Евгений Евтушенко

Об авторе

Евтушенко Евгений Александрович
(р. 1932.)
Поэт, вернее, "больше, чем поэт". Знаменитый русский поэт в советские времена неоднократно бывал в Абхазии, дружил с местными писателями. В п. Агудзера (Гульрипшский район) у него была дача, сгоревшая во время войны 1992-93 гг. После войны он дважды посетил Страну души - в 1994 и 2010 гг. Евтушенко как-то пошутил: «Из поэтов-шестидесятников уцелели только Белла (Ахмадулина тогда еще была жива, - прим. ред. сайта.) и я. А не потому ли, что свой медовый месяц мы провели в Абхазии и стали долгожителями?!»





Евгений Евтушенко

Стихотворения

ЛЮБИМАЯ, СПИ!

Соленые брызги блестят на заборе.
Калитка уже на запоре.
                      И море,
дымясь, и вздымаясь, и дамбы долбя,
соленое солнце всосало в себя.
Любимая, спи...
            Мою душу не мучай,
Уже засыпают и горы, и степь,
И пес наш хромучий,
                 лохмато-дремучий,
Ложится и лижет соленую цепь.
И море - всем топотом,
                    и ветви - всем ропотом,
И всем своим опытом -
                      пес на цепи,
а я тебе - шёпотом,
                  потом - полушёпотом,
Потом - уже молча:
                   "Любимая, спи..."
Любимая, спи...
               Позабудь, что мы в ссоре.
Представь:
         просыпаемся.
                     Свежесть во всем.
Мы в сене.
          Мы сони.
                  И дышит мацони
откуда-то снизу,
                из погреба,-
                            в сон.
О, как мне заставить
                    все это представить
тебя, недоверу?
               Любимая, спи...
Во сне улыбайся.
                (все слезы отставить!),
цветы собирай
             и гадай, где поставить,
и множество платьев красивых купи.
Бормочется?
           Видно, устала ворочаться?
Ты в сон завернись
                  и окутайся им.
Во сне можно делать все то,
                           что захочется,
все то,
       что бормочется,
                      если не спим.
Не спать безрассудно,
                     и даже подсудно,-
ведь все,
         что подспудно,
                       кричит в глубине.
Глазам твоим трудно.
                    В них так многолюдно.
Под веками легче им будет во сне.
Любимая, спи...
               Что причина бессоницы?
Ревущее море?
             Деревьев мольба?
Дурные предчувствия?
                    Чья-то бессовестность?
А может, не чья-то,
                   а просто моя?
Любимая, спи...
               Ничего не попишешь,
но знай,
        что невинен я в этой вине.
Прости меня - слышишь?-
                       люби меня - слышишь?-
хотя бы во сне,
               хотя бы во сне!
Любимая, спи...
               Мы - на шаре земном,
свирепо летящем,
               грозящем взорваться,-
и надо обняться,
               чтоб вниз не сорваться,
а если сорваться -
                  сорваться вдвоем.
Любимая, спи...
               Ты обид не копи.
Пусть соники тихо в глаза заселяются,
Так тяжко на шаре земном засыпается,
и все-таки -
             слышишь, любимая?-
                                спи...
И море - всем топотом,
                    и ветви - всем ропотом,
И всем своим опытом -
                      пес на цепи,
а я тебе - шёпотом,
                  потом - полушёпотом,
Потом - уже молча:
                   "Любимая, спи..."

1964


МОРЕ

"Москва - Сухуми"
          мчался через горы.
Уже о море
         были разговоры.
Уже в купе соседнем практиканты
оставили
       и шахматы
              и карты.

Курортники толпились в коридоре,
смотрели в окна:
         "Вскоре будет море!"
Одни,
   схватив товарищей за плечи,
свои припоминали
           с морем встречи.
А для меня
       в музеях и квартирах
оно висело в рамках под стеклом.
Его я видел только на картинах
и только лишь по книгам знал о нем.

И вновь соседей трогал я рукою,
и был в своих вопросах
                 я упрям:
"Скажите,- скоро?..
                А оно - какое?"
"Да погоди,
        сейчас увидишь сам..."
И вот - рывок,
            и поезд - на просторе,
и сразу в мире нету ничего:
исчезло все вокруг -
            и только море,
затихло все,
          и только шум его...
Вдруг вспомнил я:
              со мною так же было.
Да, это же вот чувство,
                но сильней,
когда любовь уже звала,
                    знобила,
а я по книгам только знал о ней.

Любовь за невниманье упрекая,
я приставал с расспросами к друзьям:
"Скажите,- скоро?...
        А она - какая?"
"Да погоди,
        еще узнаешь сам..."

И так же, как сейчас,
            в минуты эти,
когда от моря стало так сине,
исчезло все -
            и лишь она на свете,
затихло все -
        и лишь слова ее...

1952 


КРАДЕНЫЕ ЯБЛОКИ

Кренились от шторма заборы,
И крались мы в тенях озяблых
Счастливые, будто-бы воры,
С рубахами полными яблок.
 
Тяжёлые яблоки были,
И есть было страшно- престрашно,
Но мы друг друга любили,
И это было прекрасно.
 
И нас, как сообщница, пряча
От мира, где грязные волны,
Шептала монахиня дача:
«Не бойтесь любить: вы не воры…»
 
Бал дачи хозяин гуманный,-
Футбольный на пенсии витязь,
И фото, мерцая туманно,
Шептали: «Не бойтесь…прорвитесь»…
 
И мы прорывались к воротам
В любовь, как в штрафную площадку
Делали финт с поворотом
И яблоками  - в девятку.
 
И крошечно - снились нам будто,-
Игрушками – игрунками
Качались футбольные бутсы
На ниточке тонкой над нами.
   
«Играйте, - шептали как гномы,
Играйте и не понарошке»
И били по шару земному,
Такому же, в сущности, крошке.
 
И мы играли и били
Игра была, может, напрасна,
Но мы друг друга любили
И это было прекрасно.
 
А море лютея от рыка
Предупреждало о чём-то,
Но, как золотая рыбка
Плескалась на лбу твоя чёлка.
 
И было не боязно думать,
Что в мире штормами размытом,
За жадность мою и за дурость
Останусь с разбитым корытом.
 
Пусть буду я сплетнями загнан,
Я знаю: любовь не для слабых,
И запах любви – это запах
Не купленных – краденных яблок.
 
Что крик сторожей иступлённых,
Когда я, под брызгами моря,
Лежал головой на солёных
Двух яблоках, краденных мною.

(1968)

(Опубликовано в: Е. Евтушенко. Краденые яблоки. М., Панорама, 1999 г.)


*  *  *
И. Тарбе

Я груши грыз,
          шатался,
               вольничал,
купался в море поутру,
в рубашке пестрой,
               в шляпе войлочной
пил на базаре хванчкару.
Я ездил с женщиною маленькой,
ей летний отдых разрушал,
под олеандрами и мальвами
ее собою раздражал.

Брели художники с палитрами,
орал мацонщик на заре,
и скрипки вечером пиликали
в том ресторане на горе.

Потом дорога билась,
               прядала,
скрипела галькой невпопад,
взвивалась,
     дыбилась
          и падала
с гудящих гор,
          как водопад.

И в тихом утреннем селении,
оставив сена вороха,
нам открывал старик серебряный
играющие ворота.

Потом нас за руки цепляли там,
и все ходило ходуном,
лоснясь хрустящими цыплятами,
мерцая сумрачным вином.

Я брал светящиеся персики
и рог пустой на стол бросал
и с непонятными мне песнями
по-русски плакал и плясал.

И, с чуть дрожащей ниткой жемчуга,
пугливо голову склоня,
смотрела маленькая женщина
на незнакомого меня.

Потом мы снова,
          снова ехали
среди платанов и плюща,
треща зелеными орехами
и море взглядами ища.

Сжимал я губы побелевшие.
Щемило,
     плакало в груди,
и наступало побережие,
и море было впереди.

1956

(Опубликовано в: Е. Евтушенко. Мое самое-самое. М., АО "ХГС", 1995.)


НА СМЕРТЬ АБХАЗСКОГО ДРУГА

Мы выпендривались планетарно,
А распались на племена,
И с ума сошёл Ваня Тарба,
Только раньше, чем он, – страна.
Все виновные – нету правых,
Местью месть лишь на время поправ,
В племенных первобытных расправах
Ибо нет справедливых расправ.
И он брёл через линию мести,
Словно дервиш, в колючках и вшах,
С Руставели и Гулиа вместе
В оглушённых войною ушах.
Сумасшедшим он только казался,
Потому что такой был один -
Обнимал и убитых абхазцев,
Обнимал и убитых грузин.
Как двух станов рехнувшихся пленный,
Трупы тёплые в лбы целовал,
Будто разум искал, искал убиенный
Из "калашникова" наповал.
И связали его санитары,
И в Москву из абхазской земли
Умирающее тело Тарбы,
Но не душу его привезли.
В этом кажущемся безумьи,
Вдоль забрызганных кровью красот
Она бродит в Гульрипше, в Сухуми
И к взаимопрощенью зовёт.
И заржали в Абхазии кони,
Когда умер он, так одинок,
Суеверно сжимая в ладони
Окровавленный пляжный песок.
И я верую, как в спасенье,
В горсть надежды, зажатой в руке,
И в прощённое воскресенье,
Где все равные во грехе.
Жестяная пивная тара
Завалила людей и страну.
Прижимается Ваня Тарба
К переделкинскому окну.

(1995)

(Перепечатывается с сайта: http://www.narodna.pravda.com.ua .)



Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика