Константин Гердов
Бараки и юрты
(Гагринского послевоенного гетто)
Эпос в рассказах и эссе
Гагры – Москва, 2003–2011 гг.
«Мы – близкие люди. Мы дети предместий.
И ты говоришь мне сквозь гром:
«Мы вместе родились, мы выросли вместе
И вместе, наверно, умрем…»
Но враг не сдается, но пуля не дремлет,
Строчит пулемет, как швея.
И ты покачнулась, и тихо на землю
Упала кожанка твоя.
Маруся, Маруся, зеленые очи.
Родная сибирская кровь.
Как вспомню, так вздрогну –
Так память грохочет
Огнем партизанских боев.
Иосиф Уткин, двадцатые годы XX века
«Я помню тех лет пустыри,
Где песня нашей юности спета…»
(Из юношески-нищенского фольклора, бедного на быт, но богатого на содержание)
БАРАКИ И ЮРТЫ
(Гагринского послевоенного гетто)
Из октября, из собирания бутылок на берегу моря – в ясный денек.
Из старой знакомой, из старой жительницы новогагринских возлеморских, возлеболотных бараков.
Из бараков, пробитых досками изношенными, рубероидом.
Из почти шестидесятилетней давности, когда еще пребывала молодость вербованных. Вербованные – из глаз старожил, из глаз местных жителей – те, кто приехал в Гагры после Великой Отечественной войны – на строительство курорта на берегу Черного моря.
Старая знакомая грека Костакиса Костаниди – бедствует. Получает нищенскую абхазскую пенсию. В России – так близко лежащей – пенсия минимальная – тысяча рублей. В Абхазии шестьдесят рублей в месяц.
Вот и побирается старая рабочая всех строек курортных Гагра – по свалкам, по отдыхающим, по пляжам, по выброшенным богачами продуктам, по выброшенным, недоеденным богачами кукурузным початкам.
За спиной – мешок с пустыми бутылками.
А женщине – восемьдесят лет.
Лицо конопатое, в оспинках. Но телом крепкая. Поджарая от вечных ветров, вечных сквозняков, от поисков рыбешки мелкой, выброшенной на берег.
Идти на берег в поисках рыбы, оброненной рыбаками. То и дело нагибаться, когда на песке, на гальке нет рыбы.
Костакис тоже конопатый, горбатый, тоже нищий, тоже с абхазской пенсией в шестьдесят рублей в месяц. Тоже в поисках жилья, в поисках пропитания.
– что ты делаешь, бабушка? – Хотя самому за шестьдесят. Но надо же самому моложавиться. – Все время пригибаешься, что-то в море бросаешь..
– А я медузы спасаю. Рыбаки тащат сети из моря, гребут все подряд. Водоросли, медуз, мелочь всякую. И оставляют медузу умирать в несвойственной ей среде. А медуза тоже живая. Вот и подбираю с берега, вбрасываю в волну. Пусть живет. И мне от Бога будет почтение: живое от смерти спасаю. Перед Богом все равны. Всякие дышащие, двигающиеся существа мироздания, миропорядка.
– Я помню из конца сороковых годов. Я еще пацан семилетний, шестилетний. Да и сейчас – пацан относительно вечности, касательно ума Пушкина, Лермонтова.. И уже из древности – по Гаграм, по слободке, по рыбацкому причалу, по базару вблизи Старорыбацкого дома, в котором сосредотачивается до тридцати семейств рыбаков – слухи, быстропролетающий шепот, вскрик: «Вербованных привезли!.. Вербованные приехали!.. Вербованных привезли строить курортные Гагры, привезли строить Набережную бетонную – от прибоев, строить санатории, строить мясокомбинат на берегу моря, вблизи Гнилушки. Гнилушка – место отдыха для перелетающих птиц..». Вы – из тех вербованных..
Как вы сюда попали? Из каких краев вас привезли в конце сороковых годов двадцатого века? Вы же из тех русских работяг, которые строили Гагры курортные. Вы – фундамент города.
Из ваших же ладоней поднялась эта птица.
Всю жизнь – тяжелая физическая работа – непосильная часто для женщин, для девушек, совсем молодушек. Как жаль, что остались массой неоцененной, без благодарностей от Гагр курортных.
Гумус, удобрения для следующих поколений, как впрочем и весь род людской. Но весь металл, весь цемент, весь железобетон – в Вас. Вы – корень. Вы – звезды..
– Шла Великая Отечественная война. Мы – еще дети, подростки, малолетки из Орловской, Курской области, Белгородской, Тульской… Враг-немец наступает. Нас могут взять в плен, послать рабами в Германию.
И чтобы спасти нас – сажают в вагоны – и везут подальше от линии фронта. Ближе к югу.
Нас, молодое поколение, несовершеннолетнее спасают от немца-фашиста, от будущих концентрационных лагерей..
И там, в России, на Родине, где наш эшелон останавливается – нас сгружают вблизи поселков, вблизи колхозов – и мы работаем то по уборке хлеба, то на уборке овощей, то на коротких стройках – какие могут быть во время войны. Например, разбитый мост восстановить..
В этих движениях по эшелонам – проходит несколько лет..
Война кончается, и нас, возмужавшую молодежь, гонят, посылают на восстановление курорта, в основном на бетонные работы, на зимние, осенние ветра, на красоту этих мест, на завывание шакалов из ущелий, на морскую гладь, на шиповник, на олеандры, на старинные крепостные стены, на новых для нас людей – кавказцев.
Еще нет вокзала вблизи Гнилушки. Мы его построим через десять лет.
Останавливается наш эшелон возле старинного госпиталя Принцевского, огромного здания на горе, на холме с башенками-телескопами по углам..
Сгружаемся.
Наш бедный нищенский скарб – походный, на скорую руку. Рюкзаки. Деревянные чемоданчики, кошелки.
Целый эшелон.
Тринадцать вагонов все переполнены.
Как всегда страшат новые места и тревожат. И уже установившийся привкус странствий. И здесь из солнечного места – для нас первозданного, с отбросом левкоев на сердце, на легкие, на глаза, на наши ранние морщины – от ветров, от зараз, собранных от многолетних скитаний по вокзалам – случается от Гагр Новых событие.
От Гагринского Павильона – вблизи Принцевского в древности госпиталя – откуда только и останавливались в те годы поезда – пассажирские, товарные – отрезало ногу у отдыхающего. Он возвращался из отпуска, вышел на Павильон – купить продуктов для будущей дороги.
У поезда была очень короткая остановка среди пышных цветов, среди розарий.
По всей Абхазии тогда – сороковые годы двадцатого века – шла сплошная железнодорожная узкоколейка.
Поэтому по всей Абхазии поезда спешили как на пожар, как на сплошное внезапное наводнение..
Поэтому на всех станциях – остановки короткие..
Но именно этот несчастный случай теплейшей сентябрьской осенью так взволновал все власти города – что было вынесено постановление – пассажирские поезда в Гаграх с этих пор будут останавливаться у Болот Гнилушки – у широкого моста, у широкого сквозняка – откуда можно на три сотни метров проложить несколько железнодорожных путей, где могли бы отстаиваться поезда хотя бы для прощаний, для ожидания.
Как раз за спиной Болот Гнилушки потом разместится и будет построен вокзал..
И вот мы выходим из эшелона для вербованных. К нам еще присоединяются девчата, ребята из Молдавии, из Украины, из Белоруссии. Гагры объявляются Всесоюзной ударной стройкой.
Конечно, не равной ДнепроГЭСу, но очень оживленной.
Гагры, конечно, не готовы к такому наплыву рабочих, рабочего трудящегося класса. Энергичного, наполненного перспективным будущим из умной советской пропаганды..
Нас размещают по частному сектору, по общежитиям, по палаткам вблизи новогагринских болот – в недавнем прошлом рассадникам малярии, тропической лихорадки, унесшей так много жизней в совсем еще недавнем прошлом.
Мы растягиваем большие палатки. Обустраиваемся. В этих палатках – огромные печки-буржуйки многомощные, чтобы обогреться, чтобы сварить себе обед. Близкоморские палатки – вблизи моря иногда оказываются в запоздалом – раннеутреннем, поздненочном шторме – и наши кровати – в морской воде, в соли.
А на улице дождь, холод, мороз.
Такая веселая вербовочная молодость.
Это только потом при помощи композитора Пахмутовой воспоют строящуюся Сибирь, строящийся Дальний Восток, строящийся БАМ: «ТАК УЖ ВЫШЛО, ЧТО НАША СУДЬБА // НАПРОКАТ ИЗ ПАЛАТОК ВЗЯТА. // С НАС УЖЕ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПИШУТ ПОРТРЕТ. // ТОЛЬКО ЭТО, ДРУЗЬЯ, СУЕТА. // СУЕТА, СУЕТА. НО НЕ ВСЯ ЕЩЕ ЖИЗНЬ ПРОЖИТА! // НАМ ЕЩЕ ГОВОРЯТ, ЧТО ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ. // ТОЛЬКО ЮНОСТЬ НЕЛЬЗЯ ПОВТОРИТЬ..». Огромные движущиеся людские массы на узком пространстве вдоль моря, вдоль Гагринского Принцевского парка.
Гагры надо превратить в индустрию курорта для всего СССР. ..Местная молодежь, приезжая молодежь. Выяснение отношений. Борьба на мальчишеское первенство. Драки. Поножовщина.
Истекающие от крови руки, тела. Внезапно вспыхнувшая любовь.
Дети – в этих палатках, бараках прямо на голом холодном песку. Нищенские кровоподтеки на туберкулез, на пробитые почки.
Бараки – еще старинные в глубине Жоэкварского ущелья, – узкого как скорчившегося вепря, скорчившаяся змея, как расставленный панцирь кобры большеголовой. Особенно при очках как в линзе, когда начинается солнечный день из-за ущелья, из-за горы. Из-под профиля медведя.
Проснешься в дождливый день, посмотришь на скалы, а отовсюду – медвежий глаз. Даже страшно идти по темноте, по гнету.
В Новых Гаграх, на широкой полосе равнины – большой лагерь для заключенных. Чуть отодвинуто болото прямо на окраине Гагр, чуть за свалкой, за домом рыбака Свешникова, за оградой колючек, за стрельбищами гагринских пограничников.
Пограничники ходили за бараки, за зону, за юрты – стрелять по мишеням.
Широкая полоса песка – и можно пробивать вдоль огромного сосредоточения камыша, как отдельного неиспользованного государства. В котором тоже – в противовес Жоэкварскому ущелью – водились и медведи, и дикие кабаны, и волки, и барсуки, и различная водоплавающая птица. Раздолье для глаз и влажно одновременно.
Огромное полотно для Гагр сороковых, пятидесятых годов – прямо вблизи моря лагерь для советских заключенных.
Здесь сидят не убийцы, а проштрафившиеся более мелко, не так кроваво. Спекулянты, проштрафившиеся бухгалтеры, воришки разных мастей – от «щипачей» до «медвежатников» – тех, кто по сейфам, по банкам.
Огромное пространство как крупная воинская часть – при бассейнах под небом, при клубе огромном, при пекарне, при магазине.
Бараки высокие, низкие, – для разного контингента лишенных воли лиц.
Слесари, токари, укравшие неудачно доски, железки водопроводные трубы. Юрты – для проживания заключенных – низкие потолки, маленькие оконца.
И туалеты огромные вблизи моря. Как раз экскременты – для разбушевавшегося моря, для штормов.
И пляжи еще безлюдные – многометровые из песка – промываются, прочищены для площадок, для новых людских надобностей.
И прямо к морю – бетонные этажи, бетонные спуски – для прорези пищевых отходов.
Огромное количество заключенных, солдат, офицеров.
И оставшиеся разного рода каши, борщи, кисели – плывут по этим бетонным стенам, проходам – в сторону моря, в сторону волны.
И такой запах от этих каш – негодных к людскому употреблению! Каш гречневых, пшенных, перловых.
И бегут к этим ямам, к этим бетонным надолбам многочисленные женщины-рыбачки с пустыми ведрами, которые тут же наполняются.
И быстро. Бегом, бегом – для сваливания отменной пищи для скота, для свиней в рыбацком поселке, в рыбацком огромном пространстве, ютящемся рядом.
Огромный рыбацкий дом – одноэтажный – на тридцать семейств. И к нему, к этому дому, сараи, уголки, подсобные помещения.
Окружены кипарисами, олеандрами, пробковыми деревьями.
Пробковый дуб – для рыбацких сетей, для поплавков. Целая индустрия города-курорта только нарождавшаяся. Баркасы, сети. Ими завалены моря, широкие полосы песка, гальки.
И рыбаки – как крупный дождь – по всем пространствам Гагринского залива, пролива, Гагринской акватории моря.
Рядом с рыбацким домом живут – еще до высылки в конце сороковых годов – персы-лудильщики, персы-кузнецы, персы-колодцекопатели.
Еще же нет водопровода, и везде понатыканы, пробиты, продеты сквозь поверхность земли – колодцы, белеющие под известь, как амбразуры. Рядом с рыбацким домом – три больших барака – каждый метров на сто в длину и пятьдесят в ширину. Это совсем рядом с лагерем для заключенных.
И в этих трех бараках живем мы, вербованные, приплывшие, приехавшие из России.
Множество молодежи, множество веселья, множество работы.
И в каждой комнате по керогазу, по керосинке, по печке железной, чугунной. И свет от ветров то гаснет, то накален вполсилы.
И все искрит, распадается на звенья, на осколки приюта, соблазна, частых драк, скандалов, – как и во всех переполненных людских свалках, болотах, пролетающих речек, пробивающих годов, голов, легких, сердец.
И в один из дней ясных, солнечных – из Старых Гагр, где мы работаем на бетоне, на здании санаторном, строящемся, высокоэтажном – видим как-то дым валит из Новых Гагр, из семикилометровой дистанции.
Видим, как прогулочный катер большой причаливает к берегу. Из него выносятся шланги – и тушат прямо из моря морской водой чьи-то дома, чьи-то пристанища, чьи-то клети.
И не подозреваем, что это горит все наше имущество, наш барак. Горят все наши документы, все наши свидетельства о рождении, все наши паспорта.
Приходим вечером домой, а дома нет, нет наших бараков, нет нашего скарба.
И остаемся на голой земле, абсолютно раздетые, разутые. Начинаются свистопляски под ветрами, под дождями, под склепами. Живем с этих пор – где попало. У знакомых, по приютам, при скоплении людском на одном квадратном метре.
В скором времени лагерь для заключенных расформировывается.
Увозится в другие края, где нет отдыхающих, где нет показухи для ложного благоденствия.
Как же – курорт! Все должно быть профильтровано, проглажено, провыверено на конские, людские, свинские, волчьи, коровьи, кроличьи живовыводящие органы, на живовыводящие цыганские яйцы и глаза.
Цыганские, русские, греческие, персиянские, армянские, абхазские, грузинские яйцы, глаза и костры.
Некоторое время на местах для заключенных живут военные – тоже строители.
Уже можно в этой воинской части – местным жителям – по вечерам, лежа на песке, под открытым небом – смотреть кинофильмы – проецированы на простынь, подвешенную на акации.
Потом исчезают и воинские части – подальше от курортных показушных глаз – безъяичных, кастрированных, проглаженных на мякоть, на мягкость бархата, на проглаженность, на ворс, на пружинистость пальцев.
И огромный лагерь, огромная цитадель индустрии зонной, подковерной, несвободной на перемещения начинает растаскиваться, перемещаться на частные дома, на частный сектор, на одноэтажные халупы, берлоги, бунгало.
И нас, вербованных уже пожизненно, на десятилетия с этим прозвищем – переселяют, направляют, развозят по этим начинающим разваливаться казармам, баракам, по этим зомби-жилищам.
Зомби от старости, от рубероида, но крепких и выносливых на уют, на тепло, на раннюю, но быстро проходящую в неимоверных трудах – молодость.
Мы, в основном, женщины, девушки, прибывшие на стройку города Гагры, в воинских давно истлевших вагонах – работали на бетоне, на бетонных площадках, на арматуре, на фундаменте под дождями, под холодами, под сквозняками, под вечно невысыхающими позвоночниками, скелетами, костями, ногами, прихватывающими на склероз, на недосып, на простуды, на радикулит, на неудавшиеся короткие связи среди неудобств, нищеты, залежи, пролежней.
Этот самый рабочий бесправный класс – девчоночий, мальчишеский, протуберкулезненный – всегда внизу, подстилки, фундамент для сызнова нарождающейся буржуазии зажиточной, высокопоставленной, приблатненной на воровство из очень высокого государственного, проправительственного уровня.
И уже из тех лет – послевоенных, после Великой Отечественной войны – и начались эти «ножницы» положения и каст, и рас, которые мы пронесли через всю жизнь. И национализм, и нацизм, и фашизм, вполне даже эсэсовский, хотя война с Гитлером давно прошла.
До сих пор живем в этих плодах, до сих пор собираем бутылки от новых живородящих котят – выкормышах, располневших от заразы, от высокой династии, дистанции, от высокой фамилии, от расплодившихся метастаз раковых, отфиолетовавших от гниения, располневших от желтизны.
От здания с красной железной крышей, от фронтонов, от решетчатой стены, прозрачной на сквозняки, на холода, на измороси, но пробеленная рьяно.
От пальм древних, от закатов, от синевы, от оранжевого фонаря, когда просвещать вены, сердце, реку.
Кровати, палаты, пищеблоки, лаборатории, кабинеты врача, морозилка, где отстаивались трупы раненых в былом солдат, офицеров.
Держать рядом формалин в большом количестве. В сосудах стеклянных на дым, на просвечивание и изуродывание.
Спать рядом со скелетами, сторожить рваные и колотые раны, сторожить обморожение от Санчарских, Марухских перевалов, от перевала Бечо.
Еще так близки всхлипы.
Еще дымится сорок второй год. Когда от Гагринской древней крепости в тысяча девятьсот сорок втором году от Жоэкварского ущелья ушли батальоны Тбилисского пехотного училища, интернационального училища.
В составе этих батальонов был и Владимир Петрович Ресненко. Все почти из курсантов Тбилисского пехотного училища погибли в снегах, в обморожениях.
Выжил только Ресненко.
Выжил потому, что перед самым выходом, отлетом на Санчары – схватил воспаление легких и положили курсанта в госпиталь, где он и провалялся три месяца.
И еще длится время, и сквозит живое, полуживое, кляузное, припадочное, больное эпилепсией, сквозит мозг, и кровь протекает за развалины генуэзской крепости, чадится на белые камни короткой речушки Репруа.
Белые камни-громады съедены форелью под мостом.
И лежание в палатах офицеров, уже прошедших рубежи границы СССР. Протекание, протечка Польши, Чехословакии. И там офицеры, солдаты мстят за родину, за убитых родных.
Развернута удаль, кровная месть.
Насилие над несовершеннолетними: «Прошу пани попердолить..» – врывается в дом голодный до женского тела – солдат, офицер.
И держать пистолет на виске дамы, девушки, девочки, чтобы она не пикала.
«…И могли расстрелять солдата, офицера, если он голый, без гимнастерки лежит, совокупляется с мадам. Если же он в полной боевой на женщине – солдату-освободителю прощается слабость…» – это из рассказов о войне родного дядьки Костакиса – Валентина Григорьевича Соловьева, раненого на войне, контуженного, с ранами в теле от взрывной пули. Когда дядька раздевался для бани – до самой его смерти – глубокие выемки от раны, от пули, от осколков.
Командир орудийного расчета.
Умер в тысяча девятьсот девяносто втором году, в апреле, на семьдесят девятом году жизни. Умер при полной потере памяти, в сыром помещении, привязанным к кровати веревками.
Хотел все время уйти из дома, в неизвестность: «Домой, – кричал, – хочу домой..». хотя жил в доме своем, который сам строил.
Болезнь, кроме полной потери памяти – облитерирующий индотриит. Сужение сосудов. Особенно к ногам.
Курил с тринадцати лет. Когда врач сказал «дальнейшее курение – это смерть», дядька Костакиса в один день бросил курить.
Сильнейшая сила воли: преодолеть почти семидесятилетнюю давность. Драчун, скандалист в семье, суровый, неприветливый.
Но честнейшей души человек. Золоторучник, на все руки мастер: и жестянщик, и столяр, и штукатур, и рыбак, и охотник.
От войны – потерянные зубы. И челюсть, и рот – в серебре зубов.
И от ночи, от луны – страшный оскал. Неугомонный в пьянке. Непредсказуемый в поведении.
Женился на матери Костакиса, женился на жене брата, когда тот погиб на фронте в тысяча девятьсот сорок третьем году. Покойный брат просил: «В случае моей смерти не оставь семью..». Пронес через жизнь обещание данное брату: двум детям – сыну и дочери брата – дал при помощи матери Костакиса – высшее образование.
Это о составе после военных лет. И еще привоенных лет. Расскажет медсестра, амбулаторная медсестра Ласкавая Наталья Георгиевна:
– У нас в госпитале, в госпитале санатория «Челюскинцев», лежал офицер, который хвастался очень красивым браслетом на руке.
Явно женский, видимо, графский браслет.
Офицер и не скрывал, как ему досталось очарование: «В Праге, в Чехословакии, я вошел в дом.. В доме пряталось от бомбежки, от наступающей армии, от солдат – семейство. Я увидел на руке молодой женщины – этот браслет, весь в бриллиантах. Стал снимать с руки. Она стала сопротивляться, говорить: «Это семейный браслет, семейная древняя реликвия..».
Тогда я приставил пистолет к виску женщины.
И женщина сдалась.
Многие победители раздевали Европу – экзальтированную, богатую, баронски-дворянски прибыльную.
Такой изящности покоев (оккупированной Европы) –советский солдат, советский офицер и не слыхал и не видел – доселе. Он был в шоке от этих царских покоев.
И какие это были покои рядом с солдатскими российскими избами, хатами с соломенной крышей.
Вот и мстили за буржуинство: когда одни голодают, перебиваются с хлеба на квас, а кто-то зажиревший – хрен за мясо не считает. Вот и мстили за свое унижение, за свою нищету.
И при гагринских госпиталях, при складах были целые помещения, – занятые добром из завоеванной Европы.. Офицера (особенно высший офицерский состав) ранили – все добро едет с ним, даже в госпиталь.
Трофеи. Сколько было этих чемоданов с коверкотом!..
– А что такое коверкот?
– Плотный материал для пошивки костюмов. Английский материал. Не продуваем на ветра, на морозы, на зной.
От тех лет мы жили – особенно многочисленно – в юртах зонных, оставшихся от лагеря заключенных сороковых, пятидесятых годов,
Метра два в вышину – жилище, закруглено, ветер со всех сторон дул напропалую, не останавливался никогда – как бродячий пес по закоченевшей цепи блудить шаркать ножками, лапами, губами, пролетами наискосок, навыворот, нашиворот.
Темно-коричнево, ощетиниться кудлато вблизи, рядом с вечно швыряющим на берег, на людей пены осклизлой, омертвелой от частых холодных дождей шквалов вприглядку, вприкуску с молнией наверху, сверху волны барашка, волны – ласкающей убийственное горло, волны-убийцы.
Всего бараков было девять и десять юрт. И там еще многочисленные отстойники, канцелярии, проходные, комнатенки, где могли останавливаться посетители, родичи тех, – кто еще уже в давнишние года – сидел на зоне, по зоне, у Хозяина.
Перелистывать этот вечный скарб нищих, беженцев, вербованных из презрительных уст и глаз местных жителей.
Так никогда и не прижились к этой закавказской земле, потому что несли в себе всегда русскую волю, российские необъятные поля, необъезженные снега, сугробы. Несли в себе Александра Сергеевича Пушкина: с его вечно-изящным обмолотом: «Малыш уж отморозил пальчик. // Ему и больно, и смешно. // А мать грозит ему в окно..». Или жили из поэта Сурикова: «Вот моя деревня. // Вот мой дом родной. // Вот качусь я в санках // По горе крутой..». вот эти вечно-волшебные снега и разделили неисхоженной, необратимой, невозвратимой тропой Причерноморское побережье Кавказа от России. От Средней полосы России, откуда мы родом.
Эти юрты на юге на берегу моря – нищенские, узкополосые, приземистые, низкие, продуваемые на ветра, на бури, на шквалы, на морские волны, на наводнения.
По девять человек размещалось в каждой юрте. Для каждого жильца – отдельный склеп, отдельная узкая полоса, куда еле-еле помещается одна узкая койка.
Идет этот склеп от округлости стенки – к выходу – все время суживаясь.
И выходить наружу – дверью, открываемой наружу, прямо во двор, под дождь, под ветер, под простуду. И прямо на бетон – узкие доски, просмоленные, правда, обильно.
Туалет один на всю зону нашу барачную, юртовую. Два очка для женщин, два очка – для мужчин.
И если молодые терпим всю ночь, чтобы утром опорожниться. А если постаревшие – наполняем ведро помойное за день-два, и утром, чтобы никто не видел, относим помои и отходы в общую туалетную яму.
А там долгий песок, обширный, громадный на все берега. И от наших экскрементов никогда не вывозимых – нарастал богатейший слой плодородной почвы, гумуса. И отсюда росли крупные помидоры, огурцы, баклажаны.
Особо на толщину, на богато-крупный плод выделялся топинамбур (земляная груша), столь полезная, в частности, от сахарного диабета.
А бараки были более комфортабельные, более высокие, утепленные. С чердаками, с подсобными уголками. Доски крупные, толстые для стен, для стропил. Везде противопожарные ящики с песком, с необходимым инвентарем для тушения пожара, если возникнет.
– А вы не помните – в этом бараке, ближе к морю, к большому клубу – жила семья Чихладзе Георгия Давидовича. Честной души человек. По политической – при Сталине – отсидел десять лет по лагерям в Архангельске. Вернулся в Самтредиа. Потом переехал в Гагры, в этот поселок для вербованных. Жена русская – тетя Клава. Сын, дочь. Сын потом стал известным журналистом, переводчиком литературных текстов.
А дочь – Светлана вышла замуж за абхазского поэта Юру Лакербай.
Но это будет потом. А пока живут в бараке. Рядом бассейн. Потом житие на улице Гудаутской. Еле движущаяся хижина на горе.
Мать работает на Гагринском мясокомбинате. Тащит домой колбасу «сухумскую». Я уже работаю в редакции Гагринской газеты «Авангард». И сын Георгия Давидовича тоже работает в редакции. Будущий известный журналист прихрамывает. Любит поэзию. Особенно стихи Есенина и Асеева: «Тихо-тихо сидят на снегу снегири..».
В детстве, в Самтредиа, когда мальчику было пять лет – трамвай отрезал ему ногу.
Нам по семнадцать лет, – и тетя Клава кормит нас этой «сухумской» колбасой.
С таким трудом строится жилище. Узкий дворик, хижина.
Но вид на море прелестный, зажигательный, особо по ночам, среди лунных безумных пейзажей, когда из моря, из глубин, из склепов поднимаются чертовские, дьявольские глаза.
Даже страшно смотреть на этот морской мятеж зеленовато-фиолетовый. Как идет сплошное поглощение материала, энергии, людской крови, если смотреть долго на лунно-морской зимний пейзаж с высокой горы.
Семья
