее: спустя двадцать минут мы сидели в ресторане «Ерцаху».
— Только скромно, — предупредил я Канту. — Чисто символически...
— Ну конечно, дорогой, — засмеялся Канта. — Голова болит?.. Полечим.
— Боржоми, — сказал я.
— Боржоми — ерунда, — сказал Канта, — Фасоль, мамалыга, соленья и сто граммов водочки.
— Нет, — сказал я.
— Не спорь со мной, — погрозил мне пальцем Канта. — Мы с тобой в «Ерцаху», и мы с тобой абхазцы!
И пяти минут не прошло, как официант, с которым Канта был на короткой ноге, щедро, по-царски накрыл стол: в придачу ко всему, что полагается в таких случаях, — фасоли, мамалыге, сыру, ореховому соусу, — на столе появилось и вяленое мясо, отличное мясо; так что аппетит у меня разыгрался и даже выпить захотелось, а о Канте и говорить нечего, я сразу заметил, что он сегодня намерен разгуляться не на шутку... Глаза у него блестели, он потирал руки, хлопал в ладоши и вертел головой во все стороны... Морщась, выпил я первую рюмку и почти сразу поднял вторую, решив поскорей свернуть это дело:
— За твое здоровье, Канта! Желаю тебе крепкого здоровья, удачи, где бы ни был!..
Но Канту так просто с толку не собьешь!..
— Не имею права тебя задерживать, — усмехнулся он, — но я узнал, у них есть какое-то редкое вино... Попробуем этого вина, по одному стакану всего выпьем, а там, как знаешь, задерживать не буду.
— Какое еще редкое вино...
— «Анакопию»! — крикнул Канта. И похлопал меня по плечу: — Звучит, а? «Анакопия»! Столица древнего Абхазского царства...
— Ладно, — сказал я, — отведаем...
Я сказал «ладно», а надо было встать и уйти. В отличном настроении со свежей головой. Откуда я мог знать, что там, где сидит Канта, обязательно появляются его знакомые, а появившись, тут же посылают с официантом целую партию бутылок? И пошло, и поехало! Бутылки от них к нам, бутылки от нас к ним, тосты туда и обратно, и всех перекрывает голос Канты, он нарочно говорит так, чтобы его было слышно в самых дальних углах, вот он уже до могил дедов-прадедов добрался, связал эти могилы с древней столицей Абхазского царства, а потом дал команду «состыковать наши столы» и затянул залихватскую песню...
Домой я добрался только к ужину. Приехал на такси, но не помню, как оказался в машине, и куда девался Канта, тоже не помню...
В конце он часто повторял слово «вокзал». Заснул, наверно, где-нибудь на вокзале...
Случалось ли вам видеть обессиленную ворону с разбитыми крыльями на верхушке ольхи? Вот так я выглядел за рабочим столом на следующий день после «Ерцаху». Какая уж там работа! Еле дотерпев до полудня, приплелся я домой, попутно выпив боржоми. Утром, уходя на службу, я не позавтракал, и сейчас есть не хотелось. Жена глянула на меня хмуро:
— Кто-то все время звонит тебе, вот уже в восьмой раз!..
— Может быть, с работы?
— А ты разве не оттуда?
— Был... Кто он? Чего он хочет?
Она не успела ответить, как зазвонил телефон. Я, опережая жену, быстро схватил трубку.
— Добрый день, Курсантел! — хрипло прозвучало в трубке. Я сразу узнал голос Канты. — Ты дома, Курсантел... — он покашлял, — Нарикович?
— То, что от меня осталось, — пошутил я. — Дома...
— Раз шутишь, все в порядке! Чтобы ты был неразлучен со своим домом, своей страной, своим народом! Извини за беспокойство, но я скоро загляну к тебе...
— Добро пожаловать, Канта, — промямлил я и подошел к супруге с таким видом, словно к встрече горевестника приготовился. — Гость к нам пожаловал, радуйся, встречай...
— Что-о? — сурово глянула на меня жена. — Кто такой? Откуда он взялся так некстати?
— Гость не спрашивает, когда ему прийти... Этот хоть по телефону предупредил. Встречай!
— Родственник? Близкий? Дальний?
— Это Канта. Я тебе говорил о нем. Мы близкие родственники: наши матери — женщины!..
— Все-таки принесла нелегкая!.. Мы же совсем не готовы, есть, правда, кружок сыра, кое-какие соленья...
— Для Канты этого предостаточно, — сказал я.
— А выпить? — забеспокоилась жена.
— Нет и не надо. Так лучше будет...
Но моя супруга набросилась на меня:
— Если ты не можешь пить, это еще не значит конец абхазскому гостеприимству! Иди в магазин и купи вина, хотя, стой, вспомнила, у нас есть немного, хватит, не надо в магазин...
— Плохо ты знаешь Канту, — усмехнулся я. — Смотри, как бы самой в магазин бежать не пришлось...
Канта не заставил себя ждать. Хозяйка едва успела раза два помешать мамалыгу, как раздался звонок в дверь.
Он стоял, улыбаясь во весь рот, держа в руке бочонок, вмещающий литров двадцать. От этой тяжести одно плечо у него опустилось, он чуть покачивался, но глядел соколом, а сзади него стояла какая-то девчонка, с опущенными глазами и томным выражением лица. У нее в руках тоже была ноша.
Канта протянул мне левую руку, но, смутившись, поставил бочонок на землю и приветствовал меня, подняв правую, по старому дедовскому обычаю.
Я ввел их в дом, познакомил с супругой. Спросил приличия ради:
— А кто эта девушка? — зная наперед, что это Макрина. Кого же еще мог привести в мой дом близкий родственничек.
— Да это же та, — загремел Канта, — что вино нам разливала у Джоджи! Как же ты не узнал ее?.. А она помнит тебя отлично, да вот стеснительная она, Макрина, очень смущается...
— Вот ты какая, Макрина, — сказал я.
— В строгости держим, — сказал Канта. — На людях редко разрешаем появляться, если только вино разлить гостям...
Мы расселись в зале. Макрина вела себя так, словно молодой невесткой вошла в наш дом: жеманничала, опускала глаза, молчала, когда ее спрашивали, отказывалась сесть вместе с нами. Меня это раздражало, и Канта сказал Макрине:
— Не стесняйся Пижиа, ты же не у чужих находишься, это наши родственники.
— Ее звать Пижиа? — удивился я.
— Это мы ее так дома зовем, — улыбнулся Канта. — По паспорту она Макрина.
— Садись, Макрина! — сказал я. — Слышала, ты не у чужих людей!
Но Макрина продолжала стоять и краснела, как робкая ученица в кабинете директора, хотя, глядя на нее, вполне сложившуюся девушку, никто бы не подумал, что она совсем недавно окончила среднюю школу.
— А ну достань-ка, Пижиа, свои гостинцы! — приказал Канта и, обращаясь к моей супруге, добавил: — Хозяйка моя положила кое-что, нельзя, говорит, с пустыми руками...
— Вот уж напрасно все это! — возразила супруга.
— Нужно, как же с пустыми руками! В первый раз в вашем доме, дорогие мои, и бог даст, не в последний... А вообще стоит ли обращать внимание на разные там мелочи? Но вот вино, здесь уж ничего не скажешь, достойное вино! — улыбнулся Канта горделиво. — Хоть и тяжело было везти этот бочонок, чуть рука не отсохла, зато порадуемся от души!..
— А я думал, вы бочонок здесь, на базаре купили... Так вы еще и вино привезли? — удивился я.
— Да, привез. Чудесное вино из моего села, из моего двора, из моего погреба! Если б мы были знакомы раньше, ты давно бы знал, какое вино делает Канта. Это тебе не Джоджина отрава!.. Это вино я готовил для себя, на свой вкус. Каждый год у меня два сорта вина, для себя и для гостей. Завсегдатаи, они знают, что я хороший винодел! Раза два-три в неделю обязательно приходят ко мне под разными предлогами, а цель одна, сам понимаешь... Непросто распознать, какое вино я приготовил для себя, какое — для завсегдатаев, но я-то знаю: в моем привкус медовухи. Именно это вино, с привкусом медовухи, я привез в бочонке. Сначала я решил взять бочонок побольше, но...
— Испугался, что надорвешься! — засмеялся я. — В этом-то все двадцать литров, дорогой Канта! Куда столько?..
— Знаю, что мало! — сказал Канта. И оглядел бочонок. — Ничего, бог даст, исправим ошибку. Уж чем-чем, а вином я вас не обижу!..
«Он что, поселиться здесь надумал? — забеспокоился я. — Вином не обидит!.. Ничего не хочу — ни его вина, ни его дочери Пижиа!»
А Пижиа, то есть не Пижиа, Макрина, тем временм пошла со своими сельскими дарами к моей супруге, снимавшей с огня мамалыгу. Воспитанная девушка эта Макрина — так и не присела при старших и словечка не вымолвила, не в пример городским балаболкам!
— Послушай, Канта! — обратился я к отцу Макрины. — Я вчера переборщил, ничего не помню... Куда ты пропал потом, куда тебя занесло?
— Сколько бы я ни выпил, дорогой Курсантел, — усмехнулся Канта, — меня несет только в одну сторону — домой! Насчет этого можешь не беспокоиться. Иду прямиком домой, даже если целое войско встанет на пути... Думаешь, я успел на последний рейс? Какое там! Поехал на попутке до Лазтоу. Ночь темная, хоть глаз выколи! От Лазтоу двинул, не раздумывая, пешком... Пока не уперся в ворота своего двора. Сразу в дом не зашел, походил немного, горным воздухом подышал и отрезвел...
— Зато я всю ночь провел в мученьях, да и сегодня еще не отошел, как видишь!..
— Это все коньяк, его мы выпили напоследок...
— Мы еще и коньяк пили?
— Ну конечно! Мажагва нам встретился у пивнушки, а от Мажагвы никуда не денешься!..
— Представляю, каким я был! — вздохнул я.
Но Канта был великодушен:
— Да нет, что ты! Ноги у тебя не заплетались, и речь была ясная... Вот Мажагва еле стоял, это точно! Удивляюсь, как он заметил нас! Пристал к нам, чтобы выпить с нами, ну прямо прилип!.. И этого ты не помнишь?
— Ничего не помню.
— Вот чудо!.. Выходит, ты и в самом деле здорово охмелел вчера! — сказал Канта и глянул на меня то ли лукаво, то ли недоверчиво. — Я, дорогой, все помню... Ну, Мажагва!
— А как я оказался в такси?
Я тебя посадил. А сам поехал прямо на вокзал.
— Ну и свинья я, Канта! Сам поехал домой на такси, а ты — на вокзал... Будто в моем доме для тебя места бы не нашлось!
— Нет, Курсантел, к тебе я не мог: мы же договорились!
— О чем?
— Что я поеду в деревню, чтобы сегодня, не медля, привезти к тебе Пижию.
— Не медля?.. — только и вымолвил я.
— Вот именно. Ты сказал: «Чтобы сегодня она была здесь. Непременно!»
«Ах, чтобы язык у меня отсох! — возмутился я в душе, продолжая глядеть на улыбающегося Канту пустыми глазами. — Недаром говорят в народе, что курица сама, своими когтями достает из-под земли то, за что ее потом режут...»
Канта улыбался и по обыкновению своему потирал руки. Макрина помогала моей супруге накрывать стол, извлекая из своей торбы сельские дары: румяную жареную курицу, два круга сыра, банку аджики, аджинджиху — есть у нас такое лакомство, ядрышки ореха с виноградным соком, — сушеный инжир... Про вино вы уже знаете — фирменное вино Канты с привкусом медовухи... Пейте, ешьте, Курсантел Нарикович! Мало вам двух сыновей — глядишь, приемная дочь прибавится, да еще с двойным именем, Пижиа-Макрина. Поделом вам, раз язык за зубами держать не можете!
А вот и Канта заладил: «Я не чужой!.. Я чувствую себя как дома!»
Оправдывая свои слова, он сам разлил вино, усевшись поудобней,словно у отцовского очага. Ну конечно, Канта здесь хозяин, а я гость, к тому же никуда не годный после вчерашнего!..
— Полечим! — утешил меня Канта. — Но тогда начнем не с вина, с лекарства начнем, дорогой!
— С какого еще лекарства?
— Макрина! — позвал Канта. — Достань-ка!
Макрина молча полезла в торбу и извлекла оттуда
закупоренную воском бутылочку. Канта аккуратно открыл ее и разлил в рюмки чистую как слеза жидкость.
— Виноградная водка моего приготовления! — объявил он, — Исцеляет сразу, Курсантел Нарикович, клянусь честью!
— Ты еще шутишь, Канта!..
— Какие шутки! Вся моя деревня знает ее целебные свойства!.. На этот счет со мной не спорь. Выпьешь, как рукой снимет. А не выпьешь, и завтра не отойдешь!..
И я согласился. Меня уговорить не трудно...
На радостях Канта стал еще развязнее, заставил попробовать своего «лекарства» и мою хозяйку, всего одну стопочку, но до донышка. Этого ей вполне хватило: водка была на редкость крепкой. Уселась моя хозяюшка рядом с нами, раскраснелась вся, в глазах ее появился какой-то безумный блеск, и стала разглядывать нас, как будто мы манекены на выставке. Ну, ладно, Канту она видит впервые, но на меня-то чего глаза пялить?..
И Макрина, глядя на мою супругу, стала чувствовать себя уверенней. Нет, она, конечно, не выпила с нами, — все же за столом отец родной! — но присела наконец по моей настоятельной просьбе.
— А впрочем, — сказал Канта, — ничего в моей водке особенного нет! — и глянул на вино, искрящееся на солнечном свету. — Не сочтите за хвастовство, — добавил он, — но много людей утонуло в этом вине, так легко и приятно оно пьется!..
— Нет, Канта! — сказал я. — Как я на работе появлюсь? С меня рюмки хватит...
— Как?! — опешил Канта. — И не попробуешь даже?
— Вчера тоже все началось с проб, — решительно запротестовал я. — Хватит! Я с утра еще ничего не сделал, а работы столько, что с yмa сойти можно!
— Подумаешь, работник! — вдруг неодобрительно вставила моя супруга. — А другие все бездельники...
— Работа никуда от тебя не уйдет, — подхватил Канта, благодарно взглянув на неожиданную союзницу. — А мы, люди, сегодня живы, а завтра поминай как звали... Не знаю, Курсантел, не знаю! Я бы так не поступил... Настаивать не буду, но, поступая так, ты и бога гневишь, и людей обижаешь.
— Конечно, обижаешь! — сказала моя супруга. — Такое вино перед тобой...
— Не вино, а кровь! — сказал Канта. — Напиток богов!
— Оно черное, — умоляюще сказал я. — Черное не для меня.
Это так и было. Вот уже три года, как я не пил черного вина. Врачи запретили. Правда, один раз, это было в высокогорном селе Хуап, я выпил несколько стаканов черного вина, но не без страха за возможные последствия. Очень уж уговаривал меня тамошний хозяин. «Если хоть чуточку тебе это повредит, — сказал он мне тогда, — я голову дам на отсечение!..» И вы знаете, после тех пяти стаканов я действительно не почувствовал себя плохо, но все же встал из-за стола: береженого бог бережет!.. Потом долго с завистью наблюдал, как мои друзья пировали вовсю, соперничая друг с другом. Я ходил по балкону и завидовал им. Заодно проклинал наш обычай, который не позволяет дважды садиться за стол! Да, у нас так: если встал — гуляй себе по двору, уезжай домой, пожалуйста, но к столу уже дороги нет... Но хуже всего, что друзья, встретившись со мной на второй день, были свежи и веселы, ни вялости, ни головной боли!.. Они расхваливали это черное хуапское вино и называли меня дураком, лишившим себя прекрасного пира! Да, хуапскому вину, даже черному, можно доверять, но кто поручится за вино Канты? Надо поостеречься...
— Всего один стакан! — прервал Канта мои размышления.
— Не отказывай гостю! — сказала моя супруга.
— Отведаю, конечно, — сдался я под неумолимым взглядом Канты.
Я выпил. Канта не сводил с меня глаз:
— Ну как?
— Чудесное!
— А я что говорил! — широко улыбнулся Канта и протянул стакан моей супруге.
До дна она пить постеснялась, но Канта был доволен... Запах винограда пьянил душу. И мне хотелось целовать Канту, благодарить его за то, что он переступил мой порог, хотелось пить вместе с ним, послав к чертям работу и все остальное... Но я взял себя в руки, вспомнил врачей и больше к вину не притронулся.
Прощаясь, Канта сказал:
— Мой тост за ваш хлеб-соль, за вашу семью, за наше родство и братство! Пусть мне и года не прожить, как вот этому вину, если я не буду относиться к вашей семье, как к родной!.. Мне кажется, что Пижиа будет у вас, как в родном доме! Ей даже будет здесь лучше!
Яблоко, которое я жевал, чуть не застряло в горле. Супруга моя, она уже носом клевала, вдруг выпрямилась, и лицо ее побледнело. Ее всполошенный взгляд, устремленный на меня, спрашивал: «Неужели этот пройдоха решил оставить барышню и уехать?!»
Но что я мог ответить моей супруге? Даже взглядом, что я мог ответить ей!..
А Канта, хитрец, оценив нашу реакцию, выдержал паузу и нанес завершающий удар, отрезав все пути к отступлению:
— Пол-Сухуми, считай, наши родственники, наши с вами. И все они живут хорошо. Мать Макрины хотела, чтобы ее приютил один из них... Но я-то знаю, что у вас на первых порах ей будет лучше, чем где бы то ни было...
Ну что мы могли сказать? Просто потеряли дар речи, онемели, и все тут!..
— Она еще мала, глупа, — продолжал Канта. — Рядом с ней должен быть человек мудрый, авторитетный, чтобы обуздать, если нужно... А если оставить ее у таких людей, которые дадут ей волю, она будет злоупотреблять... Пойдет себе, куда вздумается!
— Да разве Макрина позволит себе такое? — пролепетал я.
— Бог весть, что она может натворить! — громче обычного сказал Канта. — Только ступи на неправильный путь — минуты достаточно, чтобы натворить кучу бед... К добру прийти трудно, а к злу дорог много! Покато она скромницей была, думаю, и у вас будет такой же... То доброе, что она может перенять у вас, где она еще увидит? Эх, кто в Абхазии не знает имя Курсантела Нариковича! — продолжал разглагольствовать Канта. — Все его знают! Прислушиваются к его голосу, мнением его дорожат! И старшие, и младшие уважают его, опыт его поучителен для молодежи, и для меня большой почет, что моя дочь живет в семье такого человека!.. Даже если она не поступит в институт, ничего страшного — ей хватит на всю жизнь того, что она усвоит у тебя! — Канта, глядевший до этого куда-то в потолок, удостоил меня взглядом.
— В моих-то комнатушках, — вымолвил я.
— Оставшись здесь, она далеко пойдет! — повысил голос Канта, будто я был туговат на ухо.
— Что вы! — открыла наконец рот моя супруга. — Оставшись здесь, она забудет и то, что знает!..
— Я прекрасно понимаю, дорогой Курсантел, — еще громче сказал Канта, — что ее нелегко воспитывать, но два-три месяца не такой уж большой срок... Познакомимся поближе, чаще будем навещать друг друга. В какой-нибудь воскресный день и вы приедете к нам с детьми... Да, забыл спросить, где дети?
— Один в школе, другой в институте, — ответил я.
— Да что ты говоришь! В институте учится, вот молодец!..
— На втором курсе, — сказала супруга.
— Вот здорово! Повесить меня мало — не знал, что твой сын в институте учится, вот что значит забыть родство, потерять друг друга! Встретишь вот так вашего сына на улице и не узнаешь, пройдешь мимо, такой позор хуже смерти!.. Сам я виноват во всем. В прошлом году, когда мы с Макриной пытались пробиться в институт, Джоджа советовал к тебе зайти, Курсантел Нарикович, но я тогда голову потерял, на других понадеялся, бегал за этими другими, беспокоил... Все зря! Никакой помощи... А твое веское слово могло решить все!
— Нет у меня никого в институте! — неожиданно резко возразил я. — Не надейся на это, Канта!
Канта глянул недоверчиво и сказал:
— Никого не знаешь, говоришь... Зато они тебя знают! Кто сейчас не знает в Абхазии Курсантела Нариковича?!
— Уж очень громкие слова, Канта! — запротестовал
я.
— Да благословит тебя бог! — ответил Канта, — Да будешь ты неразлучен с абхазским обрядом, как мы с тобой!.. Я пошел, дорогой. Да и тебе надо на службу.
Но, уходя, Канта не забыл заглянуть в комнаты и был приятно удивлен:
— Прекрасно живешь, Курсантел! Оказывается, здесь не три, а четыре комнаты, — он кивнул на веранду. — У других теснота, шагнешь неосторожно — об стенку ударишься... А здесь раздолье, как на Лыхненском ипподроме! — и он засмеялся собственной шутке, такой остроумной она ему показалась. А взгляд моей бедной супруги кричал: «Ну сделай что-нибудь... Завтра он сюда и лошадь приведет!!!»
Любезно попрощавшись, наш мучитель направился к двери. Я вышел вслед, боясь остаться наедине с женой. На улице к нам подошел Шаруан, мой младший сын.
— Неужели это твой сын? — удивился Канта, умиленно глядя на мальчика. И недоверчиво переспросил: — Правда, твой сын? — будто я не могу быть отцом нормального мальчика.
— Мой! — сказал я гордо. — Настоящий мужчина!
— Дай бог ему счастья и долголетия! — улыбнулся мне Канта. — Подойди-ка поближе, мужчина, я поцелую твой лоб!..
Мальчик, стесняясь, подошел к Канте. Расчувствовавшись, Канта обнял его, — родной дядя так не обнимет — и, поцеловав в лоб, спросил:
— Как учишься, Шаруан?
Шаруан замялся, вобрал голову в плечи.
— У тебя одни пятерки, небось? — допытывался Канта.
— Да, — еле слышно сказал Шаруан.
— Да благословит тебя бог! — загремел Канта на всю улицу. — Иначе быть не может!.. По-абхазски хорошо говоришь?
— Да, — ответил Шаруан. — Абхазец должен хорошо говорить по-абхазски.
— Ты смотри, какой молодец! — теперь уже на целый квартал гремел голос Канты, — Все бы так рассуждали, как этот герой!.. Слышал такое: «Тихо шел домой Шаруан»?
И когда мальчик ответил целой строфой, Канта, потирая руки, закричал:
— Да он уже профессор! Дай бог, чтобы ты, Шаруан, всегда был достоин своих отцов! — и, достав трешку из кармана, сунул ее моему сыну в наружный карман куртки.
— Это лишнее! — запротестовал я. — Зачем ему деньги?
— Это он сам решит! — сказал Канта.
— Не нужны ему деньги...
— Стоит ли спорить из-за такой мелочи... Я же ему не сто рублей дал! — оборвал меня Канта. И велел мальчику: — Иди домой, Шаруан.
Эх, Канта, отец Макрины!.. Откуда ты только свалился на мою голову? Даже уходя, ты не забываешь предупредить, что скоро вернешься! Никуда от тебя не скрыться, не спрятаться, как от осеннего ветра на голом плато! Как бы я хотел сказать тебе «прощай», а говорю «до свиданья»... До свиданья, мучитель ты мой!
...Макрина уже месяц работала в типографии. Жила она у нас на веранде и вела себя очень скромно. Порой даже не ощущалось, есть она или нет... А вот Канта пропал. Испарился. Ни слуху, ни духу. Мне было жаль Макрину. Казалось, из скромности она почти ничего не ест... В первую же субботу она собралась домой, но я не отпустил, боялся, что разминется с отцом. Зря не отпустил! Канты не было ни в субботу, ни в воскресенье.
— Не случилось ли чего? — поделился я своей тревогой с супругой.
— Да что с ним случится! — разозлилась она. — Бросишь в огонь, все равно уцелеет, он с чертом в родстве, твой Канта!
— Наш, — сказал я. И пожалел о сказанном.
— Да он давно успокоился! — выкрикнула она. — Дочку пристроил к тебе, дураку, чего ему утруждать себя — приезжать, навещать? Все прекрасно! Дочь сыта, одета, разгуливает себе по нашим комнатам, прихорашивается!..
— Молчи, молчи, прошу тебя! — взмолился я. — Она такая стеснительная, услышит, совсем под землю провалится...
— Стеснительная? Подожди, дорогой, еще увидишь, на что она способна!..
— Почему ты так говоришь? Чем она тебе не угодила!..
— Да нет, пока она мне нравится, — уже спокойно сказала моя супруга. — Но какая она станет, кто знает... В этом возрасте все может измениться в одну минуту!
— Не навсегда же она поселилась у нас!.. Месяц или два, он ведь так сказал?
Супруга рассмеялась мне в лицо:
— Он сказал!.. Канте поверил? Поверила овца волку!
— Ну ладно, потерпим месяц-два, — примирительно сказал я, чтобы утешить свою жену, — Мы же еще, как говорится, не стоим по колено в горячей воде... А вдруг еще и привыкнешь к Макрине и сама будешь просить, чтобы осталась подольше?
— Что-то не верится мне в такое чудо! — сказала жена. И посмотрела на меня как-то странно...
А Канта действительно пропал. Не звонит, не приезжает. Даже не поинтересовался, устроил ли я Макрину на работу. Конечно, от него устаешь, но и так, в неизвестности, пребывать тоже плохо...
— Не скучай, Макрина, — сказал я как-то вечером забившейся в угол девушке, — В кино ведь можно сходить...
Да, скучновато ей среди нас, неуютно. Шаруан не стал ей другом, Астамур все время пропадает где-то с товарищами, он даже и словечком не обмолвился о Макрине, словно и нет ее вовсе!.. Не мне же водить ее в кино! Я забыл, когда и с супругой-то был в кино — сядем вечером у телевизора и смотрим что попадется... Отмалчивается Макрина, таится.
Но однажды пришла она с двумя девушками. Сказала смущенно:
— Это мои подружки, Жанна и Лариса. Мы пойдем в кино.
— Прекрасно! — обрадовался я.
Они упорхнули, а я устроился у телевизора. Поудобней. На своем кресле. И стал ждать третьей серии нашумевшего телефильма.
Шаруан примостился рядом, хотя подросткам такие фильмы смотреть совсем необязательно... Что сделаешь? Телевизионный экран смешал все возрасты, слишком он доступен, и сколько ни скандаль с тем же Шаруаном, он все равно будет торчать у телевизора, в крайнем случае пойдет к соседям... Это Астамур слушает только последние известия. Вечерами Астамур пропадает в институте. А если даже и не в институте, то все равно скажет, что был там. У Астамура своя жизнь. Вернее, своя ватага, с которой он шатается по городу.
Один черт знает, где искать этого Астамура, сына моего старшего.
— В конце концов он ее прикончит! — сказала моя супруга, усаживаясь рядом.
— Кого это прикончит? — не понял я.
— Да вон ту шлюху!.. Забыл, до чего дошло дело во второй серии?
— Да ну тебя! — раздраженно сказал я, — Я об Астамуре думал...
Третья серия началась интригующе. Шаруан следил не отрывая глаз от экрана, и мне это было не по душе. Но что я мог сделать? Всех жителей Абжуаа, это именно та часть Абхазии, где я родился, поставь на ноги, чтобы оттащить Шаруана от телевизора, ничего бы у них не вышло!.. Вот и смотрит мой Шаруан такое, что и взрослому-то человеку смотреть неудобно.
Раздался громкий звонок в дверь. Мы сразу насторожились: честно говоря, никого в этот вечер не ждали. Супруга пошла открывать, досадуя, что ее оторвали от телевизора.
— Добрый вечер! — услышал я приглушенный голос за своей спиной.
Обернувшись, я увидел Канту. А рядом с ним, чуть поодаль, еще одного, заросшего, странного незнакомца.
— Это Юка! — сказал Канта, — Мой друг. Будьте знакомы.
Теперь я заметил, что и сам Канта какой-то мятый, небритый. Глядя на них, можно было подумать, что они прямо с похорон явились сюда. Неужели случилось какое-то несчастье? Уж не горевестниками ли они вошли в мой дом!..
А Канта, словно догадавшись, о чем я думаю, улыбнулся мне и провел ладонью по своему лицу:
— Одичалые, обросшие — да?.. Не пугайся, дорогой, все наши живы-здоровы. Мы думали побриться по приезде в город, а тут такое началось, по такому кругу завертелось, что весь день пропал... А теперь уж все закрыто, не побреешься!.. Вот решили нагрянуть к вам.
— А я-то думал...
— Да, в эти дни и плохое случалось, — и Канта заглянул в лицо Юки, как бы призывая его в свидетели.
— Кто-нибудь умер? — спросил я.
— Теща Джоджи умерла, — сказал Канта. — Ей было девяносто лет, а на вид, между прочим, не больше шестидесяти. Джигит в юбке! — Он снова глянул на Юку и продолжал: — В свое время мы с Юкой отведали у нее хлеба-соли, до сих пор помним, правда, Юка?
Юка усмехнулся и в знак согласия кивнул головой.
— Да, — вздохнул Канта, — и конем она управляла, как мужчина, и на апхьярца играла — дай бог каждому!.. Жаль! Но что поделаешь? Всему свой срок. Настал и ее черед на тот свет отправиться...
— Она бы еще пожила, если б не пошла ночью искать пропавшего жеребенка! — мотнул головой Юка.
— Какого жеребенка? — удивился я.
— Жеребенок пропал, вот она и пошла его искать! — сказал Канта. — По горной тропе ночью...
— В дождь, — вставил Юка.
— Поскользнулась и упала, — добавил Канта.
— И ушиблась, — закончил Юка.
Канта помолчал и снова вздохнул:
— Да, несчастен тот, кто ходит по земле полуживой-полумертвый...
— Ходит? — не понял я. — Она же умерла.
— А он ходит...
— Кто? Кого ты имеешь в виду? — уставился я на Канту.
— Нашего бухгалтера Кватары сын. Кватару ты должен знать. Помнишь, когда мы сидели у Джоджи, он пришел чуть позже?
— Честно говоря, не помню, — сказал я.
— Да как же!.. Плотный такой с завитыми усами, а на подбородке шрам.
— Не помню.
— В любом случае он его сын! — с легкой досадой поморщился Канта.
— Ну и что с ним стряслось?
— Купил машину недавно, — сказал Канта. — Уж как он за ней следил! Блестела она у него, как зеркало. Из-за каждой пылинки на ней переживал... Но вся беда в том, Курсантел, что, садясь за руль, он разгонялся так, будто за ним пуля гонится! Правда, Юка? — Канта посмотрел на друга.
— Разгонялся! — подтвердил Юка.
— И наконец разбился! — сказал Канта. — Вдребезги.
— Погиб? — спросил я. Новость действительно была огорчительной.
— Я же говорю! — в сердцах воскликнул Канта. — Лучше бы погиб...
— Выходит, все-таки живой! — с облегчением сказал я.
— Не дай нам бог такой жизни! — с горечью сказал Канта, — Ногу сломал, обе руки, голову разбил... Одни глаза, считай, целы! Мертвец мертвецом!..
— Как скомканная бумажка, — подтвердил Юка.
— Кто? — переспросил я.
— Машина! — сказал Юка.
— Никогда не подумаешь, — подхватил Канта, — что хозяин мог уцелеть!
— Главное, живой! — глухо произнес Юка.
Шаруан, поймав мой строгий взгляд, убавил звук
телевизора до минимума, но продолжал смотреть разные глупости на экране, прикрыв ладонями уши, чтобы не слышать Канту. Чертенок! Я бы и сам так сделал, будь я Шаруаном. Супруга моя, почти не скрывая досады, пошла на кухню готовить угощение для непрошеных гостей, а Канта продолжал рассказывать про их с Юкой мытарства:
— В ту ночь мы до самого утра стояли у порога районной больницы, мучились, переживали... Кватара, наш добрый приятель, родич наш, выходец из Овечьего источника, как и мы... С его сыном случилось несчастье, и мы обязаны быть там, у порога больницы! Мы бы и в Сухуми его привезли, да двигать его нельзя было... В Сухуми врачи получше, что и говорить!.. А вчера стоим мы на пороге больницы — и вдруг слух такой: его, мол, увезли в Сухуми. Мы поверили и, не долго раздумывая, сразу — сюда!.. У Юки к тому же какие-то дела на базе... Курсантел, скажи, ты случайно не имеешь знакомых на базе? — не меняя интонации, будто речь идет о несчастном сыне бухгалтера Кватары, обратился ко мне Канта.
— На базе?
— Там, где мебель получают, — уточнил Юка.
— Нет, никого не знаю, никого! — торопливо ответил я.
— Но там работают люди, которые знают тебя, — сказал Канта. — Стоило мне упомянуть твое имя, они не стали отрицать, что знают тебя. И даже побаиваются!..
— Тот дылда очень растерялся, когда услышал ваше имя, — кивнул Юка.
Я не мог понять, почему «дылда», работающий на базе, должен бояться меня... Никогда я не имел дела с этой базой, и мебель моя в свое время была куплена в Риге.
Канта, видя мое недоумение, сказал:
— Конечно, их словам цена невелика. Если б они действительно боялись Курсантела, ну хотя бы этот дылда — разве он стал бы нас так мучить?!
— Да уж... — Юка вроде как призадумался.
Канта внимательно посмотрел на меня и произнес,
как бы размышляя вслух:
— Знать бы нам, как это делается... Он не может сказать открыто, дылда этот, а мы не можем предложить открыто!
— Что? — не понял я.
— Взятку, — сказал Юка.
— Юка построил настоящий дворец, — снова разгорячился Канта. — А вот обставить нечем — ни диванов, ни кроватей никаких нет...
— Может, там просто нет всего этого, — неуверенно сказал я, стараясь уйти от неприятного разговора. Консультантом по взяткам с легкой руки Канты еще стану, черт бы его побрал!
— Да нет же! — горячо запротестовал Юка. — Все есть у них, сам видел.
— Может, уже продано...
— Они скажут что хочешь! — поддержал товарища Канта. — Назовут сто человек, которые забронировали... Они любят это словечко! А мой друг Юка должен ждать, пока не получит бумажку со своей фамилией! Через десять лет как раз придет... Надежда на тебя, Курсантел!
В Юке вдруг проснулась совесть. Смутился Юка и сказал:
— Не стоит вам беспокоиться, Курсантел Нарикович!.. Подожду я, чего там!..
Но Канта, хмуро глянув на своего друга, возразил:
— Нет, Юка, Курсантелу надо вмешаться. Его слово не наши с тобой слова!
— Я знаю, — почтительно посмотрел на меня Юка, — Но как-то...
— Надо позвонить! — стоял на своем Канта. — Получится — хорошо, не получится... Как в той поговорке: «Брось камень в лебедя, попал — молодец, не попал — камень к камням прибавится, а лебедь к своей стае примкнет! »
— Да неудобно... — совестливый все же был Юка, — беспокоить... — И запнулся, поймав взгляд Канты.
— Этого человека больше всех беспокою я, — дружески улыбнулся мне Канта, наглец этакий, и продолжил: — Пижиа здесь находится, как тебе известно...
— Я позвоню, Канта, позвоню...
Господи, я позвоню хоть черту, лишь бы прекратить этот разговор!
— Спасибо, дорогой! — сказал Канта. — А где же Пижиа? Что-то я не вижу ее...
— В кино, — сказал я. — С подружками пошла.
И пожалел, что сказал. Добрых десять минут воспитывал Канта свою дочь, а поскольку дочери здесь не было, получалось так, что воспитывал Канта меня. Он возмущенно сетовал на то, что она бегает в кино, а надо бы после работы помогать хозяйке по дому, не надо, мол, потакать Макрине, чем жестче, тем лучше, так дедами-прадедами было заведено...
У меня разболелась голова, а хозяйка покорно ходила из кухни в комнату, накрывая на стол и бросая на меня уничтожающие взгляды, и лишь Шаруан, закрыв уши, продолжал сидеть у телевизора, досматривая эту самую третью серию, которую ему не полагалось смотреть...
Ночью я долго не мог заснуть. Закрою глаза — передо мной стоит Канта, открою — он не исчезает, наваждение прямо!.. Не просто стоит — говорит без умолку, по-хозяйски оглядывая стол. Командует, поучает, провозглашает.
«Шаруан самый младший в этой семье, — слышу я голос Канты сквозь толщу подушек. — И вместе с тем самый старший! Дай бог, чтобы он был достоин своего рода! Имя его отца гремит по всей Абхазии! Пусть имя
Шаруана гремит по всему миру! Не как сына Курсантела Нариковича, а как сына всего абхазского народа!..» И Канта заставляет всех встать, чтобы приветствовать Шаруана, нас, взрослых людей, чтобы приветствовать сопляка... Я протестую, умоляю Канту сесть, а он разглагольствует о том, что в лице Шаруана он приветствует всех детей и желает им, чтобы заслужили они себе друзей, сохранили в себе человечность, помнили родственников, где бы они ни находились!..
А в это время открывается дверь и входит Астамур, и Канта спрашивает, кто это...
Получив ответ, он принимается за моего старшего сына.
Назвав себя дядей, подзывает Астамура к столу, целует в лоб и заявляет, что Астамур как две капли воды похож на Шаруана. А Юка, полусонный, с трудом отрывает голову от стола и делает идиотское замечание: они, мол, так похожи, как будто одна мать их родила!.. И Канта хохочет, в пору уши заткнуть, а угомонившись, сетует на то, что мы забываем абхазские обычаи, теряем родственников, словом, возвращаемся туда, откуда пришли, и Юка, еле ворочая языком, спорит с ним, защищая эти самые абхазские обычаи.
Канта гнет свое, не обращая внимания на слова Юки, но стоит тому смежить веки, как Канта толкает его в плечо, не давая заснуть за столом, — видно, Юка любит это дело! — и приятель снова что-то бормочет...
Потом я долго уговариваю Канту остаться и он, наконец, соглашается. По-моему, он хитрит, прекрасно понимая, что я не отпущу его и Юку на ночь глядя...
Да и Пижиа чуть ли не на коленях просит отца остаться.
Вот теперь Канта и Юка спят у нас в лоджии, а я ворочаюсь в спальне на смятой постели, и никуда мне не деться от Канты, вернее, от его двойника, ведь сам Канта спит в лоджии, а двойник стоит надо мной, и кошмар продолжается!..
— Встань!.. Слышишь, да встань же! Нас ограбили!..
Это уже не Канта. И даже не его двойник. Это голос моей супруги.
И кулак, которым меня ткнули в бок, тоже принадлежит моей супруге, острый такой, крепкий кулачок!
— Перестань! — сказал я, нехотя поднимаясь с постели. — Хватит мне одного Канты...
Но жена набросилась на меня, стала кричать, что кто-то проник в наш дом, какие-то разбойники ходят по комнатам и собирают все наши вещи, потом, оборвав себя на полуслове, застыла, вслушиваясь...
— Слышишь? — пролепетала она.
Но я ничего не слышал. Напуганная собака на звезду лает, подумал я, вот и моя бедная супруга...
— Курсантел, слышишь?!..
— Ложись спать, — сказал я.
— В доме столько мужчин, — со страхом и злобой зашептала она, — столько мужчин, а нас грабят, какой срам, какой ужас!..
И тут я действительно услышал, как в нашем доме грохнул стул, видимо опрокинутый кем-то... А вслед за ним... О, этот звон заставил оцепенеть и меня, и мою супругу! Похоже, вдребезги разлетелась ваза. Та самая ваза, на которую моя супруга молилась, как на икону. Великолепная ваза, подаренная нам в день нашей свадьбы!..
Я вскочил и в одной рубашке ворвался в залу. Даже если суждено мне умереть, хоть узнаю перед смертью, кто он, мой враг!.. Я бросился к выключателю — и через мгновение в залитой светом комнате увидел ночного вора, врага моего. Им был... Канта.
— Канта, что случилось? В чем дело?! — громко крикнул я.
А Канта сказал тихо:
— Сам видишь... пропал я.
Перед ним россыпь осколков — все, что осталось от вазы.
Все домочадцы уже глазели на Канту, только Юка спал непробудным сном и не слышал, как его приятель потерянно объяснял случившееся:
— Всю ночь я простоял у этого окна, стараясь открыть ставни... Как хорошо было бы, если б я их открыл! А еще лучше, если б я вывалился из окна и разбился!.. Что я здесь натворил!
За моей спиной охнула супруга и опустилась в кресло, чтобы не упасть в обморок:
— Ваза!..
— Слава богу, что не разбойники, — сказал я, чтобы как-то утешить ее, но она даже глаз не открыла.
И Канта, такой несчастный, смотрел на осколки, не поднимая головы. А когда осмелился поднять, спросил робко:
— А где — это самое... то самое, за что я пострадал?
— Что ты искал, Канта? — спросил я, недоумевая.
— Ну, хотел... выпил я много...
И он огляделся по сторонам, словно уличенный в какой-то страшной непристойности.
— Вот, оказывается, в чем наши беды! — с наигранной веселостью сказал я и небрежно махнул рукой на осколки вазы, чтобы Канта не подумал обо мне плохо. — Иди-ка сюда!
Канта, пошатываясь, в одних кальсонах направился ко мне босиком, осторожно ступая между стеклами и время от времени теряя равновесие. Я протянул ему руку и сам покачнулся. Со стороны мы, наверно, походили на двух борцов перед схваткой или, скорее, на двух клоунов на арене... Я судорожно схватил его за руку. И, поддерживая, потащил к выходу, в то самое место...
Он долго не выходил из туалета, и я подумал — не заснул ли!.. Подпирая холодную стену, я несколько раз покашлял, напоминая о себе. Но Канта не появлялся. И я испугался не на шутку. «Канта!» — сдавленно крикнул я.
Дверь открылась, и он, словно не видя меня, покачиваясь, направился не в залу, а прямо в спальню, где спали мы с женой.
Она вскрикнула... Слава богу, подумал я, живая еще, значит!
Не доконала ее эта ваза.
Канта, убедившись, что попал не по адресу, вдруг резко повернулся и, как дикий кабан, раненный охотником из Овечьего источника, кинулся в комнату, где спали дети. Я бросился вслед за ним, схватил за кальсоны и потащил в залу, примыкающую к лоджии, в которой храпел Юка.
Канта вырывался, выскальзывал из рук, задевал стену, спотыкался о стулья. Наконец, я укротил его и уложил в постель.
В спальне горел свет. В спальне, возмущенная до предела, меня поджидала жена.
— Чтобы вы все околели! — сказала она. — Ты и твои проходимцы!
— Родственники! — тихо возразил я и выключил свет. Но, видимо, моей жене свет был необходим, как топор палачу.
— Всего одна разбилась? — спросила она при полном освещении.
— Да, одна, — ответил я.
— Именно эта? — уточнила она после долгой паузы.
— Да, именно эта.
— Та, что стояла на столе?!
— Выключим свет, — предложил я.
— Я тебя спрашиваю!
— Да, та, что стояла на столе.
После зловещей паузы последовал страстный монолог моей жены. Минут десять она говорила не умолкая, и как говорила! Если б она о ком-то другом так говорила, я бы заслушался: столько выдумки, фантазии, такая убийственная ирония, такая тонкая наблюдательность!.. Но, к сожалению, она говорила обо мне, и хорошо, что, кроме меня, ее никто не слышал!..
Выговорившись, она заснула, а я так и не смог, хотя свет в конце концов выключил. Ну как здесь заснешь, когда отвратительный образ мужчины средних лет — неудачника, тряпки, идиота, — так убедительно нарисованный моей женой, стоит перед глазами!..
Забрезжил рассвет. Я услышал шаги, голоса... И заторопился навстречу, боясь, как бы еще чего не произошло. Боже упаси! Если еще одна ваза грохнется на пол, житья мне в этом доме не будет — прощай столица, прощай работа! Отправит меня жена в ссылку, в ту самую деревню Овечий источник, откуда родом и Канта, и Юка. Они шли через залу, уже одетые, готовые отправиться домой. Увидев меня, остановились, огорченные: не удалось уйти незамеченными.
— Куда же вы это... в такую рань?
Вчера надо было уйти, — хмуро сказал Канта.
Разве мы обидели вас? — с вежливой улыбкой спросил я.
Я уже не говорю об ущербе... Я еще и напугал вас, всех переполошил! — каялся Канта. — Гнать надо было меня в шею!
— И меня! — сказал Юка, во всем солидарный с Кантой.
— О чем мы говорим! — запротестовал я, тронутый их раскаянием, — Ничего ведь не случилось...
— Только бы не попасться на глаза хозяйке! — сокрушенно покачал головой Канта. — Не задерживай нас, пожалуйста...
Я понял, что уговаривать их бесполезно: они охотней бы встретились с чертом, чем с моей женой.
Выпроводив их, я пожелал им счастливого пути, но тут Канта, придержав дверь, воскликнул:
— Курсантел! Я чуть не забыл... Дай мне, дорогой, тот бочонок, в следующий раз тоже пригодится!
Я возвратил ему бочонок, сказав несколько любезных слов о непревзойденных качествах его черного вина, а когда они ушли, на меня набросилась жена:
— Ты еще хвалишь это вино, чтоб вы утонули в нем, несчастные!.. А вдруг он снова явится сюда со своим бочонком, думая, что соблазнит нас этим?
— Я ему сказал, что не пью черное вино, — ответил я.
— Это ты-то?! А куда оно девалось, то, что было в бочонке?
— Не было другого выхода, — сказал я.
— Ну конечно! Жертва!.. Никогда у тебя не будет выхода, если связываться с такими бездельниками!..
— При Макрине не вздумай говорить так! — предупредил я. — Как можно называть бездельником человека, который публично заявил, что он наш близкий родственник? И готов пожертвовать собой ради нас!..
— И ты этому веришь? — она смотрела на меня уничтожающе. — Он нащупал твое слабое место и водит за нос! Понял?.. Пусть только попробует еще раз заявиться сюда в своих огромных сапожищах, я его так оглушу, что слуха навсегда лишится!.. Эх, ваза! Моя ваза!..
Она еще целую неделю вспоминала эту вазу, и Макрина совсем приутихла, считая себя виноватой во всем, что произошло в ту ночь. Время шло, два или три раза Макрина ездила навестить своих родителей, возвраща лась с разными гостинцами, но Канта не появлялся. Как в воду канул...
А жена стала считать дни в ожидании Канты, так считают дни в ожидании запланированного бедствия. При этом она чуть ли не каждый день срывала на мне зло, и я старался не попадаться ей на глаза, когда Макрина была дома...
Прошло два с половиной месяца — и вдруг явился Канта. Не один. С ним была и мать Макрины, нагруженная так, будто собралась на столичный рынок. Но все, что она притащила с собой, было не для продажи. Для нас.
— Опозорилась я перед вами, — сказала она, смущаясь и не скупясь на любезности, — Оставила вам свою дочку, прибавила забот, а сама все не еду, чтобы хоть как-то отблагодарить вас! Наспех-то не хотелось, а приготовиться по-настоящему времени не было... Люди, которые находятся в родстве... Да что там! Каждую неделю надо навещать таких прекрасных родственников, как вы, и не с пустыми руками!.. Опозорилась я!
А Канта между тем передал мне свой бочонок. С таким видом, будто я все эти два с половиной месяца ждал, когда он наградит меня этим бочонком!
— За гостинцы спасибо, — сказал я. — Но вино зря привезли.
— Гроша ломаного не стоит жизнь без бочонка с абхазским вином! — возразил Канта. — Это чистый мед, а все остальное, Курсантел Нарикович, везде найдется, разные там фрукты-ягоды... Вот один человек из Франции вернулся и такого вина там не нашел!
— Зачем ехать во Францию? — усмехнулся я. — В селе Ачандара поискал бы!
— Да что вы помешались все на Ачандара! — возмутился Канта. — Думаете, на Ачандаре свет клином сошелся? В моем Ауасадзыхе, в моем дворе растет эта заветная лоза!
— И все-таки, — заупрямился я, — в Ачандаре, в Хуапе иногда, но нигде больше!
— Значит, мое тебе не понравилось? — насупился Канта.
— Да нет, шучу я! — пошел я на попятный.
— Нет, ты скажи честно! — подступил ко мне Канта. — Не нравится мое вино?
— Прекрасное вино, Канта, но мне нельзя пить такое, — миролюбиво ответил я. — Впрочем, как и другие вина...
— Заболел, что ли? — спросил Канта недоумевая.
— Врачи запретили. Хватит, говорят, того, что уже успел выпить...
— Ты что, серьезно? — недоверчиво уставился на меня Канта.
— Во всяком случае надо верить врачам, — сказал я, — Те, кто не прислушивается к их советам, отправляются на тот свет раньше уготованного срока...
— Учат других, а сами? — Канта сделал энергичный жест рукой, словно отсекая от себя всех врачей. — Сами
бы в первую очередь отказались, если считают, что вино губит нас!.. А разве непьющие не умирают?
— Умирают, но...
— Вот видишь? — торжествующе улыбнулся Канта. — Так не будем нарушать добрых традиций!
Но на этот раз Канта старался зря. Я не подчинился его воле. Я был тверд, как самшитовый посох, и ему пришлось пить одному.
— Как дела у Макрины, Курсантел Нарикович? — справился он, когда утолил голод и жажду.
— Все нормально у нас, — ответил я, — и на работе о ней отзываются хорошо.
— Дай бог тебе здоровья! — отозвалась Минака, мать Макрины, — А мне чтоб могилу вырыли!.. Так мучает меня, что ее подружки в ученье пошли, а она пропадает на какой-то работе, как безродная... Но что делать!..
Такое начало не предвещало ничего хорошего. Мы с женой переглянулись... А когда Минака закончила этот свой плач, мы поняли, что Макрина останется у нас до конца вступительных экзаменов, и ничего тут не сделаешь... Не ломать же родство из-за лишних трех месяцев, такого пустяка на взгляд Минаки и Канты!
О, боже!.. Как мне надоела эта осточертевшая музыка, пластинка эта, сотни раз прокрученная Кантой: про родство, про взаимные визиты, остается только поселиться им у нас всей семьей, а нам каждое воскресенье торчать в их деревне! Суета сует! Пытка нескончаемая!
Вот и сейчас он поет мне в уши:
— Приедете к нам, посадим рядом с вами соседей, наших односельчан, увидите, узнаете, чем дышат они. О ком-нибудь в газету напишешь, Курсантел, другого подготовишь для радио — пусть знают наши руководители, что спина у нас крепкая!..
«Чтоб сломалась твоя спина, Канта!» — мысленно восклицаю я. И в который раз вспоминаю тот проклятый вечер, когда зашел в гости к Джодже. Не попади я туда, жил бы спокойно, без тревог и забот, навязанных мне Кантой.
«Это с Джоджей я состою в родстве, с Джоджей, милый мой Канта, а не с тобой, если хорошенько разобраться... Вот наберусь духу и выложу всю правду!» — утешал я себя.
Этот Канта, разумеется, понимал мое состояние. Но притворялся простачком. Из шкуры лез, чтобы сохранить эту игру в родство до вступительных экзаменов. Если Макрина поступит в институт, вряд ли он вспомнит обо мне, стой я хоть на краю пропасти! В этом я нисколько не сомневался. Моя жена тоже, с той лишь разницей, что я отмалчивался, а она всю свою злость вымещала на мне!
Ну кого я знаю в институте? Знаком со многими, конечно, а положиться не на кого. Что я могу сделать для Макрины? Если она не достойна, как я протащу ее в институт? Все, что я могу, это сказать: «Имейте ее в виду...» Да там сотни таких, просящих! Разве это спасет Макрину?..
Ну, допустим, произойдет чудо — и Макрина действительно поступит. А что потом? У кого она останется? Снова ее привезут ко мне... Заколдованный круг какой-то! И этак нехорошо, и так плохо!
— Вместе пойдем на штурм! — хорохорился Канта. — Твое веское слово дорого стоит, да и я кое-что могу!
Канта бодрился, а я пытался охладить его пыл, подготовить к худшему.
— Если она сама не постарается за себя, мое слово — пустой звук!
— Она тоже пошевелит мозгами! — возражал Канта, — Да и помогу чем-нибудь...
Чем может помочь Канта, мне было невдомек.
— Мы тоже зарабатываем какие-то гроши, не задарма ведь работаем! — сказал Канта.
— Это ты зря! — нахмурился я, — Гроши здесь во внимание не принимаются.
Канта усмехнулся:
— Ну под грошами подразумевается две-три...
— Две-три? Что ты имеешь в виду? — холодно спросил я.
Канта понял меня по-своему:
— Нет-нет! Не падай духом! Я и сам знаю, что двести-триста рублей ничего не значат в таком деле... Две-три тысячи!
— Не понимаем мы друг друга, Канта, — вздохнул я. — Ты хочешь предложить экзаменаторам взятку?
— Зачем взятку? Как мы можем позволить себе такое!.. Приготовим подарки, вот что!
— Что в лоб, что по лбу! — рассердился я. — Не впутывай меня в это дело, Канта. Не впутывай!..
— Удивительный ты человек, Курсантел Нарикович! — вконец расстроился Канта. И стал объяснять мне, как это делается, — про разные там деликатные способы, подстроенные встречи, почти детективные сюжеты с погонями и поисками, — и все это опиралось на дружбу и родство и вертелось на ограниченной территории — вокруг ресторана «Амра», что, кстати сказать, означает по-абхазски солнце.
Я слушал его, еле сдерживая раздражение, а он еще и добавил мне горечи, заявив, что Макрина на этой типографской каторге все забыла, бедняжка, и выходило, что вместо благодарности я заслуживаю порицания.
— В таком случае пусть подождет еще год! — сказал я. — В армию ее не призовут, время терпит.
— Год, два, три! — Канта уставился на меня, как на идиота, — Может, всю жизнь к институту готовиться? Нет уж! Если в этом году не получится, возьмем свою корзиночку — и на склон, чай собирать, тем более что она любит эту работу!
— Ну зачем так! — примирительно сказал я. — Я заинтересован в ее поступлении.
— Ну вот и прекрасно! — сменил гнев на милость Канта. — Будем считать, что она уже поступила. Разве найдется такой, кто осмелится не прислушаться к твоему слову? Если так, то ничего святого на этом свете не осталось!
Что я мог ему ответить?..
А Макрина, эта кроткая девушка, затворница эта, за последние два-три месяца изменилась до неузнаваемости. Сразу после работы она направлялась в кино или, что еще хуже, приводила своих подружек домой, и нестерпимый гам действовал мне на нервы. Магнитофон они включали на такую громкость, что казалось, мои барабанные перепонки лопнут...
Отношений мы не обостряли, обращались с ней по-прежнему лояльно, надеясь на скорый конец этому кошмару, но от жены мне доставалось все чаще.
— Вот приедет ее отец, все ему расскажу! — выговаривала мне жена, будто я должен был следить за поведением Макрины.
— Потерпи немного, — отмахивался я. — «Тот познал соль земли, кто много терпел!»
— Ты мне своими поговорками зубы не заговаривай, — возмущалась жена. — С ней что-то происходит, вот только появится ее мать!..
— Не перечеркивай все, что мы сделали для них! — увещевал я.
И тут она переходила на крик:
— Зачем! Зачем мы должны сидеть, набрав в рот воды?! Девушка возвращается домой, когда ей заблагорассудится, ни разу мы не видели ее за книгами, по дому абсолютно ничего не делает, забыла, когда веник в руки брала, о посуде и говорить нечего, вечно на кушетке прохлаждается!.. Не понимаю я всего этого, разве я не права?
Ну конечно же она была права. Она всегда была права, даже когда несла околесицу!..
И я в который раз принимался объяснять ей, тихо и покорно, что Канта может не понять ее правоты и что рано или поздно нам придется расплачиваться за опрометчивые слова, ее слова.
Тогда она переходила на злой шепот:
— Рано или поздно?! Ты что, думаешь вечно держать ее в нахпем доме? Дело дойдет до того, что эта пигалица заставит нас развестись!..
Так в спорах и жалобах пришла пора вступительных экзаменов.
Теперь уже Канта, отец Макрины, дневал и ночевал у нас. И Минака довольно часто наезжала со своими скудными дарами — зелень, фасоль, кукурузная мука... Нет, я не хочу сказать, что претендую на большее. Даже если б отец Макрины быка зарезал в мою честь, а он неоднократно заявлял об этом, мол, зарежу быка в честь Курсантела Нариковича, как только Макрина поступит в институт, — даже тогда я бы постарался улизнуть куда-нибудь за тридевять земель и от зарезанного быка, и от всей этой честной компании...
Чем больше Канта расписывал будущее победное пиршество, тем меньше оставалось у меня уверенности в благополучном исходе дела. И я заранее чувствовал себя виноватым. Чем я смогу ей помочь? Этот вопрос мучил меня даже по ночам. Ну, поговорю я с тем же Георгием Гыдовичем, ну, поможет он Макрине чуть-чуть, самую малость для очистки совести, но разве это спасет ее?
Я как-то решил испытать Макрину на прочность, проверить знания. Испытал. Проверил. И упал духом. Если бы мой отец, пастух Нарик, был ректором, то и он бы не принял Макрину, настолько скудны ее познания. Не принял бы ее даже покойный Нарик, иначе пришлось бы принять вместе с ней всех ротозеев абхазской земли. Мой Шаруан, хотя он еще семиклассник, знает раз в сто больше, чем дорогая наша Макрина!
И вот мы закрыли глаза на все это — бросились в водоворот.
Макрина написала заявление, я отнес его куда следует и намекнул Георгию Гыдовичу, заикнулся-таки о помощи... Но Канта считал, что этого недостаточно. Георгия Гыдовича надо пригласить на маленькое застолье за день до экзаменов, считал Канта.
— Я знаю, Курсантел Нарикович, — убеждал он меня, — Знаю, что без этого нельзя! В прошлом году я своими глазами видел, как дело делается: кого туда тащат, кого сюда!..
— Тебе показалось, Канта, — отвечал я. — Не все так просто.
— Зачем просто! — воодушевлялся он, — Мы и не будем упрощать! Не ограничимся меньшим — сделаем большее!
— Я уже просил Георгия Гыдовича... Неудобно напоминать о себе лишний раз.
— А ты бы предложил ему прогуляться по набережной, — не унимался отец Макрины. — Подышать свежим воздухом. И я поспешил бы туда, в сторону «Амры»... Вот и встретились бы — совершенно случайно!
— Не стану я ломать такую комедию! — отказался я наотрез.
Но у Канты была кожа буйвола. Нелегко унять такого, с буйволиной-то кожей.
— Ну тогда заходите в ресторан вдвоем, — нашел он новый вариант, вернее отредактировал старый.
— Я не пью. И он это знает, — сказал я. — Ложью только дело испортишь.
Странно, но этот довод сразил Канту.
— Упаси боже испортить дело! — обескураженно произнес он — Если так, я шагу не сделаю...
— Вот и хорошо! — я вздохнул с облегчением. — Положись во всем на меня!
И тут же прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнее...
В этот же вечер пожаловала к нам Минака. Она, по ее словам, чувствовала себя еще хуже, прямо места себе не находила.
— Пижиа! — сказала она дочери, — Считай, что ты перерезала нам горло, если завтра провалишься... Не знаю, как с тобой показаться на люди, если ты второй раз опозоришься. Наши соседи думают, что все будет в порядке, коли наша судьба в руках такого человека, как Курсантел Нарикович... А я все эти дни мучаюсь. И ночью не смыкаю глаз.
Минака своими словами хотела подбодрить меня, но слова эти были для меня как зуботычина. Я смолчал. И Канта молчал, оскорбленный, видимо, тем, что я не нашел способа угостить Георгия Гыдовича, а заодно и взятку ему всучить!..
Утром я должен был идти на службу. Но у Макрины был экзамен, и Канта пожелал, чтобы я сел где-нибудь на видном месте, лучше у самых парадных дверей института. Я был против, я не мог позволить себе такое. И мы обиделись друг на друга, а тут еще Минака ввернула свою шпильку:
— Он бы по колено в кипятке стоял, если б был уверен, что сможет помочь... Но Курсантел Нарикович видит, что все напрасно!
— Ладно, загляну на службу и сразу в институт, — сказал я, давясь куском сыра...
И Канта с Минакой благодарно улыбнулись мне.
К зданию института было трудно пробиться. Машины, люди... И в вестибюле толчея неимоверная. Родственники толпились у аудитории, где, по их мнению, проходили экзамены. Они смотрели на двери так, словно это был алтарь храма. Среди этих паломников поневоле, объединенных одной общей тревогой, я нашел Канту и Минаку.
— Заходила она? — спросил я. И поймал себя на том, что волнуюсь не меньше Канты и Минаки, хотя кто, как не я, должен желать провала Макрине — ради мира и спокойствия в собственном доме!
Минака хмуро поглядела на молчаливого Канту и ответила:
— Заходила... Ей же не терпелось!
— Первыми заходят те, кто уверен в своих знаниях, — сказал я. — Зачем же она поспешила?
— Сказали, что на первых особенно не нажимают, — пояснил Канта. — Не нажимают, сказали... Вот она и зашла с подружками.
В томительном ожидании время тянулось медленно.
— Просчиталась она, что пошла первой! — вздохнул Канта.
— А ты куда смотрел? — зло сказала Минака. — Отец!..
И Канта промолчал, хотя упрек был совершенно несправедлив: какую отцовскую волю мог проявить несчастный Канта в этом столпотворении?
— Может, ей повезет, — обратилась ко мне Минака. — Если счастливая!.. Пусть всю жизнь будут несчастны те, кто уговорил ее идти первой!
— Вот он! — вырвалось у меня.
— Кто? — встрепенулся Канта.
— Где? Кто? — засуетилась Минака.
— Георгий Гыдович... Вот он подошел к окну.
— Какой? Тот самый?! — почти кричали муж и жена.
— Тише! — попросил я. — Тот самый...
Они притихли. И после долгого молчания Канта сказал:
— Теперь я спокоен... Он поможет! Вон он стоит — такой светлый, видный!
Уже вышли несколько человек, среди них широколицый мальчик, весь сияющий от счастья, видно, ответил на отлично. Его окружили, поздравляли, а с его лица не сходила счастливая улыбка... И вдруг я увидел печальное лицо девушки. Я как-то не сразу осознал, что это лицо Макрины. Она плакала. Мы бросились к ней... На все вопросы она не отвечала. Она плакала.
Слезы выступили и на глазах Минаки. Макрина пошла к выходу, мы за ней. И шли мы, как люди, понесшие тяжелую утрату, а говоря проще, шли как с похорон...
— Неужели ты и десяти слов не могла вымолвить? — не выдержал Канта.
Тут и Минака не преминула упрекнуть бедную Макрину:
— Обязательно первой надо было? Подождала бы немного, Пижиа!..
— Неужели двойку получила? — горько воскликнул Канта.
— Оставь ее в покое! — бросила Минака мужу, видя, что Макрина готова вновь зареветь.
Но Канта уже не мог сдержать свое возмущение:
— Совсем ничего не ответила?!.
— Что-то ответила...
— Что-то и я могу ответить! — бушевал Канта. — Пошли домой! Город не для тебя!..
— В городе надо иметь человека, — язвительно сказала Минака. — Человека, чтобы суметь что-то!..
И слова ее вонзились мне в сердце острием шила.
— Я еще вчера знал, что все это плохо кончится, — добавил Канта. — Раз с Гыдовичем не смогли посидеть в ресторане...
Я собрал в кулак всю свою волю и сказал строго:
— Не надейтесь, что в следующем году я буду просить Гыдовича. Я никого не буду просить!
— Сказал бы пораньше, — усмехнулся Канта, — Мы бы что-нибудь другое придумали!
— Ничего бы вы не придумали, — ответил я. Но уже мягче. Что ни говори, какую-то вину я за собой чувствовал, вот только не знал какую...
Больше мы не разговаривали. Долго шли молча.
— Я должен зайти на работу, — сказал я. — Подождите меня дома. — Почему им нужно ждать меня, как-то не подумал... Не простившись, я перешел улицу и направился в редакцию.
В полдень, придя домой, я не застал гостей. Они уехали в свой Овечий источник.
— Слава богу! — глубоко вздохнула моя жена, — Кончилось!..
— Кончилось! — как эхо, отозвался я.
До самой осени я с того дня не видел Канту. Правда, в мое отсутствие он заглянул к нам, взял бочонок, числившийся временно за нами, и был таков...
Осенью на чьих-то похоронах он неожиданно подошел ко мне, когда я разговаривал с Джоджей.
«В этом году я, наверное, еще раз побеспокою тебя, Курсантел Нарикович!..»
Но я пропустил это мимо ушей.
А совсем недавно я услышал, что Макрина вышла замуж. Сначала я не поверил, но, расспросив, убедился, что это правда. Вышла она замуж за жалкого лазтоувца, и родители ее, возмущенные до предела, дали себе зарок, что никогда больше не примут ее в своем доме!
Но такое на абхазской земле случается. Со временем все встанет на свои места: они пригласят дочь, сыграют настоящую абхазскую свадьбу, никуда не денутся!..
И будет много гостей на этой шумной свадьбе, только меня там не будет: отец Макрины пригласит настоящих родственников, всякие там липовые, вроде меня, вряд ли понадобятся ему...

Перевел Юрий Лакербай

(Печатается по изданию: Н. Квициниа. Праздник. Повести и рассказы. М., 1988. С. 192-238.)

(OCR - Абхазская интернет-библиотека.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика