(Источник фото: альманах ЮЖНЫЙ КАВКАЗ, № 2, 2012.)

Об авторе

Кобахия Батал
Родился в 1955 году. Известный общественный деятель, публицист, блоггер, экс-депутат Народного собрания-парламента РА. Печатался в периодических изданиях. Живет в Сухуме.





Батал Кобахия

Самсон и Бабуца, или история одной женитьбы


(Фото Адгура Дзидзария (альманах ЮЖНЫЙ КАВКАЗ, № 2, 2012))

  Родом мы из села Лыхны, где расположена знаменитая поляна, на которой абхазы издревле изъявляли свою волю. Украшением священной поляны, одной из семи главных святынь абхазов,  являются сохранившийся в первозданной красоте храм Успения Богородицы 8-10 века, позже ставший усыпальницей последних абхазских владетельных князей, развалины царской резиденции и величественные липы по краям поляны. Самой старой из них более 300 лет. Возле храма Богородицы, на окраине поляны,  стоит липа помоложе.  Если взобраться на нее, то открывается хороший обзор на всю  поляну и старый дворец абхазских царей. Говорят, что в 1864 году полковник Коньяр именно на этой священной поляне изъявил волю  русского царя абхазам. Тогда он собрал народ и с пафосом сообщил им новость, которая еще, возможно, и не дошла до далекой провинции империи, о том, что русский царь отменил крепостное право и дарует свободу всем крестьянам, в том числе и абхазам, и что теперь они могут выкупать свои земли. Когда до крестьян дошел смысл послания, они  возмутились и ответили посланнику царя, что абхазы никогда не были крепостными и тем более не зависели от царя, и поэтому, дескать,  им никто не может даровать свободу, которую у них никто и не отнимал. А земли, которые им предлагают выкупить, принадлежат им испокон веков, и они не собираются выкупать то, что принадлежит им по праву. Посланник царя трижды объявил им волю царя. И трижды  собравшиеся на поляне абхазы  ответили ему  и сопровождавшим полковника  людям,  что земля по праву  и  испокон веков  принадлежала им,  абхазам.  Хотя, думаю, не то что полковник,  а и сейчас многие не понимают того, что тогда не понравилось абхазам. Когда же он попытался сказать это в четвертый раз, один из них, сидевший как раз на самой молодой липе, выстрелил в него и сразил насмерть. Если точнее, то в этот день возмутившимися абхазами были убиты, помимо начальника  Сухумского военного отдела полковника  Коньяра,  еще несколько чиновников и более 50 казаков. Началась перестрелка, потом переросшая в Лыхненское восстание, которое вскоре было жестоко подавлено. Зачинщики смуты, стрелявший и двое его друзей,  были сосланы на каторгу в Сибирь. Остальных, несогласных с волей царя,  вынудили отправиться в махаджирство, изгнание на чужбину. Так началась первая волна насильственных переселений абхазов  в страны  Ближнего Востока.   Стрелявший с липы в посланца царя был мой прапрадед Кайнаг. Теперь другая жизнь, другая история. Но часто, приезжая в свое село, я стою под той липой, что растет возле храма, и смотрю на нее, на развилку ветвей, откуда, возможно наблюдал за происходящим на этой поляной когда-то мой прадед, и думаю о том, какие мысли были у него в голове,  что он чувствовал тогда. И это дань памяти ему, поскольку он так и не возвратился из ссылки, и я не могу пойти на наше родовое кладбище,  чтоб преклонить перед ним голову.
  Есть еще одна достопримечательность на этой поляне - это тоже дворец. Но время постройки этого чудного сооружения относится к недавнему периоду. Официально называется он «Дворец культуры», в котором располагается сельсовет, но в народе он прослыл как Дворец Председателя, в честь построившего его в свое время очень влиятельного руководителя  колхоза. Воздвигая это здание в зените своей славы и могущества,  он, видимо,  невольно пытался задавить габаритами своего творения остальные природные и архитектурные реликвии. Но люди снисходительно  не замечают эту постройку. Хотя сейчас новый дворец выглядит, в силу своей неухоженности, гораздо древнее и, разумеется, непригляднее,  нежели постройки тысячелетней давности.    Мой отец рос в окружении обожающих его сестер. Так сложилась судьба,  что, потеряв троих братьев: двоих в период Отечественной войны, а одного в детстве, он остался единственным мужчиной в окружении многочисленных женщин. Причем, единокровной сестрой была всего одна, красавица Маруся, остальные были дочерями родных братьев моего деда, которые оставили всех своих детей на его попечении по случаю преждевременной кончины. Все они воспитывались вместе в дедовском доме. Отец,  в свою очередь,  боготворил своих сестер, и, до последних дней своей жизни, ездил по всей Абхазии навещать их, иногда подолгу оставаясь погостить.
  Но сейчас речь о том, как мой отец женился на моей маме.  
  Еще в раннем детстве мой отец прекрасно танцевал. Его дядя, знаменитый Селым, отличавшийся буйным  нравом и упрямством,  взял на себя обязанности семейного балетмейстера. Был он глуховат на одно ухо. Как-то он взобрался на огромное дерево, столетний грецкий орех, росший у нас во дворе, пощелкать орехи. Вдруг на гигантской высоте кто-то рванул его за рукав и оборвал новый кафтан. Селым взревел от негодования, потому что, как я уже успел заметить, был весьма необузданного нрава. Обернувшись, он увидел, что это медведь, тоже решивший полакомиться орешками.  Ему бы быстро спешиться вниз, но, поскольку гнев уже полностью овладел его рассудком, Селым, не размышляя ни минуты,  накинулся на медведя. Долго они там рукопашничали, попеременно или дуэтом издавая неистовый рев, чем приводили в изумление домочадцев, и, поругиваясь и урча, свалились в смертельном объятии с ореха. В схватке медведь откусил деду Селыму  ухо, а  тот задушил его от гнева и обиды. После этого дед стал  туг на одно ухо. Вот так бывает, что медведь не только на ухо наступит, но еще и в порыве «нежности» откусит. Оторванное ухо добавило дополнительные устрашающие черты к природной свирепости Селыма. Все знали о его глухоте, но до него самого это так и не дошло. Когда окружающие говорили тихо, он, раздражаясь, цедил сквозь зубы: «А что это ты шепчешь, словно немой?», но если говорили нарочито громко, он пуще прежнего приходил в негодование: «Ты что кричишь, я что, глухой, что ли?».   Так вот, дед Селым решил взяться за воспитание своего  любимого племянника. У него было семь прекрасных дочерей, но поскольку так и не родился желанный наследник, всю свою воспитательную страсть он обрушил на маленького Самсона, именно так звали моего отца.   Иногда вечерами, когда в главном доме у моего деда собирались гости, Селым, демонстрируя свои способности постановщика танцев,  заставлял отца плясать на столе, выделывая пируэты на носках. Для остроты ощущений он вытаскивал охотничье ружье и нацеливался на стол с танцующим племянником. Возражать был бесполезно, а главное, не безопасно. Все знали, что он может пальнуть по ногам, если отец во время танца невзначай зацепит посуду или разольет вино. К счастью сервировка абхазского стола в те архаические времена была не столь обильной и изысканной, так что бьющейся посуды было немного.
  Впоследствии весть о танцующем на носках мальчике стала известна многим и не могла быть не услышанной знаменитым хореографом  Паатой Патарая, который к тому времени уже создал первый танцевальный мужской ансамбль, частенько дававший представления перед первыми лицами государства, как местными, так и приезжими. Говорят, что даже Сталин специально приезжал поглядеть на джигитов, танцующих на носках, которые являлись обязательной частью программы во время пиров, устраиваемых в его честь.  Так в 14 лет папа попал в знаменитый ансамбль, тем самым господь сберег его от возможных непредсказуемых последствий танцевальных вечеров в отцовском доме. Бабушка моя облегченно вздохнула, как говорится, от греха подальше,  хотя не по душе ей был фривольный выбор единственного сына. Отец протанцевал в ансамбле  лет пять, а потом сбежал оттуда в театральное училище для одаренных абхазских детей, открытое в тридцатых годах известным русским режиссером и меценатом Домогаровым. Именно его выпускники были у истоков создания первой абхазской профессиональной труппы, в которой непревзойденной примой на все времена была красавица Екатерина Шакирбай, жена и подруга маэстро Домогарова, первая и самая легендарная абхазская актриса. Всего Домогаров успел выпустить два потока. Отец учился во втором. Практически все выпускники впоследствии стали кумирами публики и, разумеется, будущими корифеями  абхазского театра, войдя в историю как самые первые, просвещенные, прекрасные и талантливые. Каждый из них стал легендой еще при жизни. Среди них, легендарных, был и мой отец.
Там он и познакомился с Азизом Агрба, который в тот период считался наиболее знаменитым актером в первой абхазской труппе. Славился он еще и тем, что похитил красавицу жену у своего учителя Домогарова, с которой  и  прожил вместе до конца своих дней. Домогаров вскоре уехал. То ли не вынес разлуки с любимой женщиной, то ли посчитал, что сделал уже все для того, чтобы абхазский национальный театр состоялся.   У Азиза было много братьев и сестер. Жили они в соседней деревне,  и при первых же гастролях труппы в их родное село Куланурхва отец, разумеется, влюбился в самую младшую из сестер. Говорят, она была неземной красоты - черноглазая, светлокожая, с роскошными смоляными косами до пят. Во всяком случае, именно так она выглядела на единственном сохранившемся фото, ретушированном карандашом,  где они запечатлены вдвоем. В детстве я с восхищением простаивал перед ними часами и не мог оторваться от красоты, исходящей от этой женщины, и грусти, затаившейся в ее глазах. Звали  ее редким абхазским именем Царпица.   Они  поженились и прожили в счастливом браке всего четыре года. За это время она успела родить отцу трех моих старших сестер и брата. Однако рождение младшей, четвертой,  дочери, подкосило ее здоровье, и в течение месяца она скончалась.
  К тому времени все сестры отца давно повыходили замуж, так как в основном были старше него. Отец в ту пору был просто незаменим в театре. Бабушка едва справлялась с воспитанием четырех погодков. Ее сын и раньше редко бывал в селе, так как все время гастролировал по всей Абхазии. А тут совсем от  рук отбился. Говорят, таким образом он справлялся со своим горем. Не откладывая в долгий ящик, эту проблему решили на семейном совете - для того, чтобы справиться с воспитанием детей, отцу надо еще раз жениться. Был объявлен срок, и все необходимые параметры предполагаемой невесты для предстоящей женитьбы: желательно, чтоб претендентка был здоровой и работящей, неплохо бы, чтобы вдовушка, и, желательно, бездетная.  Иначе,  кто пойдет за голодного актера с четырьмя детьми на руках, в село, где много работы? Да и потом, четверо детей и по тем временам считалось вполне достойно для абхазского мужчины, тем более для комедианта. Такая вскоре нашлась. И нашел ее ближайший друг отца  по сцене и по жизни Джарнас Амкуаб.   Моя мама родилась в горном селе вблизи пещеры, где был прикован Абраскил, абхазский Прометей. Открыл в свое время эту пещеру ее дед, известный долгожитель, Маджагва. Поляна у пещеры по сию пору называется его именем. Мама была третьей из шести дочерей моего деда Махаза,  и к тому времени,  побывав около семи лет в замужестве, она вернулась в отчий дом. Детей у нее, разумеется, не было, что и стало причиной проявленного к ней интереса. Выбор моего отца, а вернее, его друзей и родни, пал именно на нее. Причем, увиделись они впервые только на своей собственной свадьбе. Сватовством занялся Джарнас, поскольку он был родом, как и моя мама, из  восточной Абхазии  и был немного вхож в семью моего деда Махаза.  Но никто толком не знал, а собственно, и не поинтересовался, почему у нее не было детей после семи лет замужества.
  А дело было вот в чем. У села, в котором родилась моя мама, не было поблизости школы. Отец отдал ее на обучение к своим близким родственникам в соседнее. И хотя к тому времени ей было уже около 12, она пошла в первый класс. В школе была всего одна классная комната, в которой учились дети разных возрастов. Учительница на всех тоже одна. Система образования была в тот период весьма привлекательной и  демократичной. Можно было незаметно,  сидя в одном классе,  вдруг, за очень короткий период, оказаться в другом. Учительница, в зависимости от успеваемости, могла быстренько перевести ученика на класс выше и наоборот –  для этого достаточно было пересадить его с одной парты на другую.  Впоследствии мама всегда утверждала, что училась весьма прилежно и могла сделать великую карьеру, если бы не произошел один несчастный случай.   На первом же году ее обучения, когда она зашла с опозданием в класс, у нее порвался каблук резиновых калош. Калоши эти одевались на тонкую обувь на высоких каблуках и имели две, величиной с пуговку, застежки. Но поскольку у нее не было соответствующей обуви, она забивала резиновый каблук деревянной колодкой, обернутой длинными марлевыми повязками, чтобы калоши были устойчивыми. В тот роковой день, когда она, слегка опоздав, пробиралась к своей парте (а проходила она, как всегда с горечью вспоминала впоследствии,  мимо стола, за которым сидел тогда еще юный Алыкьса Ласурия, впоследствии очень известный поэт), и произошла эта трагическая история. По ее словам будущий поэт частенько украдкой на нее поглядывал. Он ей тоже нравился. В качестве доказательств она всегда приправляла эти воспоминания стихами из раннего творчества поэта. Чаще всего мы делали вид, что понимаем и, главное, верим в то, что именно она была музой раннего творчества будущего классика абхазской поэзии, и даже находили некоторое  ее сходство с теми  образами, которые возникали при  чтении поэтических шедевров, рожденных в пору их совместной учебы.
  Так вот,  когда она проходила мимо него, каблук и треснул с шумом. С этого момента начинается история, которая полностью  изменила ее жизнь. Колодка вылетела и стала раскручиваться из марлевых повязок на глазах у изумленной публики. Колодка крутилась неистово, как веретено, мать носилась по всему классу, чтоб её поймать, но безуспешно. У нее потемнело в глазах и, когда она вдруг услышала смех, то не выдержала, подняла свой отвалившийся каблук со свисающими метрами почерневшей марли, путавшейся между ногами изумленных учеников,  и убежала домой к тете, у которой жила. Рыдала она неделю, считая себя навеки опозоренной, и никто не мог уговорить ее пойти в школу. Тут к ней и зашла одна соседка. Приласкать, посочувствовать. Причём, тут же стала нашептывать,  что по ней сохнет очень симпатичный молодой человек. Мать, в общем-то, замечала эти знаки внимания, но и слышать не хотела о нем. Молода была еще, да и очень хотелось  ей учиться. И сердце совсем к нему не лежало. Скольких трудов и упорства стоило ей уговорить отца отпустить ее к тетке на учебу. Но возвращаться в школу не хотела, а к отцу - не смела. Уж очень он был суров. Вернее, больше она боялась своей матери, которая заставляла деда быть суровым со своими дочерьми, считая, что это пойдет им только впрок. Так быстро закончился для моей мамы образовательный цикл, оборвавшись на начальных классах.
  Я всегда удивлялся тому, что она вполне сносно читала на абхазском и русском языках. А уж когда я ей однажды  принес библию, набранную на абхазском языке латинским шрифтом, она жадно набросилась на нее и перечитывала в течение года, чаще всего вслух, пока кто-то из внуков ее куда-то бесследно не засунул. В тот период, когда она училась,  абхазский язык использовал латинский шрифт, который выдумал для нас еще в конце 19 века известный русский ученный Услар. Ей очень нравились библейские истории, и она часто приводила нам некоторые из них, назидательно добавляя свои практические выводы. Я всегда смеялся по поводу ее веротерпимости. Будучи мусульманкой, о чем она часто и  с гордостью нам заявляла, мама с удовольствием читала библию. Но она с таким же удовольствием ходила с нами и в церковь, когда давала Всевышнему свои бесчисленные обеты. При этом часто возмущалась: «И куда только это правительство смотрит? Не могут, что ли,  Коран издать на абхазском языке с латинским шрифтом, чтобы нормальные люди могли читать? И разве нельзя построить одну мечеть? Вон сколько домов культуры понастроили, а толку мало. От всех только и слышишь кибинисматери!». Это была смесь нескольких ругательств на русском языке,  которые она органично сплела в одно слово и частенько,  в периоды крайнего раздражения, выбрасывала в эфир. В раннем детстве  я думал, что она произносит какие-то религиозные мантры, но, не успев пойти в  первый класс, понял,  что лучше не употреблять это всуе в школе.  Впрочем, ее отношения с богом отдельная история, и я как-нибудь к ней вернусь.   К тому времени, когда она решилась распрощаться со школой, ей  было чуть более 14 лет. Но она была не по возрасту рослой, статной, плотной, смуглой красавицей. На нее уже  заглядывались и строили планы многие сельчане, ожидая, когда она немного подрастет.  После месяца уговоров мать решилась-таки убежать из дому и выйти замуж. Впрочем, прожила она с мужем недолго. Она всегда вспоминала о нем с жалостью. Хоть и говорила нам,  что сердце не лежало к нему, когда выходила за него, для того чтобы не возбудить у нас ревности за отца, но всю жизнь очень хорошо о нем отзывалась. «Он был такой хрупкий, худенький. Рыцха (бедный)», –  добавляла она всегда на абхазском, говоря о нем. «Ничего хорошего так и не успел увидеть. Очень жалел меня всегда», –  укоризненно говорила она нам, и мы в этой части не раз слышанного рассказа  прижимались к ней,  как бы давая понять, что мы тоже ее жалеем. «А как его сестры меня любили! Эх, я же была молодая, красивая, работящая. И очень кроткая. Да, да, кроткая! Что, вытаращив глаза, на меня смотрите? Это вы из меня сделали злую собаку, а тогда я была тихая и кроткая. Ах, какой у меня был золотой характер!» – в этот момент она испытующе смотрела нам прямо в глаза, чтобы убедиться, не подвергаем ли мы это ее утверждение сомнению. Но мы, как говорится, ни разу не фраернулись!  До сих пор никак не могу понять, как она могла одновременно смотреть в глаза троих, а иной раз и четверых своих детей или слушателей?  Мы, разумеется, не верили в эту  в кротость,  но,  на всякий случай, быстро соглашались, чтобы не прервать ее воспоминания на самом интересном месте.   Перед войной, на втором году замужества, спускаясь по лестнице с амбара,  она оступилась, и у нее случился выкидыш. Так и не успели они, видимо, завести общих детей, поскольку вскоре после этого события муж ее пошел служить в армию. Это был 39-й год. Потом он попал на финский фронт. Еще год от него были короткие известия. Читая его скупые письма, сколько раз тайком она проливала слезы, виня себя в том, что так и не смогла растопить холод своего сердца перед ним. Видимо, трудно было ей простить ему то, что он воспользовался ее девичьей слабостью и неразумностью, так и не могла себе простить, что выходила за него, не испытывая никаких чувств. «Хотя в чем он, рыцха, был виноват? Это все она, соседка, змея подколодная, лылакуа тылхаайт (чтоб глаза ее ослепли) меня уговорила. И мою жизнь поломала, и ему радости я так и не принесла», – как бы говоря сама с собой, завершала она. Потом надолго умолкала. Поэтому мы не любили эту часть рассказа. Это означало, что будет долгий перерыв в ее повествовании  о том, неведомом нам,  времени. Однако выдержав античную паузу,  она, как правило, продолжала свой рассказ о том, что  муж ее и вовсе пропал без вести. Чуть попозже пришло извещение, где коротко и черство было написано:  пропал без вести, но точно установлено, что в живых его нет. «Нет, чтобы написали, что с ним случилось, куда он пропал, что он сказал в последнюю минуту? Что его душа хотела, пока не сомкнул совсем глаза», –  говорила она так, словно бы он и не без вести пропал. Тут мы никогда не задавали вопросов. Кожей чувствовали, что это выше нашего понимания. Но нам почему-то  было очень жаль его. Так и образ его всплывал: худенький, с грустными выразительными глазами.  Но, несмотря на похоронную, мать упорно ждала его. Ждала и верила в то, что он вернется, и у них начнется новая жизнь, и все будет иначе, теплее и по-человечески.  Так и жила все это время, до окончания войны,  со своей свекровью. «Сварливая, прости ее господи, была женщина», – бросала она мимоходом, одной фразой закрепляя в нашем сознании ее образ.  К концу своего пребывания в их доме  мать тихо привыкла к ней. Стала жалеть ее. Даже выучила несколько мегрельских слов, чтобы сделать ей приятное. «Жаль все-таки было ее, сына никак потеряла. Эх, дай бог, чтобы вы никогда не знали что это такое, чтобы я умерла раньше всех», – испуганно завершала она, перекрещивалась по православному и заключала: «Эй, Аллах, Псимиллах!».  Свекровь ее была мегрелкой, хотя к тому времени почти забыла родной язык – слишком долго прожила она в абхазском доме и очень редко слышала родную речь. Так и пригрелись друг к другу ненадолго две женщины в невысказанном горе,  с разной судьбой, понимая, что нет у них впереди общего будущего. Вместе пронесли они надежду и скорбь через себя, не жалуясь никому,  не обсуждая между собой, работая денно и нощно. Все это время мама практически не покидала дом, чувствуя при этом  нутром, что это придется сделать в свое время раз и навсегда.   Хотя нет. Один раз она уехала на месяц из дома. И ничто ее не могло остановить. Кажется, это был 43 год, а может, раньше. Она услышала, что дивизия, в которой служила ее сестра, вдруг перебазировалась в Тифлис.  Вернее, об этом их известила сестра, которая уже несколько лет была на фронте. Так и написала, что это временная передышка перед уходом на передовую. И мама сорвалась, прижимая к груди треугольное письмо с радостной вестью,  со всей свойственной ей страстью, увлекая в это приключение свою старшую сестру, которая к тому времени была уже давно замужем. «Господи, как только мы добирались в Тифлис! И пешком, и на товарных поездах, и на машинах разных. Где только не ночевали. А хоть время военное было, вокруг столько было народу вороватого. Не смыкая глаз, по очереди берегли подарки, что везли ей. А какие мешки тащили на себе! Не ели ничего. В горло не шло. Что ей предназначалось, ей хотели и довезти. Спасибо людям разным. Как услышат, куда и зачем и откуда мы идем, и кормили,  и на ночь оставляли, и кое-что поесть с собой давали, хотя самим  нечего было есть. Все на фронт отправляли. Во всем себе отказывали. И главное, как мы все-таки добрались туда,  не понимаю. Ведь всегото пару слов знала по-русски, а по-абхазски никто там и не говорил. Помогало иногда, что я мегрельский немного знала, спасибо свекрови. Почему мешки везли? А мы туда и муку взяли, и сыр копченный, даже свежий немного, и белье теплое. Она же, наверное, там на всем казарменном жила. А мы тут ей навязали из собственных ниток. Мать моя, не разгибая спины, все время пряла нитки из  шерсти, впрок заготовленной дедом, еду всякую готовили для нее, сами не могли прикоснуться, в горло не лезло: инжир сушенный, сухофрукты всякие. Сейчас никто ничего не любит делать, а тогда как мой отец все это умело заготавливал. Так все собрали хорошо! Год бы наша сестричка ела, не голодала, еда  не закончилось бы, не испортилась! Никак не возьму в толк, откуда у меня такая боевитость была. Я же на Качь рассчитывала (это ее старшая сестра). Все-таки она жена председателя колхоза была, а она как теленок оказалась. Дурочка, всего боялась.  Правда, молодец, глаз не смыкала, все за мешками смотрела, пока я с людьми договаривалась, куда и как поехать. Без нее не довезла бы я ничего. Деньги тоже немного имели. Ну, их мы в таком месте спрятали, что сам черт бы не нашел! Правда, и не понадобились они. Так все помогали», – говорила она, а в глазах такой лихорадочный блеск! Господи, ну сколько раз она нам все это рассказывала, и каждый раз с дрожью надежды в голосе мы спрашивали:  «Мама, ну вы нашли тогда тетю Мекбулю?» – «Эх, одной минуты не хватило. Эх, чтоб меня собаки съели тогда, чтобы я раньше ее умерла, моя бедная сестричка. Что только она не пережила, а мы даже толком не смогли к ней приехать. Никогда не прощу себе этого! И Качь не прощу этого. Если бы мы были порасторопнее, то точно бы успели. Надо было мне одной ехать. Но так много хотелось взять с собой. И Качь я пожалела, умолила она  меня взять с собой. Не могу, говорит, скучаю очень по ней. Умру от мыслей дурных, пока ты вернешься. И ее не увидим, и ты пропадешь. Ну, совсем глупая она была. Эх, Качь, тогда она была еще сильная и красавица. Красивее ее не было никого в Абжуйской Абхазии. Что потом с ней стало! А что могло со мной случиться? Мекбуля вон, сколько воевала, а она все за меня боялась», – устав от чувств и нагрянувших воспоминаний, мама замолкала, забывая что мы рядом. Мысленно уходила куда-то. «А куда вы мешки тогда с продуктами  дели? Обратно привезли?»- пытались мы вернуть ее к  реальности. К этому вопросу она так никогда и не могла привыкнуть, вспыхивала: «Мы что, чокнутые были?! Как так можно говорить?  Вокруг фронт. Солдаты голодные. Может, и Мекбулю кто-то видел. Все отдали там одним солдатам. Они на передовую шли как раз. И Мекбулю кое-кто вспомнил. Так сказали, во всяком случае. Может, чтоб нас успокоить». «А что дедушка сказал, когда вы вернулись?» –  не унимались мы. «Слова плохого не промолвил,  что мы  без позволения, тайком, пошли. Ведь знали мы, и он знал, что скажи мы ему о нашей поездке, не отпустил бы нас». Потом бабушка говорила матери, что молился он тайком ночью, но ни разу не спросил ее, есть ли известия от его неразумных дочерей:  «Все на обрыв возле ореха вставал и вдаль на дорогу смотрел. Она, чтобы поддержать его духом, кричала на него, совсем, мол, старый голову потерял? Лучше бы делом занялся, как бы не накликал беду на нас». Так вот она его воплями и успокаивала. Клин клином, получается, вышибала. Тепло становилось в конце рассказа. Да, он такой, наш дедушка. Он такой! Он бы ничего не сказал! И не понимаю я, зачем она нас испытывала такими страшными историями? Зачем заставляла дрожать и переживать каждый раз страх потерять ее, Качь, Мекбулю, страдать за молчание Деда, за испуганную брань Бабушки? Но точно знаю теперь, что если не было бы всего этого, то и мы были бы другими.    Вскоре после завершения войны, спустя некоторое время, дед решил ее забрать в отчий дом. Она не стала ему возражать. Она редко возражала своему отцу. Бессмысленно было жить в доме погибшего мужа, когда у тебя нет совместных с ним детей.  Так она вернулась к себе в село через 10 лет. Было ей в ту пору 24 года. И она была в расцвете сил и красоты. Шел 46-й год.   Дочерей у деда Махаза было много. Четверо из них  были все еще не замужем. Одна, красавица Зина, умерла в отрочестве. Старшая сестра была замужем за председателем колхоза, который никак не воспринимался моим дедом в силу своего неудовлетворительного социального положения. «Как она могла так опозорить меня. Его отец ведь пас скот у меня, работал», – негодовал дед. Дочь была отлучена от дома за непослушание в выборе своей женской судьбы, что не мешало ей, конечно, тайком навещать свою мать и сестер, когда дед предусмотрительно отлучался надолго из семьи. Ее история, полная античного драматизма, заслуживает отдельного описания, но это отдельная  тема. Следовавшая за ней сестра только что вернулась с фронта после шестилетнего отсутствия. Она была так печальна, что родители уже не надеялись, что она вполне отойдет от пережитых потрясений и выйдет замуж. Остальные были еще слишком молоды. Моя мать, хотя к тому времени и впрямь расцвела, с отпущенными до колен двумя толстенными косами, тем не менее, уже была замужем, и, по мнению родных, с учетом дефицита женихов в послевоенное время,  могла бы только надеяться на  случай везения. «Лылахь янызыр (если на лбу написано), и ей перепадет еще анасып (женское счастье), поговаривала тихо ей вслед бабушка, но так,  чтобы и мама слышала. Тут был свой психотерапевтический резон. С одной стороны, поддерживалась надежда в анасып, а с другой, в случае вечного вдовства, дочь вполне будет смиренно принимать свою участь, так как вполне подготовлена к такому исходу рассуждениями матери. Подходящим случаем, вполне вписывающимся в  понятие о сельском женском счастье, виделся всем в туманной перспективе не очень древний, но уважаемый людьми  вдовец. Хотя в то время и вдовцы были в дефиците, в  особенности уважаемые и респектабельные, а уж тем более не очень древние.   К тому времени, как я уже говорил, вернулась с фронта ее старшая сестра Мекбуля. Она привезла пару чемоданов с трофейной продукцией и швейную машинку «Зингер». Сестры между собой решили, что все эти сокровища станут приданным для первой же из сестер, которая соберется замуж. Приданное, по всеобщему убеждению, с учетом послевоенной разрухи было весьма завидным. Разумеется, рейтинг в  связи  с такими девичьими богатствами, мог значительно повыситься! Но все в руках божьих! Оставалось только ждать предложений женихов. Конечно, никто не предполагал, что первой из оставшихся четырех незамужних сестер  может стать именно моя мама.    Мой отец был необычный вдовец. К тому времени он стал одной из ярчайших знаменитостей Абхазского театра. В военное время люди, переживая неимоверные страдания и лишения, тянулись к светлому и веселому. Поэтому в моде были всякие мелодрамы,  где все хорошо кончается, а если фильмы и спектакли были на военную тематику, то они должны были заканчиваться разгромом фашистов и возвращением домой доблестных воинов. Мой отец был артист многоплановый, но наиболее востребованным к тому времени он стал в комедийных и гротескных ролях. В период войны зрители,  приходя в театр, всегда интересовались, играет ли Самсон, и если был отрицательный ответ, поговаривали,  что люди не шли в театр, и часто спектакль проходил в полупустом зале.  Поэтому отец был задействован во всех спектаклях. Если не предполагалось в пьесе комедийных сюжетов, добавляли специально для него хотя бы пару эпизодов, которые потом становились основными, и именно они пересказывались и запоминались впоследствии благодарными зрителями. К тому же он был весьма привлекательным и слыл искусным сердцеедом, был остер на язык и готов на всякие выходки, которые вместе со своим другом Джарнасом инсценировали ежеминутно на различных народных сходах и мероприятиях. Сюжеты с их участием потом  ложились в основу народных историй. Так, до сих пор мне рассказывают анекдоты, как про Чапаева, в котором одним из главных героев был мой отец.  Короче, несмотря на то, что он был вдовец с четырьмя детьми, он считался вполне привлекательным и завидным женихом.
  Мать-то, конечно, видела отца на сцене несколько раз. Но, как правило, он там был одет то в военную форму, то в разодранную крестьянскую одежду, то в одежду итальянских комедиантов. И потом  она видела его к моменту сватовства только в театральном гриме в сельских постановках и при плохом освещении. В тот период разбивали что-то вроде сцены на полянке, если это было в летнюю пору, и вместо ярких рамп ставили по всему периметру сцены керосиновые лампы. Когда друг моего отца охмурил-таки в пять минут всех этими рассказами о моем отце, а потом объяснил причину своих хлопот, удивление было вызвано выбором именно моей мамы. Никто ведь не предполагал,  а сват, разумеется, утаил, что на то были даны определенные инструкции. В свою очередь неутомимый Фигаро сообщил семье моего отца,  что у него как раз есть на примете статная, работящая вдовушка, пробывшая  семь лет в замужестве, но так и не сумевшая родить никого и по этой причине  вернувшаяся в отчий дом. Говорят, что он слукавил тогда, поскольку знал об истинных причинах вдовства и бездетности. Не вдаваясь в подробности причин отсутствия  детей, но удовлетворенные длительностью этого отсутствия в замужестве, женским советом в другом конце Абхазии выбор главного друга любимца семьи  был положительно одобрен. Одобрен он был и сестрами моей мамы,  и ее родителями. Однако, не поверив народной молве о необычайности нежданного жениха, а может быть, чтоб скрыть особую радость по поводу свалившегося на нее счастья, мама потребовала фотографию, на которой мой будущий отец, а ее новоявленный жених, был бы изображен в реальности. Ловкий друг моего отца, Джаранс,  и тут устроил все в лучшей форме.
  В то время в городе были великолепные мастера фотографий,  которые виртуозно владели мастерством ретуширования. Папа был срочно снят на фото в модной фотостудии грека Каро.  Нет,  с лицом фотограф не работал. В этом не было необходимости. Хоть отцу к тому времени было около 34 лет, у него были густые, длинные, зачесанные за лоб волосы. Тонкие и мужественные черты лица и пронзительный, томный взгляд и сейчас, спустя 60 лет, смущают женщин, когда они засматриваются на его портрет у меня дома над камином. Но с одеждой в ту пору было плохо,  и тут мастер постарался. К впечатляющей голове был пририсован роскошный костюм трофейных и киношных образцов с вопиюще модным галстуком в полоску.
  В отличие от матери, которая хоть и видела отца на сцене, ее предполагаемый супруг не мог, разумеется, припомнить ее в числе сельских поклонниц. Фотография суженной, где она сидела на траве и наигрывала на гитаре, показалось отцу вполне подходящей, но, помня о том, какую он представил фотографию, где основной успех был сотворен художеством фотографа, он вдруг неожиданно проявил строптивость и потребовал очной встречи. Времена были послевоенные, можно сказать, грустные, но еще и патриархальные. Такие нетрадиционные знакомства, тем более, когда вдовушка уже дала слово, не оченьто поощрялись. Мог выйти скандал. Обручение вроде состоялось, а жених требует смотрин. Это никуда не шло по сельским меркам, тем более что могло вдруг привести к нежелательному результату. Люди уже готовы к реальной свадьбе.   Но традиции, традициями, а дружба превыше всего. Джарнас решил и эту проблему, правда, весьма своеобразно и с юмором.  В один день он предложил отцу поехать с ним в село, где жила моя матушка, якобы  в гости к приятелям. Дом моего деда возвышался над сельской дорогой, на высоком и крутом холму. Дорогу от холма отделяла речушка. Верный друг моего отца, посовещавшись с матерью, уговорил ее, чтобы  на следующий день в полдень, как бы невзначай, она оказалась у реки. Мать, разумеется, стала противиться такой идее, потому что трудно было предположить, что она  ни с того ни с сего может просто прогуливаться так далеко от дома. Как-то не принято это было. Решение было найдено простое, а потому гениальное, которое не дало бы поводов никому заподозрить ее в том, что она готова выйти тайком на смотрины. Они решили, что ближе к полудню она будет стирать в речке белье. То ли мой отец с другом задержался, то ли мать забылась в своем постирочном рвении, но к тому времени, когда они подъехали к мостику, который вел к их дому, она стирала спиной к дороге, скрывая лицо от солнца. Забывшись, она не услышала в грохоте речного шума как они подъехали, а потому не успела оправиться и повернуться к ним лицом.  Джаранс, обеспокоенный тем,  что отец не видит лица матери, стал размышлять, как ее окликнуть. Но в таком случае нарушалась конфиденциальность, о которой они условились. Отец, видя замешательство друга,  быстро его упредил и довольный сказал: «Нет, нет, не беспокой женщину. Если у нее такой красивый и пышный стан, то лицо, думаю, еще лучше!». Эту часть истории никогда не рассказывали ни мама моя, ни мой отец, но я решил ее вписать сюда, потому что не раз слышал ее из уст его друзей, которые любили присочинять всякие истории-небылицы из его похождений. Однако она мне показалась вполне возможной, помня о том, какие различные комические ситуации иногда разыгрывали мой отец со своим другом.     Местные барышни из высокогорного села Отап, единственной достопримечательностью которого была пещера Абраскил, в то время не столь популярная и посещаемая различной экзотической публикой, были просто поражены. Мать молчала, давая понять, что для нее внешность,  а тем более одежда,  не так важна, как воля и благословение отца. При этом она смущенно краснела.  Впереди ей виделась жизнь жены любимца публики в столице. Мысленно она уже представляла себе,  как перевезет к себе своих прехорошеньких сестер и выдаст замуж за галантных друзей своего будущего мужа. Как вечерами она будет сидеть в ложе у сцены и смотреть спектакли с участием красавца-мужа, а после премьеры и ей будет перепадать восхищение ее суженным, и люди кивком будут выражать ей свое одобрение удачным выбором. Кто знает, может, и она пойдет в актрисы, ведь все так восхищаются,  когда она поет своим сильным высоким голосом. И она единственная на всю деревню среди девушек, да и молодых парней, кто умеет играть на гитаре. Правда, в последнее время она поет все время печальные песни, время такое, но, в конце концов, жизнь налаживается. Сестра вон вернулась живая, она во второй раз неожиданно определяет свою судьбу с человеком, который является предметом вожделения многих ее односельчанок.  Разумеется, она помнила о том, что у него на руках четверо детей, но тогда она не совсем отчетливо себе представляла трудности,  которые ее поджидали. Короче, она согласилась. Было решено спешно играть небольшую свадьбу. Почему небольшую? Ну, потому что в семье  еще не отошли от воспоминаний войны, потому что отец всего как год овдовел. И потому, что они оба женятся во второй раз. Возможно, были и другие причины, но они утерялись потом в ворохе семейных воспоминаний, а значит, были незначительными.   Невесту должны были вывозить полуаргама, что означает почти открыто, из отцовского дома, но без всяких застолий, вечером и якобы тайком. Дед должен был в это время, когда за ней приедут сваты,  как бы  выйти по хозяйским делам в сад и в приусадебные пристройки, поглядеть,  как там его коровы и всякая живность и, разумеется, завозиться. На приготовления дали всего пару дней. Да что, собственно, готовиться, все было и так уже готово. Приданное, которое имелось в доме для выданья первой из сестер, по тем временам было весьма завидное. Оно состояло из двух чемоданов с немецким кружевным постельным бельем, двух  отрезов крепдешина, ситца нескольких расцветок, трех жакетов резиновых (так называли вязанные тягучие кофточки из джерси) в полоску, несколько брикетов мыла, ниток шелковых, иголок, ну и всякой там экзотической мелочи. И, конечно же, верх совершенства и предмет зависти многих - швейная машинка «Зингер». Старшая сестра, привезшая все это с собой из Германии,  без размышлений, несмотря на протесты мамы,  решила отправить с сестрой в замужество. Да,  я забыл главное! Самое роскошное, что было на маме в тот день,  когда она должна была выходить замуж, это, конечно же, были совершенно новые резиновые калоши, тоже немецкого производства. Именно о них остались самые яркие  впечатления  матери и тех женщин, которые приняли  ее в тот день в доме моего отца.   «Ицырцыро икан», –  всегда на абхазском говорила мама о них,  вспоминая о своем замужестве и грезах той ночи, что по-русски означало: сверкалипосверкивали-журчали.  Дело в том, что тогда с обувью было еще хуже, чем в пору ее раннего девичества, из-за чего ей пришлось в свое  время спешно выйти замуж. Все носили резиновую обувь, которая в народе называлась «сухум-сочи». Шилась она из старых покрышек. Мастерагреки, которые ее изготовляли, в тот период процветали. А называлась она так за прочность. Мол, можно в них дойти из Сухума до Сочи и вполне благополучно вернуться обратно, так и не сносив. В детстве я просто до умопомрачения мечтал иметь такие сухум-сочинки, потому как мне казалось,  что обладатель их непременно будет ежедневно ходить в мифический Сочи, который воспринимался  нами неким сказочным городом с кисельными реками и мармеладовыми горками. Каждый раз, когда мать самозабвенно углублялась в подробности своего замужества, именно этот отрезок ее рассказа я пытался уточнить до мельчайших подробностей, чем приводил ее в раздражение, как бы покушаясь на значимость остальных деталей этой части семейной биографии. Поэтому, наверное, я так и не смог до конца понять, как могли шить из покрышек такую роскошную обувь, а главное, толком объяснить, как она в действительности выглядела. Некоторое время мы во дворе собирали старые покрышки на случай возрождения прекрасной мануфактуры. Однако, выяснить, что из себя представляли «сухум-сочинки», это уже дело историков, которые будут описывать тенденции куртуазной и прагматичной моды середины  XX века.    Несложные приготовления к замужеству подходили к концу, и, наконец, настал вечер, когда друг отца вместе с двумя женщинами должен был тайком приехать за ней под вечер и забрать невесту вместе с подружкой в дом жениха. Дом, в котором жил мой дед, стоял на вершине крутого холма. Рядом жил еще один родственник. Со двора открывался прекрасный пейзаж, видно было полсела и извилистую ленточку внизу – маленькую речку, которая отгораживала гору, где стоял их дом, от проселочной дороги. Речку не всегда можно было пересечь на машине, так как она, даже в период незначительного дождика,  бурно разливалась в русле и становилась непредсказуемой и  весьма опасной. Папа, по прошествии многих лет, печально сетовал, что если бы он увидел эту речку раньше, то никогда бы не решился жениться на нашей матушке, ибо сразу понял бы, с кем он связывает свою жизнь. По его представлениям, жизнь в уединении по соседству с такой рекой не могла не отложить определенный отпечаток на тех, кто жил в непосредственной близости от нее. «Вот почему у вашей матери такие неожиданные буйные вспышки», – грустно заключал отец. Но у матери всегда был на то свой аргумент, с которым с досадой, вынужденно соглашался отец: «А Мекбуля? Она же тоже моя сестра и тоже всю жизнь жила возле этой речки?». Других сестер она не упоминала, это было бы явно в пользу гипотезы моего отца о созависимости природы и человека. «Эх, алакуа дырфаат! (Ах, чтоб ее волки съели), на все у нее есть ответ», – жаловался в нашу сторону отец в такие минуты.   В тот вечер, к счастью,  речка была спокойна, так что сваты могли проехать прямо к дому, а это было около одного километра, и не всякий низинный житель мог вполне осил ить дорогу в гору, не запыхавшись. Сваты приехали на «скорой помощи». Машин тогда  было мало. У артистической богемы в ту пору и вовсе их не было, а те, что были,  явно не осилили бы крутой излом от реки до дома невесты, тем более что до них тоже дошли слухи об огромном приданном.   Тут помогли друзья. Срочно договорились с врачом на станции скорой помощи, с которым отец не раз выпивал, и им была выделена машина для такого важного случая. С трудом нашли одну машину, выкрашенную в полевой цвет, не ехать же на белоснежной. На капоте и по бокам машины скорой помощи ярко красовались огромные изображения красного креста. Естественно, машина не могла проехать незамеченной весь путь к дому, а тем более, когда с ревом поднималась по крутому холму к невесте, якобы тайком ожидающей гостей. Сват остался по традиции поджидать в машине, а за невестой, как это предусмотрено свадебным этикетом, пошла одна из женщин, которая приехала с ним,  и тихонько зашла в дом деда. Там уже все нервно ждали, уж очень долго и шумно машина «тайком»  пробиралась к дому, только мертвый мог не услышать. Провожать мать вышла только старшая сестра и подруга, которая должна была довести ее до самого конца – дома моего отца. В руках мама держала машинку «Зингер», сестра и подружка несли по одному чемодану с кокетливыми ремешками и застежками. Немецкое, как никак!  Одета она была восхитительно. На ней была новая плиссированная юбка темного цвета, один из трех резиновых жакетов, фильдеперсовые чулки на ногах завершались изысканными резиновыми ботами, которые поблескивали своей новизной даже в тени приходящего вечера. Разумеется, все новое и трофейное. Мама осторожно пробиралась к машине, чтобы не уронить довольно тяжелую машинку и не запачкать свои замечательные калоши. Последний взгляд на отчий дом, скупая слеза, быстро прошептала: «Э, Аллах, Псимиллах», – перекрестилась и неторопливо села в машину. Так вот и начался первый вечер матери на пути к новой жизни, в которой ее ждали много лишений, драм, но   все это перекрывалось непосильными для обычного человека дозами любви, нежности, невероятных встреч  и впечатлений от новых людей,  которые стали неотделимой  частью ее насыщенной и долгой жизни.  
  Сколько раз рассказывал эту историю, и все смеялись, и я вместе с ними. Особенно, когда доходил до момента,  как свадебный кортеж, состоящий из машины скорой помощи,  увозил ее в дом моего отца. Решил все так и описать – весело. А получилось грустно, и где-то,  глубоко внутри, тепло и больно. Может быть, следующая история получится более веселой. К примеру, ставшая еще одной семейной легендой история  о том,  как бездетная вдовушка вскоре, всего в четыре приема,  родила шестерых детей и воспитала в итоге десятерых, и, возможно,  я еще когда-нибудь к этому вернусь.

19 мая - 22 мая 2008.  Лыхны - Сухум

(Опубликовано: альманах ЮЖНЫЙ КАВКАЗ, № 2, 2012. С. 110-127.)

(Материал взят с сайта: http://www.international-alert.org/)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика