Главная » Алфавитный каталог авторов » Т » Капля в море

Нелли Тарба

Капля в море

Нелли Тарба — талантливая абхазская поэтесса, творчество которой отличается романтической окрыленностью, тонким лиризмом. Взволнованны и своеобразны стихи поэтессы о море, неразделимо сливающемся для нее с обликом родной Абхазии; глубокой нежностью дышат стихи о сыне.
«Капля в море» — третья книга Н. Тарбы, вышедшая на русском языке.

Художник Ю. Н. Ростовцев


СОДЕРЖАНИЕ

• «Песней сладкой, словно соловей...» Перевела И. Лиснянская 
• «Когда-то рядышком с тобою...» Перевела И. Лиснянская 
• Семь букв — семь капель... Перевела И. Лиснянская
• Моя деревня. Перевела И. Лиснянская
• Ткварчельский дождь. Перевела И. Лиснянская
• Кама. Перевела И. Лиснянская
• Ровесницы. Перевела И. Лиснянская
• Стихи о сыне, написанные до его рождения. Перевела И. Лиснянская
  
  Гуаша Сатанея и я
  Во сне
  Беспокойство
  Я дарю тебе
  На вершине
  Чего хочет мать?

• Ночь и мой стих. Перевела И. Лиснянская
• Жду, жду... Перевела И. Лиснянская 
• Я смеюсь. Перевела И. Лиснянская
• «Нет, ничто меня не испугает...» Перевела И. Лиснянская 
• Человек моря. Перевела И. Лиснянская
• Никто не хочет смерти. Перевела И. Лиснянская 
• Двое на берегу. Перевела И. Лиснянская
• Скрывалось солнце. Перевела И. Лиснянская 
• Последнее яблоко. Перевела И. Лиснянская
• «Маленькая девочка...» Перевела И. Лиснянская
• Гитара. Перевела И. Лиснянская
• Мельница № 4. Перевела И. Лиснянская 
• На могиле героя. Перевела И. Лиснянская
• Абхазец и море. Перевела И. Лиснянская
• Афонский монастырь. Перевела И. Лиснянская
• Всегда со мной. Перевела И. Лиснянская
• Стих и море. Перевела И. Лиснянская
• Твоя любовь. Перевела Р. Казакова
• Хозяин. Перевела Р. Казакова
• «Смела я...» Перевела Р. Казакова
• Диоскуриада. Перевела Р. Казакова
• Мое село, моя отрада. Перевела Р. Казакова
• Здравствуй, степь. Перевела И. Лиснянская

* * *

Песней сладкой,
словно соловей,
разве не желаю вас
развлечь я?
Разве жажды нет
в душе моей
удивить вас
длинной умной речью?

Чтоб блаженно
вы внимали мне
иль часами
мудрость постигали
и, ее постигнув
не вполне,
все ж меня
за речи уважали.

Кто прослыть
не хочет соловьем,
преуспеть
на поприще высоком,
чудо отыскать
в себе самом.
стать в своем отечестве
пророком?

Только почему-то
иногда,—
нет, не иногда,
а очень часто,—
чувствую без всякого стыда,
что иного
хочется мне счастья.

Говорить,
как люди говорят,
просто так,
как говорят в народе,
без особых трелей
и цитат
о любви, о хлебе,
о погоде...

Говорить
без пены на устах,
говорить
неторопливо, сидя,
о своих успехах
и делах,
о своей беде
или обиде,
чтобы стих — стихом
и речью — речь,
чтобы жизнь
стояла за словами,—
пусть не поразить
и не развлечь,
но предельно понятой
быть вами.


* * *

Когда-то
рядышком с тобою
мечталось мне,
писалось мне.
Не находила я покоя
со строчками наедине.

Они рождались
прямо в поле,
текли,
как чайные листы
в мои ладони,
а тем боле,
что рядом находилась ты.

О мама,
ласковая мама,
как берегла ты
каждый стих,
как ты словам моим внимала
и как ты освещала их!


* * *

В тебе в одной —
была вся сила,
ведь каждая моя строка
была
как капля молока,
которым ты меня вскормила.
 
Но ты
не ведала о том.
Срывая чайные листочки,
склонялась
над моим листом:
откуда дар такой у дочки?

Но вот уж нет тебя в живых,
и я гляжу
померкшим взглядом,
но молоко твое —
мой стих
течет
и шепчет:
«Нет! Ты — рядом!»


СЕМЬ БУКВ — СЕМЬ КАПЕЛЬ...

Были у меня
такие времена,
легкие,
как с трав высоких семена.
Легкая пора — легкие заботы.
У подножий гор я искала что-то.
Что-то я искала,
что-то находила,
то цветы, то ягоды
маме приносила.
Я искала их,
а они — меня.
Что еще находят среди бела дня?

Были у меня
такие времена,
быстрые и звонкие,
словно стремена.
Играла я в прыгалки,
скакала по дороге,
щекотал мне щиколотки
пыльный подорожник.


* * *

Гонялась я за бабочкой,
а она — за мной.
Давно исчез,
как бабочка,
мой детский след шальной.

Детский след мой канул,
и вместо него
семь букв вижу —
семь капель —
и больше ничего.
Всего семь букв —
искание,
всего семь букв —
находка.
И давней этой мании
я подчиняюсь кротко.
Верна простому бремени,
как иголке нить,
хоть все трудней со временем
искать и находить.


МОЯ ДЕРЕВНЯ

На северном краю моей деревни —
горы неприступною стеной,
и ледники поблескивают древние
зеркальною своей голубизной.
Моя деревня —
это волны чая,
зеленый и ступенчатый простор.
Здесь чайные ряды
берут начало
у самого начала
синих гор.
Плантация,
над ней бессилен ветер,
она
словно застывшая река,
и каждое здесь дерево
как веер,
густая тень — прохладней родника.
Здесь солнце пахнет чаем золотистым,
весельем,
разгоняющим печаль.


* * *

Здесь руки девичьи —
как руки пианисток;
плантация —
зеленый их рояль.
Вот это все и есть
моя деревня.
Вся горковатость чайная и сласть —
единое
в любви моей дочерней.
Моя деревня!
Здесь я родилась.
И здесь,
между ущельями сверкая,
на выдумки полезные хитра,
любимая моя,
моя седая,
достойно к морю движется Хипста.
Единственная дочь моей деревни,
она — средь ночи — ясный день в окне,
и сила ее —
молодость деревни
и все,
что предстоит изведать мне.
О нет,
я не прикрашиваю краски!
Моя деревня
у любых ворот
вас встретит хлебом-солью
по-абхазски —
букет из чайных листьев поднесет.

Здесь чашек
не наполнят чаем жидким,
в моей деревне чай
пьяней вина.
В ней жизнь всегда кипит
во имя жизни.
Моя  деревня! 
Здесь я рождена.


ТКВАРЧЕЛЬСКИЙ ДОЖДЬ

Дождь дождь, дождь — песня без слов
стучит по вершинам горным,
стучит по черным крышам домов,
как будто по клавишам черным.

Такого не видела синяя Бзыбь...
А дождь продолжает литься,
и небо похоже на черную зыбь
или на жатый ситец.

Такого дождя
не видела я
ни в Гаграх
и ни в Сухуми.
В Ткварчели каждая капля дождя —
минута моих раздумий.

И нету предела раздумьям моим,—
стоит дождевая завеса.

Сквозь дождь
тяжело пробивается дым,
рождаемый в трубах ГРЭСа.

Покрашены черным
все крыши подряд,
и стены
и листья даже.
Ткварчели!
Ткварчели углем богат
и, стало быть, копотью также.

На Бзыбь не похожа Галидзга,
она черна, как ткварчельский уголь,
идет, как буйвол, ее волна,
а дождь не идет на убыль,
сквозь копоть идет, оставляя след
черный, как в шахтах щели,
и каждая крыша здесь — документ
о том, что Ткварчели — Ткварчели.

Неважно, приезжий ты или гость,
но поневоле скоро
в гулкий и черный ткварчельский дождь
станешь похож на шахтера.

Прекрасен Ткварчели, умытый дождем!
Но, женщины из Ткварчели,
как управляетесь вы с бельем,
со стиркой трижды в неделю?

От вас я не слышала до сих пор
ни жалобы и ни вздоха,
но в долгу перед вами
все женщины гор
и, может, сама эпоха.

А дождь хлопотать продолжает: лить,
по крышам усердно хлопать.
Решил, о Ткварчели,
с тебя он смыть
всю пыль от угля и копоть.
Дождь, дождь затеял дела —
наивен он в самом деле!
Ведь если отмоет тебя добела,
какой же тогда ты Ткварчели?!


KAMA

В старину в селе моем
имена меняли.

Девушка шла в новый дом
замуж ее брали.
Шла она красивая,
как солнечный рассвет,
шла она стыдливая,
как персиковый цвет.
Шла она,
и вместе с ней
в новый дом шло имя,
имя,
в день рожденья ей
данное родными.
Такое же прекрасное,
как она сама,
такое же ясное,
как она сама,
такое же гордое,
как она сама,
женское имя,
такое же доброе
как она сама,
такое же чистое,
как рассвет и персик.
И долго-долго слышалась
свадебная песня.

Но только умолкала
свадебная песня
и птицей улетала
в голубую даль,
как тут же отнимала
имя у невесты,
с собою забирала,
как свадебную шаль,
имя ее прежнее,
имя ее нежное...

Звали прежде Камой
или, скажем, Шамой,—
сразу становилась
Мадиной
иль Шазиной.
И хвалилось имя то
новое
упрямо
в новом ее доме
новою родней.
— Вот какое имя
стало у невестки! —
хвасталась нередко
мужняя родня.

— Вот как мы назвали
милую невестку! —
хвасталась соседке
свекруха у плетня.
Всем то имя
нравилось,
всеми оно славилось.
Только, может, Каме
было не по нраву,
но сказать об этом
не имела права.

В то имя
наряжалась
от туфель до гребенок,
ах, имя то
цеплялось,
как за подол ребенок,—
то требовало пищи,
то требовало смеха,
то требовало жизни,
а то —
совсем немногого.
Но вдруг,
как будто эхо
девичества далекого,
в деревне, по соседству,
из-за калитки детства
вдруг раздавалось:
Кама!
Куда идешь ты, Кама?
О чем поешь ты, Кама?
И что несешь ты, Кама?

И вот бежит,
бежит она,
нет, не бежит —
летит она
со стаей
выросших детей
навстречу юности своей.
С дочками-невестами
наперегонки
летит она
в прелестные,
в минувшие деньки.

А там —
все та же песня,
что имена меняла...
все та же,
та же песня...
И женщина рожала
детей
на радость дому,
что был и прав
и счастлив
и к имени былому
не проявлял участья.
Она детей рожала,
ну, а сама седела,
без всяких слез и жалоб
на седину глядела.

Но не была
уж так бедна
ей выпавшая доля!
О, не была она
одна,—
был кто-то в этом доме,
который
в брачной амхаре* 
на бледно-розовой заре
иль в полнолунье спелое
седую голову ее,
как будто розу белую,
к груди любовно прижимал
и тихо гладил
и шептал:
Кама,
Кама, миленькая моя,
Кама,
Кама, маленькая моя!..

---------------
* Амхара — брачный домик

 
РОВЕСНИЦЫ

Собираю я
листочки чайные.
Память
словно ветер за спиной...
Все мои отчаянья
и чаянья
связаны, плантация,
с тобой!
Я была девчонкой
в ярком платьице,
да и ты тогда
была мала.
Ты росла со мной,
моя плантация,
от земли
лишь на ладонь была.
О тебе пеклись тогда
все взрослые,
словно о ребенке
о грудном.
Ну а я
тащила куклу с косами,—
мы с тобою
строили ей дом.
Прикрывала куклу ты
побегами...
Всем была работа,
мне — игра.
Каждый лист
для взрослых был победою.
Миновала
детская пора...
О, как мы с тобою вместе выросли!
Детство
только в памяти моей.
Сколько мы ветров
с тобою вынесли,
сколько светлых
выпили дождей!
Наше детство —
лишь воспоминание
нежное,
как чайные листы.
Не плохое было воспитание,
если так вот
вымахала ты!
Ты полна и щедрости
и сытости,
обещанья
завтрашнего дня.
На одну ладонь
еще бы вырасти —
и догонишь ростом ты меня.
Каждый лист
в глазах у сборщиц светится,
и мои глаза —
твой чайный цвет.
Нам расти и впредь,
моя ровесница,
ведь для нас с тобой —
предела нет...


СТИХИ О СЫНЕ, НАПИСАННЫЕ ДО ЕГО РОЖДЕНИЯ

ГУАША САТАНЕЯ И Я*

Сатанея, Сатанея,
Гуаша Сатанея!
Говорила ль я тебе
про свои страдания?
И про то, что у меня
нету ночи, нету дня,
нету сна и нет покоя?
Слышала ли ты такое?
Знаю, может быть, вполне,
светлым днем иль ночью черной
позавидовать и мне
кто-то может безусловно.
Может, так и есть оно...
Жизнь мне столько благ дарила,
о которых тебе было
даже думать не дано.
Нет душе моей предела,—
есть стихи в моей судьбе,
но при этом, что поделать,
я завидую тебе!
Может, думаешь, красою
зависть вызвала во мне,
брежу, думаешь, косою,
каждою твоей косою
наяву я и во сне?
О конечно, это радость —
обладать хотя б лучом
красоты твоей!
Но зависть
тут, Гуаша, ни при чем!
...Волос вьющийся и тонкий —
косы по спине текут.
Половину б мне!
Да только
зависть ни при чем и тут.
Сотого ждала ты сына!**
Первого я жду сейчас.
Вот где зависти причина,
вот что связывает нас.
Девяносто девять детей
ты родила,
и всем ты пищу дала
и воспитание,
и с тем же трепетом
сотого ты ждала,
как первого жду я сегодня,
о Сатанея!
Ты — материнства богиня,
раба доброты,
ты — чудо-женщина,
ты — героиня-женщина,
вещее произведенье природы ты,
хоть не владела магией
слова вещего.
Эх, если б мне быть похожею на тебя,
сколько было б вокруг
перемен разительных,—
статных и храбрых детей
нарожала бы я
и провожала бы их
из ворот родительских
в мир!
Одному б поручила я
речь свою,
другому бы я поручила
мудрость молчания,
и каждому бы вручила я
честь свою,
и явные думы свои,
и тайные чаянья,
и они прозвучали б
сильнее стократ,
и открылись бы дали
светлее стократ.
О если бы я на тебя
похожею быть могла,
детям своим
вручила бы песни и знания,
как редкая мать в историю бы вошла,
как знаменем целого эпоса ты была,
так стала бы я
для целого рода знаменем.
Эх бы, владеть мне
магической силой твоей!
Гуаша, услышь меня
и одари своей магией!
Я б еще больше, чем ты,
удивляла людей,—
ведь обладаю пером я
и писчей бумагою!
Словом магическим
я бы сумела помочь,
я бы нашла это слово,
высокое,
сильное,
чтоб у желающих дочери —
появилась бы дочь,
и появился бы сын
у желающих сына,
и чтоб все женщины
были такими, как ты,
и чтоб рожала по сотне детей
каждая женщина.
Желанья мои драгоценны и очень просты,
как камушки горной реки
и капельки жемчуга.
Гуаша Сатанея,
Сатанея, сколько раз
прошу твоего я дара
и вслух и мысленно!
Тогда бы никто не говорил о нас,
как о семье малочисленной!
О, как бы тогда
я возвысила наши дела,
о, как бы тогда
я прославила б наше отечество!
Рожая детей
и владея пером,
я б вошла
прочнее, чем ты, в историю человечества.
Я слово пророческое
изрекла б наконец,
сказала бы миру
такое стихотворение:
«О люди,
пускай не грозит вам нартов конец!***
О люди,
пусть вечно вам нартово будет рождение!»


ВО СНЕ

Ты снился мне, но и во сне
ты не давал покоя мне.
О как меня ты удивлял!
Мне сон по-разному являл
тебя — то утренней звездой,
то ярким солнцем в час дневной.

И я бежала за тобой,
как за счастливою судьбой,
тебя ловила, как лучи
или как звездный свет в ночи,
а ты все время ускользал.
О, как меня ты удивлял!
И я молилась за тебя,
и я шептала про себя:
пусть не крадет тебя рассвет —
и днем дари мне звездный свет,
будь солнцем, освещая путь
дневной. И ночью солнцем будь!

Ты снился мне, но и во сне
ты не давал покоя мне.
О, как меня ты удивлял!
Сон на ладони мои клал
тебя — то в облике цветка
пушистого, как облака,
то на ладонях у меня
лежал ты, как комок огня,
то нежный, словно свежий сыр,
то круглый и большой, как мир.

Ты на ладонях у меня
лежал, и трепетала я,
не знала, что тебе сказать,
не знала, как тебя держать.
Во сне с тобой наедине
светло и страшно было мне.

Я насмотреться не могла,
но и смотреть я не могла
подолгу, чтоб не сглазить вдруг.
Не доверяла силе рук
своих, что нянчили тебя,
рукам не доверяла я,
не доверяла ничему.
И даже сердцу своему
тебя доверить не могла,
хоть я под ним тебя несла,
и ни земле, ни небесам,
ни даже собственным глазам.
Ах, не могла я насмотреться!
Не знала я, куда мне деться
от счастья, что цвело во мне,
как солнце в ясной вышине.
Не верилось, что это ты —
плод моей плоти и мечты,
абхазца долгожданный сын
и полновластный властелин
всей жизни будущей моей,
хозяин всех грядущих дней.
Ты снился мне, но и во сне
ты не давал покоя мне.


БЕСПОКОЙСТВО

Я вышла из себя, я сделалась волной,
я вышла, как река из берегов весной.
Кто замечал за мной такое свойство,
чтобы свое я выдавала беспокойство?

Годится ль человек, которого хочу,
которому земля и небо по плечу?
Растут мои волненья и надежды,
расходятся по швам мои одежды.

Ты станешь ли лучом в моих родных краях,
ты станешь родником в моих родных горах
и каплею во всенародном море
и колосом на золотом просторе?

Ты скажешь ли мне голосом родимых рек,
что в мир еще один явился Человек?
Ты оседлаешь ли умело Ариш-ли****
чтоб облететь все стороны земли?

Услышу ль в твоей речи речь народа
и скажется ль в тебе его природа —
его горячность, непреклонность, стать?
Ты, может, сразу скажешь мне, кем хочешь стать?

Прости меня, мое грядущее дитя,
что любопытна так и требовательна я.

Простите, люди, мне мою нескромность,
но не могу уже я скрыть огромность
своих надежд, ведь я так долго жду,
так долго к своей радости иду!

О, ты родись, мой мальчик, поскорей,
и все уладится! Прижмись к груди моей! 
И я пойму, прижав тебя к груди,
что все мои терзанья позади.


Я ДАРЮ ТЕБЕ

Чем обрадовать тебя, что мне подарить
что мне подарить тебе, не знаю.
Я в богатстве не привыкла жить,
путь к богатству и тебе я преграждаю!

Чем обрадовать тебя мне, наконец?
Может, тебе выстроить зеркальный,
как у нартов некогда, дворец,
чтобы виден был из дали дальней?

Может, для тебя бзоу-коня*****
вырастить, пасти в открытом поле,
чтобы ты умчаться от меня
в час любой на том коне был волен?

Что мне подарить тебе, любя?
Может быть, стопарусное судно?
Иль найти заране для тебя
девушку прекрасную, как Гунда?******

Может, тебе крепость возвести,
что устойчивей стены абхазской,
иль планету с твоим именем найти,
на которой не житье, а сказка?

Что придумать мне для счастья твоего,
чем тебя обрадовать, не знаю.
Нет, заране не готовлю ничего!
Путь к готовому тебе я преграждаю!

Что могу тебе я дать — тебе я дам!
Родину я дам тебе навеки,
Человека из тебя создам,
чтобы мир узнал
о новом Человеке!


НА ВЕРШИНЕ

Сумею, сумею, смогу
сегодня без всякого страха
взойти на вершину Ерцаху*******
и, стоя на ярком снегу
и глядя в огромную синь,
сказать необъятному миру:
Ликуй! У меня будет сын!
Быть в доме великому пиру!
И все, что в душе и в дому,
все, что моим сердцем воспето,
все песни отдам я тому,
кто первым услышит об этом.
Дождусь этой радости я —
извечного миротворенья.
Да здравствует ноша моя —
мое вековое терпенье!
Я жду эту радость века.

Призыву природы я внемлю
с тех пор, как впервые нога
Адама ступила на землю.
С тех пор,
с тех столетий и лет,
когда материнская сила
впервые явилась на свет,
я жду появления сына.
Я жду его с Первых времен
и с Первого сердцебиенья!
Хоть в муках рождается он,
дождусь я его появленья!


ЧЕГО ХОЧЕТ МАТЬ?

Чего хочет мать от детей своих?
Она немногого хочет от них.
Ей —
лишь бы счастливы были они,
чтоб их миновали тревожные дни.
Ей — лишь бы
большой немеркнущий свет
и чуточку счастья на старости лет,
внимательность дочери,
ласковость сына.
Дочерние слезы
и мужество сына —
в день кончины...

---------------------
* Сатанея Гуаша — героиня Нартского эпоса
** Сотый сын Сатаней — Сасрыква.
*** Со смертью Сасрыквы кончается род нартов.
**** Ариш-ли — сказочный абхазский конь.
***** Конь Сасрыквы.
****** Дочь Сатаней.
******* Ерцаху — самая высокая гора в Абхазии.



НОЧЬ И МОЙ СТИХ

Кругом глубокая тишина —
ни звука,
ни огонька.
Ночь слепа в объятиях сна,
но мне не уснуть никак.

Окно баюкающе-черно,
но что-то мне трудно дышать,—
передо мной,
как дневное окно,
белеет моя тетрадь

и просит себя заполнить листвой,
прохожими
и дождем.
И рифма капелькою густой
дрожит на пере моем.

Все тишине уступил соловей —
он ради ночи стих.
И только мой стих
хозяином в ней,
мой неуступчивый стих.


ЖДУ, ЖДУ.

Все жду тебя.
А ночь в окне
черней моей косы.
И сердце в этот час во мне
превращено в часы.

Смотрю,
как в пропасть,
как в провал,
в оконное стекло.
Эх, милый,
где же ты пропал?!
Уже полночи прошло!

Когда-нибудь меня одну
ты ночью оставлял?
И жмусь я к черному окну:
так где же ты пропал?

Так как же вдруг
твоя любовь
доверила меня
вот этой полночи без снов,
без одного огня?!


Я СМЕЮСЬ

Встретишься сегодня — я смеюсь.
Встретишь меня завтра— я смеюсь.
Если в сердце радость, я смеюсь,
и смеюсь,
когда на сердце грусть.

Мне самой не нравится мой нрав,
только, видно,
знаю лучше всех,
что целебней всех
целебных трав
для людей их собственный же смех.

Может, не в своем она уме? —
на меня при встрече смотришь ты.
Где тебе понять,
что смех во мне —
лишь противовес моей беды.

Если я свой смех утрачу вдруг,
появлюсь с лицом серьезным я,
то тогда представ