Главная » Алфавитный каталог авторов » Т » Апсымра — солнце мертвых

Нелли Тарба

Апсымра — солнце мертвых

Повесть

Приходилось ли тебе, друг мой читатель, слышать что-нибудь о солнце мертвых — апсымре? Видел ли ты когда-нибудь такое солнце?
Апсымра — мутно-желтое, в багровых пятнах, предзакатное светило, пробивающееся как бы сквозь пелену. От него темно-желто-багровыми кажутся и горные вершины и лощины, и скаты, и дома. Кажется, весь мир окутала тайна, неведомая ни тебе, ни мне, никому другому.
Таким бывает иногда солнце на закате, и тогда в народе говорят, что апсымра светит бессмертным душам умерших. Кто в наше время верит в загробную жизнь? Не говорят и не думают о ней не только мои ровесники, но и люди постарше меня, даже старики на это рукой махнули, разве какой фанатик найдется. Но когда светит апсымра, испытываешь такое, что объяснить очень трудно. Кажется, что перед тобой проходят чередой люди, которых отняла проклятая смерть.
Я вижу умершую маму: лучи апсымры — будто ее грустные глаза; ее взгляд спрашивает меня о чем-то, отыскивает по всему миру мужа, моего отца, много лет назад погибшего по навету врагов. Но мама знала и тогда, что правда и правота отца неколебимы. И еще мама никогда не верила, что мой отец погиб. Даже когда получила черное извещение, то и тогда не перестала ждать его. Сама была уже близка к роковой черте, но мужа не считала умершим.
Апсымра... Желто-темное светило, тускло освещающее мир, будто просачивается с трудом сквозь густой сизый туман. Тяжко становится на душе моей. Словно это отец мой, мой бедный отец предстает предо мной и спрашивает: что у вас нового? Как вы там живете? И лучи апсымры, словно глаза моего отца, оглядывают весь мир. Мне кажется, он ищет мою мать, бедную мою мать, жену его нежную, которая многие годы прожила надеждой на его возвращение и никогда не надевала черной одежды. Как в первые дни замужества, мама оставалась до последних дней по-девичьи живой. Склонив седую голову на смертное ложе, она ждала его с той же силой и верой, как в юности.
И вот отец ищет ее в мире живущих, потому что среди них только она одна у него и осталась, чтобы исполнить долг, поневоле не выполненный им: это она сохранила их очаг, она одна воспитала нас, его детей, свято чтящих его заветы и память о нем. Да что я говорю — память о нем; я помню его самого. Сквозь сон, сквозь туман раннего детства, но помню. И вот таинственные безмолвные просторы, где царит апсымра, переносят меня в прошлое; там, в бесконечной дали, отец ведет меня за руку или посадив на плечо, или подбрасывает, как мяч, в воздух, смеясь и радостно глядя на меня, и снова, ссадив с плеча, скользит по глади предвечернего моря. А я, ребенок, заливаюсь смехом, пока он меня оставляет на берегу, а сам возвращается в море. Некоторое время я еще смеюсь, но потом постепенно радость моя гаснет, и я начинаю плакать. Потерялся мой отец! Его унесло в море! Ан нет: как рыба выныривает мой отец, мое счастье, моя опора в жизни. Выходит из воды весь мокрый, текут с него струи, а он улыбается: «Я живой, я живой! Чего это ты испугалась, глупышка?» И, как дэв из сказки бабушки, растянувшись на камнях, кладет голову на мои колени-кулачки. «Ты боишься, что я потеряюсь? Боишься, морское течение унесет меня в глубину, в пучину?» Отец смеется, и я тоже смеюсь. И маленькими пухлыми ручонками обнимаю его голову, поцелуями покрываю мокрые щеки и глаза... У меня в ушах и сегодня звучит: «Боишься, что меня унесет в пучину?..» Только это не голос отца, я не слышу голоса. Я лишь по движению его губ догадываюсь, что он говорит. Ах, мы так мало с ним были вместе, откуда мне запомнить его голос, слишком мало мне было лет, когда я его потеряла, когда мы потеряли друг друга. «Боишься? Боишься, что меня унесет морское течение?» — спрашивает меня отец. А его и в самом деле унесло. Только вот осталась наша любовь. Я выросла, и вместе со мной выросла моя любовь. И воспоминаний о детстве с отцом время не унесло — я живу этими воспоминаниями. Допускаю, понаслышке сложились они во мне, много в моих воспоминаниях фантазии, выдумки, мечты и тоски по отцу. Все равно. Главное, отец всегда со мной.
Вот какова апсымра, солнце мертвых — тех, кто нам памятен и дорог, пока мы сами живы. Думайте обо мне что хотите, но апсымра оживляет тех, кого унесла от нас проклятая смерть; те, кого давно нет, ищут и находят друг друга, чтоб уже не разлучаться.
Жизнь бесконечна и безгранична. Подобно тому, как живой не может не помнить умерших, мертвые неравнодушны к живым; пусть бренного тела уже и в земле нет, но мертвый остается в наших словах, раздумьях, поступках. Я так хочу, я на это надеюсь, во мне живет эта вера. Не будь ее, я бы не написала этих строк...

СОБЫТИЕ, РАВНОЕ ЦЕЛОЙ ЖИЗНИ

Мерно, затаив в душе неисчислимые тайны, глубоко дыша, идет своим путем ночь. В воздухе бродит пьянящий запах молодого вина, из зеленых листьев дерев то там, то здесь выглядывают груши, яблони, медленно стекает мед со спелого инжира. Иногда звенит сухая кукуруза — это значит, подул тайный ветерок, задев чуткие (как же их можно назвать мертвыми?) ее листья. То и дело где-то раздается какой-то шорох, с шумом падает на землю, не удержавшись на ветке, спелый плод...
Омытый лунным светом, сонный двор слушает, затаившись, звуки мироздания.
А человек спит. Если он день-деньской был по горло занят делами, то искал что-то беспокойно, то, довольный, завершал одну работу, чтоб приняться за другую, — ночью ему надо выспаться, а как же иначе! Сон снимет дневную усталость, хочешь не хочешь, во сне отдохнешь, успокоишься, как бы ни наволновался за день, раз заснул, значит, завтра встанешь освеженный, с новой силой примешься за дела, которым не будет конца, пока ты жив.
Пусть спит человек. И пусть сон его будет спокоен. Пусть радостно, охотно, со вкусом к жизни встретит человек завтрашнее утро. Да будет легким и желанным его пробуждение!..
Пусть будет живительным сон женщины, на чьем лице тайно играют лунные лучи, боясь разбудить ее. Пусть играют. Пусть нежнее и красивее станет это лицо в лунном сиянии, пусть ее тело во сне чувствует взгляд, который остается с ней вот уже многие годы и заменяет ей в самую неуютную ночь мужнино тепло и ласку.
Взгляд родного человека — пусть она сегодня чувствует его во сне!
Этот человек... Какими словами передать, что это был за человек. Его вечно смеющиеся черные глаза с первого мгновения, как остановились на ней, пробудили в сердце любовь. Целуют, обнимают, не могут насмотреться на нее... Они всегда были такими блестящими, вот и сейчас...
«Ача, вставай! Ача, поторопись, пора. Скорее!» — этот голос она не слышала наяву много лет, только во сне.
Что происходит? Что нарушило тишину двора?
Протяжное мычание коровы оторвало женщину ото сна. В неосознанной тревоге она села в постели.
«Орух* (* Кличка коровы)! Как же это я могла...» Накинув халат, женщина бросилась через лунный двор к хлеву. Орух стонала в дальнем углу, оттуда к ней были устремлены полные боли огромные коровьи глаза.
— Орух, что с Тывой?.. Тыва! Тыва! — женщина испуганно пошарила возле коровы.
Чтоб ей, разине, охрометь, ведь телочка с вечера была не в себе, к материнскому вымени не притронулась, шаталась на тонких ножках, не находя себе места. Не понравилось это Аче, пошла за ветеринаром — так он уж два дня как уехал в город, пусть никогда оттуда и не возвращается!
Второпях зажгла Ача лампу, и глазам предстала ужасающая картина: вздутая, с пеной на морде, с выпученными глазами, прямо перед ней лежала Тыва.
— Тыва, бедненькая моя... — женщина принялась гладить голову, грудь, вздувшийся живот. Рядам металась Орух...
Видит Ача, погибает Тыва. Совсем недавно пережили они с Орух радость рождения телочки. Ведь рождение телочки в крестьянском хозяйстве — большое событие, особенно если, как у Орух в последние годы, рождались один за другим бычки. Ее Тыве предстояло продолжить род.
Забудет ли Ача нетленное воспоминание: с веревкой на шее входит во двор Орух, давняя, самая первая Орух, ведомая радостным, с блестящими от счастья глазами, мужем, а за ними целая вереница деревенских детишек.
«Видишь, что нам, молодоженам, колхоз подарил?» — доносится сквозь время незабываемый голос.
Сколько же времени утекло с тех пор. Если начать считать потомство от той телки... Словно ступеньки лестницы, ее потомство ведет Ачу куда-то все выше и выше — над домом, над двором... Бог знает почему, но рождение Тывы совпало с рождением в ее душе надежды. Тыва так была похожа на молодую телочку, введенную когда-то в их двор: и лоб такой же рябой, и грудь белая. И держалась Тыва так же свободно, даже на веранду не боялась заходить, но вреда от нее никогда никакого не было... Лишь раздастся, бывало, стук калитки, так первая Орух устремлялась навстречу хозяину, головой об него потрется, руку оближет... И вот они вместе шли Аче навстречу, а она с подойником в руках встречала их. Сколько же времени прошло с тех пор!..
«Не прерывала я род твоей коровы! Я всегда растила и берегла ее потомство», — зарыдала Ача.
В жизни человека случается такое, что ничего не значит в глазах посторонних. А для него равно жизни. Кто теперь помнил день появления Орух в этом дворе. Кто знал, кем и чем были для Ачи потомки той коровы все годы разлуки, бесконечного ожидания и неистребимой надежды.
Закатилась, затерялась в небесной глубине луна, словно испугалась того горького, что может она увидеть и отчего самой ей станет горько. Но все, что было связано с землей и с ее двором, очень сострадало Аче: «Мы с тобой, мы тебя не оставим», — шептали листья, а предутренняя роса скатывалась подобно слезам сочувствия вдове.
— Какое же у меня было счастье, какое же у нас с тобой было счастье... У нас с тобой... — И слышен был тот плач тем, кто хотел слышать.

СЧАСТЬЕ

Есть такие женщины, что родятся со своим счастьем и суждено им быть счастливыми всю жизнь. Есть! Едва достигнут они совершеннолетия, на них сразу обратят внимание, заговорят, забеспокоятся о них, и вот уж они — счастливы и будут счастливы; всю жизнь им будут сопутствовать малые горести и большие радости. Хотя сами они, может быть, и не отдадут себе в этом отчета. Только люди-то все разные.
Есть другая категория женщин, для которых счастье и любовь коротки, короче самой жизни. Счастье не прививается, не приживается и, словно инородное тело, легко отпадает от них.
Вот какое бывает короткое горькое счастье. Оно — для девушек, которые печально и долго не попадаются никому на глаза, как будто отделенные от ищущих взоров плотной, хоть и невидимой пеленой. Они ничуть не хуже тех, счастливых всю жизнь, они, наверно, даже лучше. Но что же делать, они — такие.
Ерына была именно такой. Родилась такая. Внешне ничем она не выделялась, на роль главной героини претендовать не могла. Посмотрите на нее посторонним взглядом: невысокая, полненькая, тихая, не имеющая представления о том, что в мире могут существовать какие-то хитрости, не предполагающая, что есть две правды (разве правда не одна-единая?). Нет, она неглупа, просто ум ее так же неискушен, как она сама. Только-только распустившийся бутон, младенец, едва научившийся ходить, испуганный собственной смелостью, — такова была Ерына. Глаза широко расставлены, удивленные, ждущие. Чистая сама, она каждого человека, на которого случайно взглядывала, считала чистым. Она любила все на свете, от растения до человека, за все болела ее добрая душа. Когда она стала зрелой девушкой, никто не заметил, не сказал себе, что вот, встретил свою судьбу. Зато сама Ерына глядела на всех сколько хотела большими ясными спокойными глазами. Каждую девичью ночь она видела тех, кого повстречала в тот день, а в следующую — тех, кто встретился на следующий день. Кого похвалят, тот кажется Ерыне достойным похвалы, о ком она ничего не знала, тот казался ей еще более удивительным. Бывало, по целых три дня думала она о каком-то особенно поразившем ее человеке. Но никого она не любила, а просто ждала своего часа, как ждет его всякая девушка, которой суждено стать женщиной. И замуж она вышла обычнее обычного: тихо отворились отцовские двери, вышла Ерына, попрощалась с прежней девичьей жизнью, со слезами на глазах оставляя все родное с детства. Вышла со двора. А за поворотом грянула песня, которую всегда поют, провожая невесту, песню расставания с прежней жизнью и встречи с новой, к которой она теперь шла, вся в слезах, но и радостная тоже. Сердце ее трепетало. Оно болело, потому что в песне слышалась боль, но болело горько-сладко, подталкивая Ерыну вперед, навстречу новой жизни. Свадебная песня росла и ширилась, крепла, подобно молодой поросли в будущем густом лесу. Песня прервется, но побеги будут расти. Вместе с песней останется позади девичество, невозвратимое время. Лишь изредка издалека оглянется назад, но это будет потом, гораздо позже. А сейчас, пока Ерына идет по двору, закрывает за собой калитку и, достигнув поворота, исчезает из поля зрения родного дома, — сейчас существует только Счастье. Это свадебная древняя песнь предков рождает в душе умиление, уверенность в нынешнем и грядущем счастье, теплом и родном, как все, что было вокруг, и даже еще теплее и роднее того, что до сих пор ее окружало.
Как пришло к Ерыне счастье? Что оно ей принесло? Могла ли тогда Ерына осознать свое счастье?

ЕРАСТ

Все началось после свадьбы Ерыниной сестры Шаризы. Ерыну послали навестить ее и зятя. Первая, по обычаю, должна была она из всей их семьи перешагнуть дом молодоженов. В честь визита маленькой свояченицы Мас устроил праздничный ужин. Пригласили соседей, дружков Маса, оказался среди них и Ераст. Был он, как говорится, в самой поре: стройный, с тонкой талией, черные волосы круто вьются, густые брови, подобно стрелам, слетались и разлетались на переносице, лицо, чистое, кровь с молоком, без видимой причины загоралось огнем. Видно было, он и сам чувствовал свою удаль, победно поблескивал глазами, то и дело поглаживал усы да исподлобья поглядывал на девушек, чтобы убедиться в произведенном на них впечатлении. А девушки улыбались ему в лицо да прихорашивались, желая понравиться. И он подмигивал им, шутил, а то принимался пристально рассматривать, и девушки делали вид, что возмущены его вольной повадкой. Возмущение было напускное на самом деле им нравилось решительно все, что бы он ни говорил, чтобы ни сделал.
Не понравился он только одной Ерыне. Никогда еще ее сердце так странно не раздваивалось. «Какой легкомысленный парень!» Но кому было дело до ее возмущения. Не заметил Ераст даже саму Ерыну, не только ее возмущения. Какое дело было Ерасту в тот вечер, живет ли на свете девушка Ерына или нет. Даже случайно не взглянув на нее, случайного слова вскользь ей не сказал. Когда все пили за здоровье приезжей гостьи, он тоже сказал «Будь здорова» и выпил свою рюмку залпом. Ах, какой самоуверенный, какой... Даже слов не находила Ерына.
Время перевалило за полночь. Гости разбрелись по домам. С дороги слышались голоса девушек, с которыми ушел Ераст. Их радостные возгласы и смех не вмещались даже на этой большой дороге. Да как тут вместиться, когда у девушек такая радость. Ненавидит его Ерына, не понравился он ей!
— Иди домой, Ерына! — крикнула Шариза.
Ерына не шелохнулась. Положив руки на верхнюю планку ограды за домом, она смотрела на гору и лощину перед нею, впервые видела их так близко. Сначала думы летели, как разорванные ветром облака, потом сосредоточились на сестре. У сестры так все благополучно, как только можно желать и просить у судьбы, и хозяйство, и дом, и муж добрый честный человек. Ерына сразу прониклась к нему доверием, и Мас искренно симпатизировал молоденькой свояченице, постоянно оказывался рядом: «Не устала? Не проголодалась? Не скучаешь у нас?»
Из лощины несся немолчный шум. Там госпожой большая река, к которой спускается их огород, а противоположный берег сразу круто берет вверх на гору. Но — что это — Ерына не одна, к ней приближается какой-то человек. Даже в темноте ночи видны его блестящие глаза, белеют в улыбке зубы. Ерына быстро-быстро заморгала, потом уставилась, оцепенелая, на приближающегося парня, потом, так же безотчетно, отпрянула в сторону, но он в тот же миг схватил девушку в объятия.
— Ну-ну, покажи мне, какая ты гордая, — деланно смеясь, развязно приблизил ее к себе, обдав кислым винным перегаром.
— Отпусти! — В жизни не испытывала Ерына такого страха. Попыталась освободиться, но даже шелохнуться ей не удалось в железных объятиях. Прильнув горячими губами, поцеловал ее Ераст и тут же выпустил, как птичку из западни.
У Ерыны закружилась голова, пошатнувшись, она прислонилась к забору. Ераст опять засмеялся тем же неестественным смехом, словно хотел сказать «Вот глупышка!», и опять сделал шаг к ней.
— О-о-о! — застонала, зарыдала Ерына, ее трясло как в лихорадке, она пятилась вдоль забора подальше от этого страшного человека.
— Ну, все, все... это все. — В голове парня что-то прояснилось; хоть он изрядно выпил, но сейчас хмель начал улетучиваться.
— Ерына, да куда ты запропастилась? — подскочила Шариза, в то время как Ераста и след простыл. — Голоса какие-то мы слышали...
— Ты чего-то напугалась, детка? Ерына, очнись, — подоспел и Мас.
Ерына молчала. Тайну этой ночи никто никогда не узнает. Только не утихающая дрожь выдавала ее.
— Пусть меня земля проглотит, ведь она простудилась! Это от реки такой сыростью веет, а она непривычная, нежная моя сестренка!.. — убивалась Шариза.
Впервые в жизни утро не обрадовало Ерыну. Сама не своя, подобно человеку, вставшему с постели после изнуряющей продолжительной болезни, она еле поднялась, бледная, бессильная, со впавшими глазами. Даже соседка, заглянувшая зачем-то, удивилась внезапной перемене в девушке.
— Точно сглазили! Ну-ка, ну-ка мы сейчас постараемся этому горю помочь!
Как ни отнекивалась Ерына, старая женщина усадила ее рядом, пошептала над ней, что-то повторяя и делая странные жесты. Потом она ушла.
И это — все?!. «Это все», — сказал тогда он, и Ерына, которой Ераст дал потом новое имя — Ача* (* Перепелка) — да, Ача, помнит день за днем все, что было потом.


А с Ерастом творилось удивительное.
«Я много выпил тогда, Ача, — говорил он ей мысленно, — но, поцеловав тебя, сразу протрезвел. Мне бы надо сразу извиниться перед тобой и уйти, но уж больно радостно было видеть твой испуг. Потом мне стало очень стыдно, я и сам не знаю, как я позволил себе все это. Я ведь раньше никогда не знал раскаяния: что ни делал, ну и ладно. А в ту ночь случилось со мной что-то необыкновенное, Ача, переменился я. И похуже поступал я с девушками, но не только сожалеть — думать об этом забывал. И только поцеловав тебя, устыдился своей грешной бездумной молодости, веришь ли мне, Ача? И стал себя корить и не любить, а прежде знал лишь веселье и жил в ладу с самим собой.
Отныне не мог я спокойно ни стоять, ни сидеть, ни спать. Лишь работой отвлекал себя. Когда пришел на другой день в свою бригаду, девушки меня встретили шутками-играми, как всегда. Только я был другой: будто издалека, со стороны смотрел на них, будто впервые ви¬дел. Еле дождался вечера, чтобы пойти извиниться втай¬не от всех, от сестры твоей тѳм более. Поверь, теперь я был такой стеснительный, как ты, даже еще беззащит¬нее. Хорошо, что мне не удалось с тобой объясниться: охладела бы ты ко мне, успокоилась. Год отделил нас до новой встречи от того мига, когда я входил во двор дома Маса и Шаризы, а ты, собранная в дорогу, прощалась с сестрой. Ноги мои отяжелели, будто налились свинцом, я так и застыл на полпути, а ты с Масом, державшим твою маленькую сумку, прошла мимо, опустив взор. Шариза кинулась вам вдогонку, протягивая тебе какой-то платок. И тогда, обернувшись, на неопасном расстоянии, ты все же на один миг остановила свой взгляд на мне, как бы спросив только: «Это ты?..»
Сколько буду жив, не забуду, какая ты была бледная, смущенная и грустная. Потом прошли недели, месяц, два, три, но от тебя никаких известий к нам не доходило. Это все больше сводило меня с ума. Ты не приехала даже тогда, когда у Маса и Шаризы родился первенец. На что оставалось мне надеяться, если ты не приехала на праздник рождения их сына?! Напрасно пытался я себя успокоить: «Что такое случилось, ну, не приехала какая-то махонькая девчушка, как будто я девушек не видел. Может, она меня опозорила или я — ее? По-моему — нет. Ну что я такого сделал? Поцеловал. Большое дело. Трагедия великая». Так рассуждал я сам с собой, оправдывая и успокаивая себя. Но куда там!..
Зачастил в дом Маса — все как будто был к тебе ближе. Даже один раз спросил у Шаризы будто к слову, что это, мол, сестра к тебе больше не приезжает,
— Ерына? Ох, и не говори. Передавала через родственников, сыро у вас, опять могу заболеть.
Я молчал, что еще мог я сказать?
Лишь через год увидел я тебя на празднике скачек в Лыхны. Я знал, что там будешь, от Шаризы и Маса и, значит, не мог там не быть. Долго искал я тебя то в одной, то в другой группе зрителей. Уже солнце клонилось к закату, и я уж было примирился: видно, ты и сюда не приехала.
«Ерына, как живешь, как твое здоровье?» — услышал я чей-то голос совсем рядом. Я только потому и расслышал этот голос, что как раз пустили скакунов, и все на какое-то время замерли.
Я мгновенно обернулся и узнал парня, задавшего этот вопрос. То был Дикран из нашего села. Хороший парень. Он, улыбаясь, глядел на кого-то, я проследил его взгляд: ты стояла невдалеке с подружками. Представляешь ли ты, какое у тебя стало лицо, когда ты взглянула на меня? Зардевшееся. Огромные удивленные глаза не мигая уставились на меня. Но ты взяла себя в руки, смеясь ответила что-то Дикрану и, подхватив одну из девушек, ушла, а Дикран поспешил вслед за вами.
Под каким-то предлогом я вырвался из тесного круга своих друзей, чтобы посмотреть вам вслед. Вы уходили втроем, к счастью, Дикран держал под руку твою подружку. А то, не знаю, что бы я мог в ту минуту натворить, ведь я так давно тебя не видел, и вдруг... Но где же вы могли познакомиться с Дикраном? Может, ты и ему приходишься родственницей? Нет-нет, я видел по взгляду товарища, — а ведь я знал его с детства, хорошо знал, — что ему приглянулась именно ты, а не твоя подружка. Я видел, он все время обращался к тебе, а ты краснела и обращалась к той, что шла между вами. Я больше не мог терпеть, в несколько прыжков пересек рощицу, достиг, дороги, за поворотом и пошел навстречу вам как ни в чем не бывало.
— Ераст! Вот хорошо, что мы тебя встретили, — искренно обрадовался Дикран.
— Да, я вот только что приехал...
Не отводя от тебя, Ача, взгляда, я стоял перед вами, вызывая в тебе смятение и неловкость. Твоя подружка, которой я явно не понравился, взяла тебя под руку. Ох уж эти девичьи хитрости!
— Идем, идем, Ерына, вот оттуда лучше видно, как придут к финишу всадники... Дикран, мы будем возле старой крепости! — обернулась она на ходу, успев обжечь меня презрительным взглядом.
Дикран долго смотрел им вслед.
— Может, я вам помешал? — заговорил я.
— Да нет, что ты, но...
— Что — но?
— Понимаешь, что-то в этой девчонке такое...
— Вот и прекрасно. У вас прекрасная сводня, все будет в лучшем виде.
— Ты думаешь? Ладно, поживем — увидим! — Дикран кивнул мне рассеянно.
«Вот это да, — подумал я тогда про тебя, Ача, — у такой девушки еще и поклонников целый рой».
«Видно, они нашли в ней то же, что и ты, — сказало мое сердце с грустью и нежностью...»

МОЛЧАЛИВАЯ

«... После скачек я не находил себе места, наконец пришел к Масу и сказал:
— Не могу забыть ачандарского вина, что привозила некогда твоя маленькая свояченица. Мас, поедем в Ачандары, не прогонят же там двоих путников, истомившихся от жажды.
— Что это на тебя наехало, — засмеялся Мас, — конечно, нас встретят с приветом, как принято у нас... А правда, давай поедем, должен же я иногда навещать родителей Шаризы.
И Мас принялся собираться в дорогу.
Солнце огромной монетой опустилось в щель моря, когда мы вошли во двор твоих родителей. Ты, хозяйская дочь, встретила нас...
Ничего не мог я прочесть на твоем, Ача, лице, и это впервые. Еще недавно бесхитростная, спокойно-медлительная, ты предстала подобная натянутой струне. Черты лица стали четче, зрелее, определеннее, а глаза гораздо менее доверчивы. Казалось, твой взгляд говорил мне: «Смотришь на меня и тебе кажется, что ты прячешь некую тайну. А я понимаю твою тайну, и, значит, никакой тайны нет. Только повезет ли тебе».
Откуда это в тебе взялась такая сила и проницательность, такое твердое понимание всего? Уж не любовь ли Дикрана сделала тебя такой уверенной в себе? Если так, ноги моей здесь больше не будет. Так говорил я себе, но знал, что никуда не уйду, пока не улажу того, что задумал. Я был в таком состоянии, что есл