(Источник фото: альманах ЮЖНЫЙ КАВКАЗ, № 2, 2012.)

Об авторе

Кобахия Батал
Родился в 1955 году. Известный общественный деятель, публицист, блоггер, экс-депутат Народного собрания-парламента РА. Печатался в периодических изданиях. Живет в Сухуме.





Батал Кобахия

Лялька

Первый раз я увидел Ляльку Аршба 19 августа в ресторане "Эшера".

Утром мы едва пришли в себя от осознания необходимости оставить свой город. Казалось бы, мы должны были отстаивать свои позиции, но почему-то кто-то отдает приказ оставить их спешно. Оставить и отходить за Гумисту. Мы прекратили бой. Попытка вернуться назад в город, предпринятая Мушни через пару часов, закончилась безрезультатно. Если не считать того, что этим внезапным решением он не дал нам упасть духом. Мы поверили в себя и в то, что мы готовы и можем подчиняться только тем приказам, которые соответствуют нашим представлениям о необходимости. Приказ отступить и оставить город, в котором оставались все наши близкие, тогда нас оглушил. Мы выполнили его, но потом не подчинились. Правда, это случилось с опозданием в два часа. То, что мы потеряли за два часа, мы потом восстанавливали год и месяц.

Итак, в то утро я начал подготавливать третий за эти три дня эвакопункт. Мне приглянулся стеклянный боковой бар ресторана "Эшера". Во-первых, там были две изолированные комнаты. Во-вторых, окна были на всю стену, и они смотрели прямо на город. Тогда никем и не мыслилось, что мы покинули его надолго.

Вокруг сновало много людей. Не все имели оружие. Было много женщин. Некоторые из них жили в самой Эшере. Скопившиеся на площадке у ресторана люди были сухумчанами, которые спешно, с ополчением, отступали из города. В комнату, которую мы приводили в порядок, зашли две девушки и сели тихо в углу. Одна из них – маленькая, смуглая, с угрюмым и решительным лицом.

– Ты живешь здесь? – спросил я скорее по инерции.

– Нет, я из Ткуарчала.

– Тебе надо ехать в Гудауту. Там собираются беженцы. Там что-нибудь предпримут для тебя.

– Мне незачем ехать в Гудауту, у меня в Эшере живут родственники, – не очень дружелюбно, можно сказать, даже грубовато ответила она.

– В таком случае, иди к родственникам, если это неопасно. Но сидеть здесь не надо. Нам надо подготовиться к работе.

Она помолчала. Немного сдвинулась с дивана. Переглянулась с подругой.

Я не стал ее донимать. Наверное, ошалела от стрельбы. "Придет в себя – уйдет", – подумал я. Другая девушка оказалась медсестрой. Так, во всяком случае, сказала она мне.

– Тогда оставайся. А то у нас нет медсестер. Честно говоря, и укол-то сделать некому.

К вечеру смотрю, смуглая все еще сидит. Перспектива оставлять ее на ночь мне совсем не нравится. Уже несколько дней мы не спали, а она упорно сидит на диване. Так, пожалуй, до него не доберешься. Но она не уходит. Те несколько дней, что мы помогали раненым, мне показались вечностью, и я с усталостью фронтового врача сказал:

– Тут, между прочим, могут начать стрелять, и будет небезопасно.

– Ну и что же? Вы же здесь!

– Мы, между прочим, врачи и бойцы, – сказал я. Странно, но я почти был в этом уверен.

– Я тоже врач.

– Ты что, медицинский окончила?

– Нет.

– А что?

– Техникум, радиотехнический.

– Ну, так может, пойдешь в штаб, радистом?

– Можно подумать, вы тут все врачи.

Да, она не зря тут тихо сидела! Внимательно прислушиваясь к разговорам, видимо, уяснила для себя, что мы все, конечно, собрались тут кто угодно, только не медики. Я пытался ее еще раз погнать, уж очень хотелось плюхнуться на диван. Но это было бесполезно. Она угрюмо забилась в угол, стреляя в меня укоризненными взглядами. Я решил ее просто не замечать. Тем более, что было не до нее. И вообще, я устал, я хочу спать. Мне надо собраться с мыслями. Надо решить, что делать с группой, которую уже успел собрать за эти два-три дня. А она уже была немаленькая. Человек двадцать и кое-какой транспорт.

Диван таки она уступила. Держалась за него до последнего, но, увидев, что я, не обращая на нее внимания, плюхнулся на него, а там, следом за мной, еще несколько человек, быстро отступила. Пару дней она все слонялась по эвакопункту. Иногда что-то переносила с места на место. Но почему-то далеко от него не отходила, как бы боясь потерять право потом в него вернуться. Интуитивно она уже тогда нашла себе место. Как впрочем, и все мы.

Ее подружку уже на следующий день пришлось выгнать. Каждого раненого она встречала воплем и причитаниями. Хорошо, что хоть стрижка короткая, а то бы еще и волосы распустила бы. Ничего не могла толком делать. И вдобавок медсестра она была не больше, чем я доктор. Я ее предупредил, что, если она еще будет вопить и причитать при виде раненых бойцов, я ее выгоню немедленно. Она удивилась. Посмотрела на меня и спросила:

– Что же, мне их пением и плясками встречать? Надо ведь жалеть людей.

– Надо. Но не надо это показывать всем – и в первую очередь раненым. А то после твоих воплей они теряют последние остатки желания выжить.

Но она ушла сама через день, напугав, что вернется к вечеру. Больше я ее не видел. Нет, один раз мы все-таки встретились: через несколько месяцев, в Гудауте. Она подошла ко мне и, извиняясь, объясняла, что хотела потом вернуться, но не получилось. Не смогла преодолеть что-то в себе. Боже мой, как будто я ее осуждаю! Это нормально, что она в Гудауте. Это даже хорошо!

Лялька не ушла, несмотря на все мои попытки и интриги. Еще несколько дней она, бедная, не знала, чем себя занять. Но потихоньку стала убирать на эвакопункте, подносить медикаменты, воду. Но делала все это насупившись и исподлобья поглядывая на меня. К тому времени ко мне на эвакопункт пришли и опытные медсестры Таня Хиценко и Ира Папба. Танька в первый же день приехала из Афона, в котором она жила, в красных туфлях на высокой шпильке. Халат крутой, весь из себя накрахмаленный, под ним узкая юбка с длиннющим разрезом. Такая блондинка. В глазах резкость. Вытащила вязальные спицы, заняла единственный целый стул на эвакопункте, стала вязать и поглядывать по сторонам. Так сказать, адаптировалась. Я подумал еще: не хватает только телефона и тетрадки для записи звонков и жалоб пациентов. "Скорая помощь", короче, на боевом выезде. Но смолчал. Думаю, придет время – посмотрим, чем нам эта барышня на шпильках тут может сгодиться. Пока вроде спокойно. Как-то раз, испытывающим взглядом посмотрев на Ляльку, она вдруг тихо наклонилась ко мне и, моргнув мне как сообщнику, сказала:

– Она молчит, но себе на уме!

Я воспринял было сказанное как комплимент, но вдруг почувствовал не очень здоровый тон женщины и замолчал. Опять началось тут. Женские дела. Но, слава Богу, больше она к этому не возвращалась.

Посмотрел я тут на Ляльку. И жалко стало. Что-то было такое, смешное и трогательное, в ее горбящейся спине под моими случайными пристальными взглядами. Но лицо при этом вызывающе нагловатенькое и решительное. Проходя частенько мимо меня, она демонстрировала, что никуда не собирается уходить. Но мне не до нее было. Бог с ней, пусть ходит! Потом привык к ней и стал следить, чтобы не осталась голодной. Как-то, раздобыв где-то первые 10 комплектов формы, я стал распределять их между девушками. Ребята, которые работали с нами на машинах для вывоза раненых, даже и не претендовали на них. Ясно, что в первую очередь надо одеть девушек. Нехорошо, что они тут бегают по горам в широченных юбках. Лялька сидела в углу и совсем не смотрела в нашу сторону. Ну, просто совсем в другую.

– Арахь бааи! (по-абхазски – "Поди сюда") – сказал я ей.

Встрепенулась.

– Исымыукой уара, иутахый? Сыупырхагома? (Ну что ты достаешь меня, что тебе надо от меня? Мешаю я тебе, что ли?)

– Форму возьми, нечего тут форсить в гражданских панталонах.

Я, конечно, язвил. На ней было надето что-то вроде джинсов. Именно что-то вроде. Потому как за эти три-четыре дня (и потом, неизвестно, когда она в Эшеру к родственникам приехала до нас) то, что на ней было надето, уже напоминало нечто среднее между штанами и панталонами, неизвестного цвета и происхождения.

Она встрепенулась. Вдруг спинка выпрямилась. Как лань, засеменила ко мне. Не пробежала, а засеменила. Видно было, что так и не осознавала еще вполне то, что я принимаю ее в группу, раз уж предлагаю самое ценное, что мы на тот период добыли на разбомбленном складе в Нижней Эшере: 10 глянцевитых роб со штанами типа галифе моды времен Второй мировой войны. Иначе как воспринимать, что я ей предлагаю форму? Девушки и ребята потеплели в глазах. Они уже давно заметили мой полный и демонстративный игнор.

– На, возьми. Приоденься.

Потом посмотрел на нее, улыбнулся и так ласково съязвил:

– Все равно слишком малый размер, никому и не подойдет.

Видимо, привыкнув уже к моему отношению, не моргнув глазом, не пикнув, она быстренько выхватила робу из моих рук, не веря до конца, что действительно может быть ее обладательницей. Когда форма оказалась-таки у нее в руках, оглянула всех с улыбкой Джульетты Мазины и пошла тихо вглубь эвакопункта переодеваться.

Вот тогда и я, и она, и все, кто стоял рядом, поняли, что она остается. И всем стало радостно. Господи, надо же напомнить, что остается она на передовой, в двух шагах от боевых позиций, и ей каждый день, каждую минуту, рискуя жизнью, надо будет думать только о бойцах, о том, как оказать им помощь. В общем, мы к тому времени уже вполне привыкли к тому, что происходит вокруг. И никто уже и не мыслил, что мог иначе, что мог спуститься вниз в тыл и тем более эвакуироваться куда-то еще дальше.

Не прошло и часа (а время на войне имеет особенность из мгновений превращаться в вечность и наоборот), как Лялька стала самым незаменимым человеком. За период конфронтации она сумела быстренько понять, что и где находится на эвакопункте, систематизировала имеющейся перевязочный материал, насобирала носилок, на которых полеживали уставшие от боев ополченцы, аккуратненько сложила их у эвакопункта и бдительно следила за тем, чтобы их никто не трогал, что было весьма важно. Мало того, она тут же принялась вымывать нашу операционную (так ее окрестили бойцы), и через пару дней в ней был порядок и почти стерильная чистота. Все время только и слышно было:

– Лялька, где бинты? Лялька, где носилки? Ляля, есть что-нибудь поесть? Ляля...

Ляля радостно и не без важности, задрав носик, не заставляя повторяться, мигом обеспечивала санитаров и бойцов необходимыми материалами. Однако через пару дней она опять помрачнела и стала прицельно поглядывать на меня, сменяя обожание в глазах на молчаливый укор, в удобное, точнее, свободное от вывоза раненых, время и в минуты моих перекуров, когда я смолил перепадавшие мне от бойцов сигареты. Мне некогда было разбираться в тонкостях душевных потрясений, тем более что причин могло быть множество, а вникать в нюансы мне не хотелось. Все мои силы тогда были сосредоточены на трех вещах: вынести раненого вовремя, даже если пули свистят, не смолкая; не осрамиться, поддавшись испугу во время безумных бомбежек; и выжить. Четвертая мысль тогда могла полностью лишить меня сил.

Надо сказать, что эвакопункт располагался в весьма живописном месте у знаменитого ресторана "Эшера". Построен он был в вакхическую эпоху Михи Бгажба, руководителя Абхазии в 60-х годах, в расщелине между гор, а на площадке находились апацха и современные строения, в которых находились бар и магазин. Эвакопункт наш расположился в баре, с французскими окнами от пола вместо стен. Это потом я понял, что никому и в голову не пришло его занимать, потому как стеклянные стены его взирали на живописное подножие гор и устремлялись в сторону Сухума. Только через несколько дней, во время прицельной бомбежки, я понял, что это самое опасное место, поскольку оно было наиболее открытым для обстрелов. Но в начале мы наслаждались прекрасным видом и печально взирали на город, который покинули.

В основном бойцы подвозили раненых к эвакопункту, там им оказывали первую помощь и на машинах "скорой" отправляли в госпиталь в Гудауту. Тогда санитарная дружина, так я ее называл, была незначительная еще и едва составляла 40 человек, включая нескольких ребят, работавших на различных машинах, которые мы называли "скорыми". Однако больше всех на "скорую" был похож пирожковоз, который мне удалось неожиданно раздобыть вместе с водителем.

История с пирожковозом, точнее с его хозяином, настолько неожиданная, что о ней стоит рассказать отдельно. Буквально через пару дней как мы отошли от Сухума и дислоцировались в Верхней Эшере, я увидел слоняющегося без дела возле штаба, который располагался около нас, парня. Я спросил его, чем он занят и кого обслуживает. Он грустно, чуть ли не со слезами ответил, что вот уже третий день ищет оружие, но ему не дают, поскольку не на всех хватает. Он предложил свои услуги в качестве водителя и свою машину. Однако ему ответили отказом. Я обрадовался. Такая удача. Мне как раз не на чем вывозить раненых с моста и по гумистинской трассе. Не драматизируя, чтобы его не упустить, нарочито просто предложил ему:

– Не хочешь ко мне, в санитарную дружину? Мне надо иногда вывозить раненых, – не стал я говорить ему о том, что ехать чаще всего надо по обстреливаемой дороге, куда уже нельзя было ездить на транспорте, и позволяли только мне, иначе раненых было не дотащить иной раз.

Он обрадовался и тут же выпалил:

– Конечно, хочу! Хоть что-нибудь буду делать полезное, а то слоняюсь тут без дела, в глаза людям не могу смотреть. Все идут в бой, люди гибнут, а я неприкаянный тут. Только надо спросить у командующего, чтобы не подумали, что я дезертировал!

Я радостно побежал к Мушни, который тогда руководил ополчением, и вкратце рассказал ему о проблемах вывоза раненых и том, что хочу забрать машину. Он пристально посмотрел на меня:

– Мизан, что ли? Да зачем он тебе нужен? Не в порядке он, – уже на абхазском коротко отрезал Мушни.

Честно говоря, был артобстрел, и я не очень-то и услышал, но, главное, понял, что там что-то не в порядке – с машиной или с Мизаном. Подумал немного и ответил ему, что меня это устраивает. "Да и какой тут может быть сейчас порядок?" – подумал я. Мушни пожал плечами и отстранено сказал, что предупредил меня и лучше найти другую машину. Я побежал к парню, объявив ему о том, что отныне он в моем распоряжении.

Мизан, засияв от радости, с важным видом мне и выдал:

– Только смотри, у меня заднего хода нет.

"Ну вот, началось", – подумал я. Успел я уже насмотреться, кто тут имеет задний ход, а кто нет. Но, боясь его потерять, еще не совсем и заполучив, уклончиво, но не без яда ответил ему:

– Мы тоже тут носом воду не пьем и задний ход не даем. Посмотрим при боевом выезде, на что ты способен. А сейчас давай готовь машину, надо поехать в госпиталь за медикаментами. Я сам с тобой поеду, чтобы взять все, что полагается.

Он радостно пошел заводить машину, но, когда мы тронулись в путь, уже ближе к серпантину еще раз, смеясь, сказал:

– Но имей в виду, у меня заднего хода нет!

Ну, думаю, видимо, размышляет парень о завтрашней вылазке. А назавтра мы собирались брать город, и могло быть много раненых. Я решил, что на нем и поеду.

– Ну, вот завтра и увидим, что это значит для тебя! Заднего хода у него нет! Завтра и увидим, что там у тебя с ним!

Он немного с удивлением посмотрел на меня и больше не стал говорить о мнимом мужестве, как мне показалось. Только мы вернулись из госпиталя, узнаю, что в результате обстрела имеются раненые на мосту. Надо срочно их вывозить. Некому. Машин не хватает. Командую новому водителю: "Выезжаем". По дороге быстро объясняю ему, как делать перевязки, если что, и что он должен будет мне помогать с ранеными.

– Только уколы не заставляй меня делать; остальное все, что скажешь, сделаю! Я с детства уколов боюсь!

Господи, боится он уколов! Тут война, люди гибнут, и что нам еще предстоит, а он уколов боится! Но, чтобы его поддержать духом, – все-таки первый выезд на боевую позицию, – я решил парня своеобразно успокоить, без телячьих нежностей:

– Да кто тебе доверит пока уколы делать?! У меня на каждом счету ампулы с противошоковыми, всего пара коробок анальгина да кордиамина. Так я тебе и дал тут их в руки! Носилки будешь со мной таскать и бинты подавать, – уже веселее стало мне, пока мы выезжали в опасную зону к Гумистинскому мосту.

Вдруг на середине трассы от эвакопункта к мосту начался безумный артиллерийский обстрел дороги. А мы мчимся ему навстречу. Слышу окрики из окопа вдоль трассы:

– Сворачивайте, безумцы, отсидеться надо минут 20!

Ну, думаю, куда едем: и людей не вывезу, и сами на верную гибель. А трасса-то узкая, особо и не развернешься, надо подыскать место, где дорога пошире, чтобы на скорости развернуться. Медлить – это значит, что нас разорвет на части. И вдруг вижу спасительное расширение, а он, набирая скорость, мчится вперед, не реагируя.

– Разворачивай машину. Ты что, не слышишь что ли, совсем оглох? Акантузиа ухы италама? (Шутливое: "Контузия вошла в тебя через голову?")

– Не могу назад! Я же говорил тебе, что машина заднего хода не имеет!

– Так машина или ты это о себе говорил? – и тут до меня доходит истинный смысл. – Ты что с ума сошел? Как мог ты на такой машине ехать со мной за ранеными?! – кричу я и вижу, как мы все быстрее набираем обороты и, прорываясь через град снарядов, приближаемся уже к Гумистинскому мосту, за которым начинается территория, контролируемая уже не нами.

Около моста есть небольшая площадка, там он наконец-то развернул передним ходом машину и повернул ее опять в нашу строну. Бойцы, сидевшие у моста, смотрели на нас как на безумных героев. Ну и, раз уж мы на месте, быстренько упаковали в нее четырех раненых. Тали и Надя, девушки-санинструкторы, что были на посту с ними, уже слегка их перевязали и рванули наверх, к эвакопункту.

– Ну ты даешь! – охал я в пути. – Заднего хода он не имеет! Да у тебя не задний ход в машине отсутствует, а в голове винтиков не хватает!

Но чем ближе мы уходили от смерти и приближались к безопасному на тот период месту, тем больше тепла я испытывал к этому странному парню, который не имеет заднего хода! Нас встречали как героев. Не стал я им говорить, что это произошло случайно. Но вечером отправил машину в Гудауту – чинить задний ход. А заднего хода у него и впрямь не было, потом не раз было проверено, а машина разбилась через месяц после того, как ее капитально починили.


В те выезды я предпочитал ехать сам и не пускать девушек. Те девушки, что сидели с бойцами в батальонах, были под их прикрытием и в окопах. Да и потом они как-то изначально, по мере формирования, с первых дней оказались батальонными медсестрами и шли вместе со всеми, пока я еще не начал заниматься сандружиной. Потому я уже и не мог и решать, быть им там или нет. Они были там – и все. На местах девчонки оказывали первую помощь и ждали потом нас, либо с бойцами выносили на носилках к трассе, когда стихали обстрелы. Лялька рвалась вперед, со мной. И потому была недовольна, считая, что я опять пытаюсь лишить ее прав, ограждая от опасности, к которой она готова.

Буквально через несколько дней после того, как мы без заднего хода санитарили до моста, случился танковый прорыв. Я выехал со всеми бойцами. Опять жуткий обстрел. Останавливаю машину, и вдруг оттуда выходит слегка ошарашенная перестрелкой, но с полной решимостью на лице Лялька. Оказывается, она украдкой залезла в непросматриваемый салон и, как мышка, молчала всю дорогу. Но было уже поздно что-то обсуждать, и поэтому я сделал вид, что ничего страшного не происходит, и пусть она приготовится к бою и оказанию помощи нуждающимся. Мы стали все у оврага, но и он уже не защищал нас от обстрела. Я в тот день впервые за 10 дней после начала войны нашел время постирать свои вещи. А был я в ту пору в белоснежных штанах, желтой майке и босоножках. Именно в этом фривольном одеянии меня застала война на раскопках в Сухумской крепости. И именно 14 августа нам наконец-то удалось вкопаться в раннеантичный слой, в который мы вгрызались с таким удовольствием, что пару часов не слышали артобстрелов с неба в городе и никак не хотели, да и некогда было, понять, что началась война. В таком виде я и попал на передовую, и так пришлось провести первые дни своего боевого крещении. Поверх него я носил белый халат, подаренный мне кем-то, надев его задом наперед, думая, что именно так и надо. Ходил в этом весьма странном для боевых позиций облачении, не снимая более недели. Находкой для снайперов прозвали меня, потому что потом я пришил крестом на спину и рукав еще красные лоскуты, найденные в одном из брошенных домов. Так вот именно перед выездом я наконец-то постирался и весь в белом и чистом оказался на передовой, врасплох, перед обстрелом. Вдруг слышим все команду:

– Ложись! Прижмитесь к оврагу все!

Куда ложись? Да я ведь штаны запачкаю! Ни за что! Все залегли; я один, весь в белоснежном, с ужасом стою, но не решаюсь кинуться на землю. Вдруг новый шквал и оглушительный грохот, перебиваемые криками:

– Хейлага, учкажь! (абх. – "Сумасшедший, ложись!")

Но, по всей видимости, я настолько оглох, что не в состоянии был оценить реальное положение вещей. "Как бы не так, – едва сквозит в голове, – не стану вываливать чистые штаны в грязи". Вдруг неожиданно Лялька вскакивает, как рысь на добычу, хватает меня и, опрокидывая лопатками на землю, прикрывает меня всем телом:

– Ты что? Ты в своем уме? Ты что себе позволяешь? Ты что на меня накинулась? Ты что, не видишь, что я могу запачкаться? Вот погоню тебя, будешь мне знать свое место! – рычу я и пытаюсь освободиться. Но не тут-то было.

– Молчи, слушай! Лежи спокойно! – и замахнулась ручонкой на меня, прижимая теснее к земле.

И сколько воли и силы в голосе! И я вдруг осознаю, что происходит вокруг. Затихаю, пытаюсь снять ее со своей груди и прикрыть собою, но мне не удается. В ней столько силы, да и веса. Ничего себе, а ведь совсем мышонок. Потом, когда все закончилось и мы все стали тихо подыматься и отряхиваться, я заглянул в ее глаза и понял. Господи, до чего же они лучистые, и какие искорки в них, и какая она высокая и красивая, и какой чудный цвет лица! И вдруг я понял, что ее жизнь – это самое бесценное, что сейчас есть рядом со мной, с нами. И не я ее прикрыл, а она меня. Она вдвое меньше меня ростом, да и весом. Девочка, совсем еще ребенок. Лялька, читая мои мысли, вдруг говорит тоном, ласковым, но не терпящим возражений:

– И совсем я не ребенок, мне уже тридцать пять! Ну, будет через 10 лет! И теперь одного тебя мы не пустим сюда. Тебе нужны помощники. Не для тебя только война одна, мы тоже в ней. Не бойся за нас. Друг друга и будем оберегать! Думаешь, если мы женщины, у нас сил нет, что ли? Мы крепкие, выдержим все и вместе с вами будем! Не смотри, что я такая маленькая. Это ростом таким меня Всевышний наградил. Но я жилистая. И силы во мне есть. Я знаешь как наравне с братьями землю пахала во время сева! Они за мной не поспевали.

Я стоял как вкопанный, оглушенный мощным и неожиданным обстрелом и осознанием того, что я не один, а все, кто рядом сейчас со мной, тут, в этом аду, мои самые-самые, пока еще безымянные, но самые близкие. И отныне вот эта маленькая чернушка есть смысл моей жизни. И оберегать ее – моя обязанность. Нет, я не один, с ними мне ничего не страшно.

С того дня Лялька забросила эвакопункт, выезжая по множеству раз, в любое время суток, везде, где мы слышали залпы и шли бои, поскольку раций тогда было мало и не на всех позициях, и мы не всегда могли знать, есть там кто-нибудь, нуждающийся в нашей помощи.


Постепенно свыкаясь с войной, она часто поражала нас житейской хваткой, скрашивая наш быт лакомствами, которые умудрялась доставать в селе, в котором мы дислоцировались, благо у нее там жили родственники. Чуть попозже к нам присоединилась еще одна женщина. Так и пришла в Эшеру на эвакопункт, и с порога, сев на табурет, валявшийся рядом, заявила:

– Короче, беженка я, и жить мне негде и есть нечего. Пришла вот к вам, на передовую. Буду обстирывать, перевязывать, кормить всех.

– Тут тоже, знаешь, не дом отдыха с трехразовым питанием, – пытался я ее угомонить, но, увидев ее решительный взгляд, несуразную юбку с накинутым поверх нее уже раздобытым где-то в пути до эвакопункта военным бушлатом, не выдержал и оставил. – Только чтобы ноги твоей не видел на боевых позициях, вес вон какой у тебя, и не девочка совсем. А там бегать надо быстрее пули.

Через пару минут она раздобыла уже где-то печку и пыталась из сухих наших пайков сделать что-то вроде супа и приличной еды. Готовила она гениально, находя в самых невероятных условиях припасы, и часто таскала их с собой по позициям, чтобы скормить солдатам даже во время боя. Так и прозвали ее Мама-Мзия за добротность фигуры и вечную беззубую улыбку. Они с Лялькой и подружились. Насмерть. Неразлучно. Часу не могли друг без друга. Так и ходили вдвоем за мной везде. Ночью, когда мы все устраивались на ночлег в минуты затишья, они с Мамой-Мзией на правах хозяек заваливались на диван вдвоем, оставляя большую половину места для меня. Так и спали мы несколько месяцев втроем на одном диване, который по сравнению с носилками казался нам просто аэродромом.


Один раз надо было выделить двух медсестер для батальона, который заступал на боевые позиции ближе к передовой. Они упросили меня отправить их туда. Перед уходом я строго сказал, чтобы вели себя спокойно и не бегали зря по позициям, дал им задание:

– Вот вам двухтомник Машковского (медицинский словарь по медикаментам), через два дня заеду к вам, будете мне экзамен сдавать. Чтобы назубок выучили значение лекарств и в каких случаях их употреблять.

– Есть, командир, – весело сказала Мама-Мзия, подхватив под мышку оба томика и хитро улыбаясь явно напуганной сложным заданием Ляльке. – Зачем пару дней, вечером будем уже читать его наизусть, как конфет!

Я-то понимал, что они сейчас готовы на все, лишь бы я не передумал их отпускать с батальоном. Но ничего, я приеду к ним.

Через пару дней едем туда с Ликой. Она профессиональный врач, но решила идти не в госпиталь, а к нам на эвакопункт. Ходила с фонендоскопом, первое время пугая им бойцов. Подъехав тихо, без включенных фар по обычаю, а потому и незамеченными, к школе, в которой разместился батальон, мы заглянули в окно комнаты, в которой они находились при тусклом свете одной свечи, и вдруг слышим такой тихий разговор:

– Мама-Мзия, ну ты будешь когда-нибудь учить Машковского? Вот приедет Батал, проверит нас, а мы на второй странице застряли. Выгонит нас с передовой. Куда мы пойдем с тобой? Куда голову приткнем? Ты еще его не знаешь, какой у него вредный характер. Чего мне стоило остаться тут, вспоминать не хочу даже.

Мама-Мзия в это время с благоговением и экстазом делала котлеты из мясца, что ей привезли солдаты армянского батальона, к которому они были прикреплены. Мы успели увидеть огромную лохань пышных и манящих к себе деликатесов. Замешивая очередную порцию фарша, она ласково ворковала:

– Ой, Лялька, ты же знаешь, что я не люблю читать. И потом, ты знаешь, я на слух лучше всегда учу. Так и в школе делала, сестру заставляла мне уроки читать. Ты читай вслух, я же не мешаю тебе, а я тихо готовлю и слушаю тебя. Клянусь мамой, все запоминаю! А Батал хоть и рычит на нас иногда, как собака, но это он от любви, и кусать совсем не умеет. Не бойся, не выгонит нас. У меня есть к нему подход! Ах, если бы он сейчас тут был, какие котлеты мы с тобой бы сделали! Он их так любит! Да и ребят жалко, пока я буду тут с тобой эти книжки читать, кто их накормит? Они же не академию наук собираются брать с оружием в руках, а наш город.

Застали мы их врасплох. Ляльку, с измученным лицом нерадивого школьника, и Маму-Мзию по локоть в фарше, который она стала быстренько стирать тряпочкой, как будто котлеты, горой лежащие на столе, случайно были завезены тыловым снабженцем.

Обнялись радостно, словно вечность не виделись:

– Ну, как занятия? Выучили? Вот мы с Ликой приехали у вас экзамены принимать.

– Ну что прямо с порога о плохом сразу говоришь? Вначале зайдите, садитесь и немного подкрепитесь. Небось, без нас с Лялькой вы уже и не ели пару дней, что у нас там нет на эвакопункте толком? – уводя от темы, Мама-Мзия сразу перешла в атаку. – Видишь, как я распределила медикаменты грамотно, как ты учил.

И мы глянули. На столе лежали два длинных библиотечных ящичка, перегороженные карточками. Между ними лежали всякие таблетки. И надписи на карточках: "От головы", "От ног", "От живота", "От спины" – и далее перечисление всех органов тела. Но самое большое отделение было подписано жирными буквами: "От всего".

– А "От всего" – это что там за медикаменты?

– А вот те, что ты мне вкусные таблетки давал, помнишь? Их у меня много. Витамины всякие, вкусные, есть без вкуса всякие. Витамин С, который крупный, все любят. Он сладкий, а вот этот почему-то горький, не все берут. Но ты знаешь, ребятам именно эти таблетки от всего и помогают. Дефицит всегда на них.

Мы с Ликой с недоумением смотрели на то, как она дифференцировала медикаменты.

– Ты, видимо, Машковского всего изучила? – съязвил я.

– Ну, зачем с порога на нас рычишь, а где у меня время тут книжки читать? Если бы такая умная была, могла бы в Гудауту пойти в пресс-центр работать. А я вот здесь с ребятами, смотри, какие котлеты пышные, если сейчас же не покушаете, очень мы с Лялькой будем обижены! А Лялька, молодец такая, уже несколько раз прочитала книжки мне вслух. Но, честно говоря, ничего мы с ней не поняли, не мучайте вы нас, и так голова кругом идет, контузия в голове у нас от всего!

Нас прорвало, мы смеялись так, что в комнату ворвались бойцы, решив, что у кого-то крыша съехала. Видя такой оборот, девчонки обрадовались, отшвырнули книжки прочь и стали нас угощать. Даже спирт нашелся по случаю.


Потом было мартовское наступление. С огромными человеческими потерями. Они вдвоем в течение нескольких дней, под дождем, в грязи, под градом пуль, оказывали раненым помощь, прямо у реки, и поднимали их в блиндаж к трассе.

В ту пору я иногда останавливался в одном доме в Гудауте, ключи от которого мне дал один местный армянин, в это время находившийся в Питере. Туда приходили многие девчонки – привести себя порядок, передохнуть денек-другой. После жуткого марта Лялька смолкла. Она услышала, что дети в блокадном Ткуарчале голодают. Перестала есть мясо. Потом перестала есть сладкое, сахар. Постепенно перешла на один хлеб. Наши уговоры не помогали. Она решила так – и делает так, как решила. Обет, говорит, дала, что пока не поедет в Ткуарчал, есть не будет ничего. Однажды она приехала в Гудауту и слегла. Молчит. Я тогда в перерывах между боевыми действиями пытался отправить на Восточный фронт кое-какие медикаменты, которые перевозили на вертолетах. Был май месяц. Иногда на вертолетах отправлялись и ополченцы в Ткуарчал. Мест свободных всегда не было. Очень сложно было в него сесть. Лялька вдруг решительно мне говорит:

– Я должна поехать домой, в Ткуарчал. Ты отпусти меня. Поговори с начальством, если ты захочешь, меня сразу же посадят в вертолет. Я только родных увижу, посею кукурузу, время уже подошло, и сразу же вернусь. Ведь ты знаешь, без тебя и Мамы-Мзии, да и без всех вас, но вы особенно, я уже не смогу и дня быть. Все сделаю и вернусь. Чувствую я, что, если не поеду, совсем мне плохо будет.

Нет, нет, и нет! Не пущу я ее; не пущу, и все. Я не могу больше думать о вертолете. После 14 декабря, когда сбили вертолет с женщинами и детьми, мысль о полете туда просто сводила меня с ума. Я уговаривал ее недели две. Она уже больше лежала, обессиленная от недоедания, и вдруг сказала тихо:

– Завтра я перестаю пить воду, если ты мне не дашь слово, что отправишь меня домой.

И я знал, что она так и поступит. И я помог ей уехать. За день до вылета она попросила, чтобы я ее окрестил в церкви.

– Жаль, нельзя, чтобы ты был крестным братом, так мне было бы ближе. Ну, тогда будешь моим крестным отцом, хотя у меня к тебе чувство, как будто я старшая сестра.

И что-то в этом было. За семь месяцев, что мы были вместе, она мне уже была как сестра, и как будто бы и не младшая. Медсестра. Сестра. Моя сестра.

В ночь перед вылетом она лежала на кровати, обессиленная, держала мою руку и гладила. Без слов. Только утром, поднимаясь в вертолет, вдруг, лучисто улыбаясь, с искринками в глазах, сказала, обернувшись:

– Ты же знаешь, что я приеду. Вот сделаю все дела дома и приеду. Братьям, наверное, некогда. С оружием они, не до посева. А старики мои уже не в силах. И я сразу вернусь.

Я молча смотрел ей вслед, сердце резануло, и опять предчувствие, что мы больше не увидимся. Точно так же улетала в декабре на вертолете другая моя крестница, наша медсестричка Жанна. Вообще-то мы должны были лететь вместе. Но мне дали отбой. Ослепительной красоты девчонка, лихая, бешеная энергия, солнечная. И тоже в ночь перед вылетом примчалась на эвакопункт, и вдруг всю ночь, держась за руки, мы говорили обо всем на свете. И тогда, когда она улетала, я испытывал те же чувства. "Я скоро прилечу и привезу твою сестру оттуда, обещаю". Она выполнила обещание, посадив в вертолет мою сестру и детей, и осталась с ними. Навсегда. В том вертолете, 14 декабря. Ее я опознал по белому ремешку, который как-то где-то раздобыл и подарил нескольким медсестрам. Подарил и Ляльке тоже. В нем она и улетала тогда в мае.

– Ты не прилетай. Там тоже нужны медсестры. Там оставайся. Потом все встретимся. Не думай о нас.

Улыбнулась, затянула ремешок, обняла и села в вертолет.

Она успела вспахать поле и засеять его, хотя все отговаривали ее, ссылаясь на то, что рановато для посева кукурузы, привела в порядок свой дом, увидела родных и через неделю решила вернуться.


Сбитый вертолет искали несколько дней. Я опознал ее по кусочку белого широкого ремня. Мы похоронили ее останки у родственников в Эшере, у которых она жила, когда я ее увидел в первый раз. После завершения боевых действий родня решила ее перезахоронить и увезти в Ткуарчал. Я не поехал. Не мог. Для меня она оставалась Лялькой из Верхней Эшеры. Лялькой с задорной искринкой в глазах. Там мы познакомились, там прожили бок о бок много месяцев, там она нашла свой покой. Она осталась для меня именно там. Я так и не принял ее смерть. Уже не было сил. Вместо боли – пустота. Нет, и все.

Был май 1993 года. И впереди был еще более тяжелый путь. Но это потом. Потом я вспомню, не сейчас.

Сухум, 1994–2012 г.

Ляля Аршба
Ляля Аршба. Перед вылетом в Ткуарчал. Гудаута, 1993 г.

Жанна Гвинджия, Ира Папба, Ляля Аршба
Жанна Гвинджия, Ира Папба, Ляля Аршба. Гумиста, 1992 г.

Мама-Мзия Абухба со мной в Гудаутах
Мама-Мзия Абухба со мной в Гудаутах; 1993 г.

(Материал взят из Facebook Батала Кобахия.)



Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика