Виталий Шария

(Источник фото: http://www.facebook.com.)

Об авторе

Шария Виталий Валерианович
(род. 26 декабря 1951)
Журналист, писатель. Главный редактор газеты "Эхо Абхазии" (г. Сухум). Рассказы и повести Виталия Шария выходили отдельными книгами в Сухуме, в Москве, в коллективном сборнике литераторов Абхазии "Аукцион", 1991 г., публиковались в московских журналах "Наш современник", "Юность", "Смена", "Свет". Член Союза писателей Абхазии. За публицистические выступления 1992-1993 гг. в московских изданиях - "Литературной газете", журналах "Огонек", "Юность" и других, в которых он стремился донести до миллионов людей правду об Отечественной войне народа Абхазии, стал лауреатом премии ассоциации "Интеллигенция Абхазии" "Летопись войны". Широкую популярность получила его документальная книга "Абхазская трагедия", изданная в г. Сочи в 1993 г. и разошедшаяся многотысячным тиражом. Лауреат премии Союза журналистов Абхазии. "Танк не страшнее кинжала" - одна из первых книг, в которых предпринята попытка художественного осмысления событий грузино-абхазской войны 1992-1993 гг.
В № 7 за 1998 г. журнала "Наш современник", где была опубликована подборка военных рассказов В. Шария, вошедших затем в эту книгу, известный российский критик Вадим Кожинов писал во вступительном слове к ней: "...Книги абхазов продолжали издаваться даже во время тяжелейших боевых действий! ...Достаточно широкое нынешнее развитие литературы в Абхазии говорит само за себя, и "Наш современник" с удовлетворением публикует два недавно созданных ярких рассказа Виталия Шария, чей писательский дар со всей полнотой востребовала трагедия прошедшей войны. Он пишет на русском языке, но вполне очевидно глубокое национальное своеобразие его творчества".
(Источник: В. Шария. "Танк не страшнее кинжала". Сухум, 1998.)

Издания:

  • Шария В. В. "Абхазские яблоки”. - Сухуми: 1986.
  • Шария В. В. "Взятка. (Повесть, рассказ)". Худож. Т. Зуйкова. - Москва: Молодая гвардия: 1988. - 61,[2] с., ил.
  • Шария В. В. "На солнечной стороне улицы. (Повесть и рассказы)". - Сухуми: Алашара: 1990. - 188,[1] с., ил.
  • Шария В. В. "Абхазская трагедия. (Сборник)". - Сочи: 1993. Тираж 10 000.
  • Шария В. «Герои Абхазии. (Очерки)». - Сухум: 1996.
  • Шария В. В. "Танк не страшнее кинжала. (Рассказы)". - Сухум: Алашара: 1998. - 280 с. Тираж 2 000.




Виталий Шария

Дорога на Чумкузбу

Рассказ

Последний урок был ознаменован происшествием: у круглолицего смешливого гречонка по прозвищу Спирка пропали серебряные часы с цепочкой — разумеется, отцовские, взятые из дома без спроса. Часы и впрямь были необыкновенные: с пятью украшенными глазурью крыльями, которые откидывались с тихим шелестом, открывая циферблат, после чего раздавался мелодичный перезвон.

Спирка заметил пропажу в конце урока и теперь сидел за партой, размазывая по лицу слезы и хлюпая носом в предчувствии домашней порки.

— Ну, это просто свинство! — не выдержал Верхолаз, сосед Спирки по парте и первый силач класса. — Отдайте, кто взял. Пошутили — и довольно.

Все молчали.

— Мне бы не хотелось ставить в известность господина инспектора,, а тем более полицию, — сказал учитель словесности Ксенофонтов. — Подумайте о чести класса.

Рыжий, как морковь, Ксенофонтов отчаянно трусил: отец Спирки был известный в городе виноторговец. и инцидент грозил весьма неприятными последствиями.

— А вы, Спиранти, везде смотрели? Может, еще куда положили?

Спирка только горестно всхлипнул.

— Что ж, — сказал, побледнев, словесник, — очевидно, придется прибегнуть к поголовному обыску...

Неужели в классе завелся вор? Случись это в начале года, и думать не пришлось бы: на такие штуки был способен Костыль, но Костыля уже несколько месяцев как исключили.

— Спирка, — негромко спросил Головастик, — а твои часы давно заводились?

— Н-недавно.

— Ага... Вынести из класса их никто не мог, выходит, они где-то здесь, и их можно услышать!

— Сказал тоже, — разочарованно протянул с «Камчатки» Хачик, — как это ты их услышишь?

— Ну, если ты не услышишь, так я услышу, — отрезал Головастик. — Только чтоб тихо было! Можно. Николай Фомич?

Не дожидаясь ответа. Головастик двинулся между рядами, останавливаясь на каждом шагу и прислушиваясь. Возле сумки Ирзы он задержался дольше обычного. Запустив в нее обе руки и обшарив внутри. вытащил за цепочку Спиркины часы.

Все так и ахнули.

— Я не брал. Это... это мне кто-то подкинул!

В классе стояла мертвая тишина. Ирза поглядел на всех сумасшедшими глазами и, схватив сумку, исчез за дверью.

Из училища вышли вчетвером — Верхолаз. Хачик. Пифагор и Головастик.

— Да, кто бы мог подумать... Ну и Ирза. — помотал длинной шеей Верхолаз. — Может, и правда ему кто-то подкинул?

— Кто? — остановился Головастик. — Я, ты, он?

— Ну, Головастик, ты и слухач! — выразил свое восхищение Хачик. — Как ты такое тиканье мог услышать?

— Он думает, я в самом деле что-то слышал, — усмехнулся Головастик. — Просто я хотел сумку Ирзы проверить. Тебе это надо, чтобы Рыжий везде свои лапы запускал?

— Правильно, — одобрил Верхолаз. — Ну, а почему ты на Ирзу подумал?

— Да... запомнил, что он несколько раз на перемене к вашей парте подходил. Ну, и еще кое-что... Главное — все замечать и ничего не забывать. Вот в прошлом году, — оживился Головастик, — у нашего Мити очки в училище пропали. Я подхожу к нему: Дмитрий Львович, если я найду ваши очки, переведете в следующий класс без переэкзаменовки? Переведу, говорит. Я хотел поспрашивать у ребят, в случае чего выторговать. Но никто ничего не знал. А раз смотрю... помните, у нас на заднем дворе рукомойник висел и бочка с водой под ним стояла? Смотрю, значит, как он умывается. — Головастик лихорадочным движением рук, разбрасывая локти во все стороны, изобразил эту картину. — И тут вспомнил, что раньше он всегда очки на лоб сдвигал. Подхожу и говорю: «Я знаю, где ваши очки». И — бац ногой по бочке. Бочка опрокинулась, вода полилась, а на дне — точно, его очки!

Здорово. — Хитренькая мордочка Пифагора выражала неподдельное восхищение. — И Кузину шапку ты в два счета нашел!

— А что Митя, сдержал слово? — полюбопытствовал Верхолаз.

— А толку-то? — засмеялся Хачик. обнажая длинные желтоватые зубы. — Все равно мы с Головастиком на второй год остались...

— Да у нас больше половины на второй год оставались, — возразил Пифагор. — Тебе. Головастик, сколько сейчас, тринадцать?

— Через два месяца будет четырнадцать. — уточнил Головастик.

— А Зубу уже пятнадцать. И Кузе тоже.

— Почему у Ирзы такое прозвище? — спросил Головастик. — Верхолаз — знаю, по деревьям любит лазить. Пифагор когда-то отличился, доказывая теорему Пифагора... У Зуба зуб болел сильно... А Ирза?

— Черт его знает, этого Ирзу. Сейчас и не вспомнить, откуда это пошло. Ирза и Ирза...

— Что же теперь ему будет? — задумчиво произнес Хачик.

— Эй! Закурить есть у кого? — раздался чей-то голос.

Узкий смуглый лоб, оскаленные в улыбке белые ровные зубы, тронутые какой-то порчей крупные губы. прищур наглых серо-зеленых глаз. Так и есть. Нукри. Когда он успел пристроиться к их компании? Выходит, шел и прислушивался...

— У меня нет. — Пифагор для пущей убедительности похлопал по карманам.

Только завернули за угол церковной ограды, как навстречу вынесся фаэтон. Головастик, шедший с краю, почувствовал толчок в плечо и, сделав шаг вперед, лишь чудом удержался на ногах. Фаэтон, обдав его запахом клеенки и конского пота, прогрохотал мимо. «Аш-шайтан!» — взвился вверх кнут фаэтонщика, и спину Головастика ожгло ударом кнута.

Он оглянулся на Нукри. стоявшего с издевательской улыбкой на лице.

Хачик. Пифагор и Верхолаз молчали, понимая, как опасно связываться с Нукри. Но Головастик не имел права промолчать. Только что он, уверенный в себе, разговорившийся, был в центре внимания, и вот сейчас этот подлый толчок напомнил, что перед Нукри он — никто.

— А что... если б я тебя так?

— Ты? — Приблизившись вплотную, Нукри пуганул его резким движением руки.

— Ты лучше ворон на заборе пугай, а не меня, чучело, — удивляясь своему спокойствию, произнес Головастик.

Улыбка сползла с худого смуглого лица Нукри.

— Но, но, петухи, — прикрикнул на них проходивший мимо учитель гимназии Эдмунд Гендрикович, — разойдись!

Хачик. Пифагор. Верхолаз будто этого и ждали, послушно двинулись вслед за учителем. Головастик, помедлив, присоединился к ним, а Нукри сплюнул сквозь зубы и остался на месте, глядя им вслед тяжелым взглядом. Настроение у всех четверых вконец испортилось, даже у Верхолаза исчезла привычная для него покровительственность тона.

Если Нукри заимел зло на кого — пиши пропало, он в училище самый отпетый. Страшная, в общем, личность. До сих пор Головастику как-то удавалось избегать столкновения с Нукри...

Верхолаз, живший на Матросской слободке, попрощался с мальчиками.

— Да, господа, день сегодня не для прогулок, — вздохнул Хачик у своего дома и взялся за круглую медную ручку двери, сферически вбиравшую в себя окружающий мир: и большие оттопыренные уши Пифагора, и ямочку на подбородке Головастика...

Правый ботинок у Головастика давно прохудился, и сейчас в нем вовсю хлюпало. Пальцы ног занемели, до плача усиливая чувство неуютности в этом мире.

За перекрестком, у типографии Козловского, кончалась более или менее ухоженная часть города и начинались грязные вонючие дворики, откуда по вечерам несло запахом болотной тины и помоев.

С пустыря, где обычно собиралась всякая шпана, доносились возбужденные голоса. В сумерках Головастик различил сбившихся в кружок картежников, которых отделился, направляясь к нему, какой-то плюгавенький мальчонка. Курчавые волосы мальчишки были похожи на густой перепутанный пучок темной проволоки, широкий, как канава, рот растягивался в загадочной улыбке. «Эй. ты, тебя Нукри зовет». — «Пусть сам идет, если я нужен». — «А чего ты боишься?»

Пока они препирались, подтянулась вся шайка-лейка, молча обступили со всех сторон, убежать было невозможно. Эх, знал ведь, знал, что придется платить за сегодняшнее глупое фанфаронство!

Последним, не спеша, подошел Нукри.

— Ну что, куцый, повтори-ка, что ты сегодня чирикал!

Головастик молчал, напряженно соображая, как быть.

Стоявший рядом длинный веснушчатый парень глумливо захохотал, обнажив черные, будто обгорелые пеньки, зубы.

— Ну, чего ты? — Нукри широкой потной ладонью размашисто провел по лицу Головастика, старательно задевая его нос.

Первым побуждением было ринуться на него и ударить куда угодно, лишь бы ответить на унижение, не показаться Пифагору последним трусом. Но боковым зрением он увидел язычок лезвия в руке веснушчатого и как бы почувствовал прикосновение холодной стали. Ощущение липкой отвратительной слабости поднималось откуда-то снизу... Страх... Глупо, глупо погибнуть вот так... как тот парень, которого нашли месяц назад неподалеку в сточной канаве, с обезображенным лицом и раной в боку.

— Ну-ка, Маймун, вмочи ему разок! — отступил на шаг Нукри.

Ага, и Маймун здесь, бывший одноклассник, когда-то даже за одной партой сидели. Гляди, куда попал... Мартышечья физиономия Маймуна выражала нерешительность. Ну, бей же, недоносок! Ударил, правда, не сильно.

— Ладно, учись.

Сверкнувший, как молния, удар кулака сплющил нос и губы Головастика в лепешку. Он нагнулся, схватился за лицо руками, но уже в следующее мгновение, ринувшись вперед и выбросив наугад правую руку, сумел достать до подбородка Нукри. И тут же на него посыпался град точно направленных ударов. Головастик отбивался все слабее, тыча вслепую руками. Пифагор, малявка, суетился, но не осмеливался поднять руку на обидчика. Свора Нукри, точно стая шакалов, почуяв кровь, толпилась вокруг, норовя ударить его, да похле-стче, побольнее.

Наконец Головастику удалось вырваться из кольца, и он быстро пошел прочь. Нукри нагнал его, неожиданно обнял за плечи, привлек к себе.

— Ну все, мир? Эй, вы, — прикрикнул он на своих дружков, — что от него хотите? Чего им от тебя надо, а?

Головастик посмотрел на него, и Нукри сильным ударом кулака откинул его голову назад так, что лязгнула челюсть, и снова остервенело ударил Головастика в лицо...

Всю дорогу до дома Головастик молчал, во дворе кое-как умылся под рукомойником. Вот наконец и его чуланчик: узкая кровать у окошка, стол, застеленный белой бумагой, на нем — стопка книг и лампа... Изкруглого карманного зеркальца глядело едва узнаваемое лицо со вздутой верхней губой. Пусть бы он сам упал и разбился в сто раз сильнее, но пусть не было бы этого унижения. Ведь завтра в училище наверняка уже будут знать... Тот же Пифагор первым и расскажет, а не от него, так от Маймуна все станет известно...

Где-то рядом скрипнула дверь. Головастик быстро задул лампу и вытянулся на кровати. Как часто, лежа здесь, погружался он в сладкую трясину причудливых фантазий, воображая себя то Александром Македонским, то бесстрашным воителем Георгием Саакадзе... то владыкой роскошного замка, выросшего по дороге на гору Чумкузбу, куда они хотели подняться с одноклассниками, да так и не дошли, вернулись...

Вдруг он похолодел, вспомнив, где его били — почти напротив дома Кутателадзе, а это значило, что Ида, гимназисточка с каштановой косой и лучистыми глазами, вполне могла видеть, например, как Нукри провел ладонью по его лицу, а он стоял и молчал. Как часто слонялся он вокруг этого дома, чтобы только увидеть ее или попасться на глаза...

Если бы можно было забыть те несколько минут сегодняшнего вечера, но невозможно, так же, как неотвратимы завтра встречи с Верхолазом, Пифагором... Неотвратимы, если только... Нет! Не дождутся этого Нукри и его свора! Никогда! Как он мог подумать о таком! Впрочем, где-то он слышал подобную мысль — любому нормальному человеку хоть один раз в жизни приходит в голову мысль о самоубийстве. Любому нормальному...

Головастик шевельнул губами и вдруг понял, что никогда в жизни уже не сможет улыбнуться.

Рад бы заплакать, да слез не было. Знал одно: он должен мстить, он будет мстить.

...Холодное равнодушие в глазах Нукри сменилось любопытством. Только бы унять дрожь в голосе. «Там всего с версту... Вот такое чугунное кольцо... Как раз вдвоем...» Это лепет Головастика. Только такой человек, как Нукри, смелый, сильный, бывалый, сможет разделить с ним счастливую ношу Али-Бабы.

Странно, но Нукри поверил сразу. Впрочем, почему странно? Он и представить себе не мог, что Головастик способен причинить ему зло.

Они долго шли узкой, едва заметной тропинкой по склону горы, среди серых скальных нагромождений, по дороге на Чумкузбу... И вот дыра, темный провал, уходящий в глубь горы. «Нагнись», — предупредительно обернулся Головастик, зажигая свечку и шагая в темноту дыры. Поворот, еще поворот... «Здесь», — остановился Головастик и поднял свечу как можно выше, выхватывая из темноты самые дальние уголки просторной площадки. «Тут, что ли?» — присел на корточки Нукри, вглядываясь в углубление стены. «Куда же она подевалась?» — холодея, думал Головастик, пока рука его шарила за большим камнем. Наконец он нащупал длинную толстую палку. «Давай, свети сюда», — зло обернулся Нукри, и, подстегнутый его голосом — сейчас или никогда! — Головастик, неловко зажав вместе с папкой свечу, ударил его по голове. Раз, второй, изо всех сил! Свеча упала, потухла. Головастик, торопясь, зачиркал спичками, зажег свечу и укрепил ее на камне. Нукри лежал неподвижно.

Неужели убил? Головастик, замирая, перевернул его, приложил ухо к груди. Бьется, конечно, бьется... И тогда он принялся за дело. Четыре железных клина с приделанными к ним цепями наглухо вошли в расщелины стены. Теперь предстояло самое трудное — заковать в железо запястья и щиколотки Нукри. В зыбком свете свечи молоток то и дело соскальзывал в сторону, и он больше всего боялся, что Нукри очнется от боли. Очнется раньше времени.

Ну, вот и все. Большое мускулистое тело Нукри оказалось распятым на выпуклом выступе. Теперь можно было передохнуть и подождать...

Очнувшись, Нукри выругался, попробовал шагнуть вперед, но не смог, попробовал согнуть руку, но только застонал от боли. Каково теперь тебе, голубчик?!

— Нукри, — произнес Головастик, поднимая свечу повыше, — посмотри вокруг. Кроме этих стен, ты ничего больше в своей жизни не увидишь.

— Убью, недоносок! — задергав цепями, взвыл Нукри.

Головастик привязал к концу палки нож и несколько раз ткнул этим самодельным копьем в грудь и живот Нукри. Из ранок густо засочилась кровь.

— За каждое слово без моего разрешения будешь получать такой тычок, — предупредил он. — А теперь слушай внимательно. Ты умрешь не скоро, не надейся. Каждый день, по вечерам, я буду приходить сюда, приносить тебе хлеб и воду, а потом мучить. А иногда мы будем просто разговаривать, и ты будешь умолять побыстрее тебя прикончить. О многом, Нукри, мы успеем поговорить! И каждую минуту, которая тебе осталась, ты будешь проклинать мать за то, что она родила тебя. И еще будешь вспоминать вчерашний день и то, как остановил меня со своим сбродом...

— Ты, — прохрипел Нукри, — ублюдок пригульный... Головастик в ярости схватил большие кузнечные щипцы и шагнул к Нукри. Как непросто, оказывается, найти в себе силы сдавить железом живую человеческую плоть. Истошный воющий крик Нукри. Тянуть, тянуть на себя! Странно, но в какой-то миг кусок мяса легко отделился от тела...

Головастик вскрикнул от ужаса и проснулся. Он лежал опустошенный, с чувством громадного облегчения от того, что это был лишь сон, и не переставал удивляться подробностям, которые донесла до него вынырнувшая из небытия память.

Как страшно кричал Нукри. когда он сжимал складку его тела щипцами!

Господи, и это был он, Головастик! Тот самый, что когда-то плакал над котенком, которого хозяйский сын Илья прищемил дверью! А теперь — правда, во сне — с упоением заставлял страдать не просто живое существо — человека. Хотя, полно, человек ли он? Разве сам Нукри не измывался вчера над Головастиком?

Ярость и жуть от того, что привиделось во сне, заслонили на время реальные и очень горькие для Головастика события вчерашнего вечера. Тем не менее о них осязаемо напоминали незажившие ранки во рту и тупая боль в нижней челюсти.

На улице совсем развиднелось. Уползли куда-то вчерашние въедливые туманы, обнажив соседние холмы, голые и бурые, как облезлые спины буйволов.

Двор училища был уже полон, но вся эта бегущая, орущая, плюющая братия неожиданно затихла: во двор выплыл инспектор училища Бельмасов. Головастик едва не столкнулся с ним при входе, но тут же, отойдя в сторону, поклонился. Массивный, с бородкой ножницами инспектор проводил его черным косящим взглядом...

— Вы, думается, могли бы быть весьма полезны администрации. Я имею в виду своевременное сообщение о подобного рода... э-э... поступках и высказываниях... — Несколько дней назад Бельмасов произнес эти слова в своем кабинете, глядя на Головастика немигающим взглядом и неприятно приблизив свой пористый мясистый нос.

Головастик отвел взгляд.

— Простите, господин инспектор, но вы ошиблись. У меня нет к тому способностей. («Старая облезлая обезьяна. Почему он решил сделать из меня фискала?!»)

От сегодняшней встречи с инспектором осадок все же остался...

— В классе оживленно обсуждали вчерашнюю историю с часами. Неизвестно, рассказал ли Ксенофонтов о ней Бельмасову, во всяком случае, Ирза в училище до сих пор не появлялся. Кто тебя так? — удивился Верхолаз, взглянув на Головастика. Или притворно удивился?

— Да... помахался вчера с одним... Ему тоже перепало, не бойся. — И Головастик продемонстрировал ссадину на костяшке правого кулака.

Первым уроком была математика. Учитель Чочуа, поблескивая стеклышками очков, объявил, что без опроса приступит к объяснению новой темы. Андрей Максимович Чочуа — из абхазцев, невысок, черняв, волос ежиком, серьезен, один из немногих учителей, которые умеют заставить на уроке слушать, не повышая голоса.

Головастик обычно слушал внимательно, но на этот раз погрузился в воспоминания о вчерашнем сне.

Что, если б он и впрямь решился на такое? Кто бы смог отыскать след Нукри?

Нет, все же чувство полной, безграничной власти над другим человеком не сравнимо ни с чем. Даже не обязательно его мучить, пытать, достаточно знать, что можешь сделать с ним все, что захочешь...

Вспомнилось вдруг, как тихий, тщедушный Баркалая спросил однажды на уроке истории учителя Ольшевского, ответственен ли человек за свои сны... Головастик тогда разозлился на него — и сам дурак, и вопросы дурацкие задает. Но Ольшевского вопрос Баркалая задел, и он говорил на эту тему минут десять. Говорил, говорил, а закончил неожиданно и категорично: «Конечно, ответственен человек за свои сны, можете, мой друг, не сомневаться».

Как-то Ольшевский завел разговор о том, что все люди, даже не отдавая себе отчета, делятся на три группы: кто стремится к богатству, кто — к славе, а кто — к власти. Первых — большинство, вторые и третьи — богоизбранные. Думая о себе, Головастик, без сомнения, относил себя к третьим. Ведь если богатство есть собственность, скажем, на землю. дома, скот, то власть — собственность на людей, наивысшая форма собственности. Слава... Нет, это только власть над умами, но не над душами...

Ему в этой жизни придется подниматься с самых низов. Есть в классе ребята, которым будущее кажется увеселительной прогулкой; отцы добудут им деньги и места «под солнцем»... А он... Ему представились нищая лачуга в родном селении, жалкая плешивая голова отца в венчике полуседых волос, мать, униженная беспросветной нуждой и обшивающая чужих людей.

Тут же в памяти всплыло, как однажды зашел он к сводной сестре в типографию попросить пятиалтынный — надо было купить тетрадки и пару перьев. Агаша, ничуть не стесняясь стоявшего рядом молодого типографщика, подняла крик: «Попрошайничать пришел? Убирайся, чтобы духу твоего не было!» Он возвращался домой, едва разбирая дорогу от слез.

Когда же он наконец вырастет? О, он еще войдет как равный в этот мир, ничего, погодите... «Не из простых я есмь». Головастик никогда не обижался на ребят за придуманное ему прозвище — и не только потому, что у него действительно была большая голова. В этом слове виделся другой смысл — «головастый». Ведь вчерашний фокус с часами удался блестяще.

В тот момент, когда из полураскрытого Спиркиного ранца выпали часы и Головастик подобрал их, он еще не знал, как поступит в следующее мгновение. Спросить у Спирки про время и со смехом вытащить часы из кармана или дождаться, пока он хватится их, и удивить всех способностью находить пропавшие вещи? Он не ожидал, что Спирка поднимет шум на уроке. Признаться в этот момент — значило признаться в воровстве. После того, как Ксенофонтов пригрозил обыском, дело приняло для Головастика вовсе скверный оборот, и если бы не выдумка с тиканьем... Он ходил тогда по классу, спрятав часы в рукав тужурки и замирая от собственной наглости...

Ирзе так и надо — за все его подлости и высокомерие.

А Нукри... Нет, на вариант с пещерой ему, конечно, не решиться. Обойдемся.

...Может, Берберова вовлечь в дело?

У них в классе два доносчика. О том, что фискалит Пасько, знали все, а вот Берберов... Этот действовал осторожнее, и Головастик до поры до времени лишь догадывался о его подлом занятии. Убедился тогда, когда сказал Берберову, что Пифагор собирается перед уроком закона божьего воткнуть иголку в учительский стул. Вот была потеха наблюдать, как отец Михаил, войдя в класс, долго оглядывал и ощупывал стул.

Что же можно запустить в случае с Нукри?

Все не то, не то. Это будет месть, но не победа. А самое худшее — Нукри почувствовал слабинку Головастика и будет придираться к нему всякий раз, как только увидит. Да и вообще... Душа рано или поздно отболит, сойдет, отшелушится, как разбитый ноготь, но воспоминание об этом вечере из сердца не вытянуть никакими щипцами. Оно останется там, как заноза. Нет, публичное унижение можно смыть только публичным унижением.

Хасан! Вот на кого надо выходить. Впрочем, мысль о Хасане мелькала у него и раньше. Просто не мог сообразить, что выйти на него можно через Лохматого. Точнее, через его брата.

Зазвеневший звонок заставил Головастика вздрогнуть...

На втором уроке франтоватый учитель истории и географии Ольшевский вызвал к карте Российской империи тугодума Сысоева, и. пока тот «плавал» в морях Ледовитого океана, Головастик сосредоточился на том, как заручиться поддержкой Хасана.

Самнидзе дожевывал за своей партой начатый на перемене хачапури. Головастик почти физически почувствовал, как слюна во рту густо обволакивает воображаемые кусочки еды, и сглотнул ее. Ах ты, прорва ненасытная... Легко ли смотреть на это, когда у самого, как говорит Лохматый, «кишка кишке кукиш кажет»?

— Повторяю вопрос: почему море у побережья Кольского полуострова вплоть до мыса Святой Нос не замерзает круглый год? — сказал громко Ольшевский, останавливаясь неподалеку от Головастика.

«Потому что, туда доходит теплое течение Гольфштрем» — Головастик хорошо это помнил еще с прошлого года. Но попробуй подсказать так, чтобы и Ольшевский не услышал, и Сысоев разобрал — слишком длинно и сложно для того, кто ни в зуб ногой. Эх, Сысоев, Сысоев, тоже ведь человек божий, покрытый кожей...

— Итак? — произнес Ольшевский, отходя в дальний угол.

— Потому что там море Лаптевых, — улучив момент, еле сдерживая смех, подсказал Головастик.

— Потому что там море Лаптевых, — бухнул Сысоев. Ольшевский был не из тех, кто позволяет на уроке

валять ваньку.

— Садитесь, — с отвращением сказал он, — единица.

Сысоев, проходя мимо Головастика, попытался ткнуть его кулаком, но Головастик увернулся, а затем сам достал Сысоева линейкой между лопаток.

Вся эта возня не ускользнула от внимания Ольшевского, и взгляд его помрачнел еще больше.

Головастик так и не сумел до конца понять Ольшевского. Кто ему этот господин с ухоженной бородой и выпуклыми светлыми глазами? Как это он сказал две недели назад на уроке истории?..

Ольшевский заговорил о предстоящем визите в училище попечителя учебного округа. Начались вопросы: как вести себя при встрече, каков попечитель, строг ли? А Головастик с невинным видом поинтересовался: «Можно ли спросить у господина попечителя, как понимать его изречение: «Дворянскому сыну расти — умнеть, а крестьянскому расти — ослеть»?

Когда-то, довольно давно, Ольшевский произнес эту фразу и обмолвился, что принадлежит она человеку, который больше иных призван заботиться об образовании народа, — попечителю округа. И вот Головастик это вспомнил — решил, в общем, пошкодить. А Ольшевский нахмурился и. недобро глядя на него, процедил: «Вот, друзья, человек, который, наверное, будет знаменитым российским полицейским, вроде Фуше!» В классе засмеялись, потому что Головастика и так звали «сыщиком» за умение находить пропажи и распутывать всякие запутанные дела (иной раз, чтобы поддержать репутацию, он сам, как было в случае с Кузиной шапкой, прятал эти вещи).

— Ветры морских побережий, — объявил Ольшевский следующую тему и занес над журналом ручку, чтобы поставить точку против фамилии отвечающего. Класс настороженно затих. Тема была трудная.

«Только не я, только не я...» — твердил про себя обычно Головастик, если не был готов к ответу или сомневался, что сможет ответить как следует. Вот и сейчас его губы начали беззвучно нашептывать это заклинание. На прошлом уроке географии он получил «хорошо», поэтому к нынешнему не готовился. Перо учителя нависло над журналом в самом начале списка, и на душе стало совсем беспокойно. Неужели он собирается подложить ему такую свинью? Если такое случится...

В рассуждениях Ольшевский смел, даже дерзок, оттого и на дурном счету у начальства. Если бы начальство знало все, что Леонид Николаевич позволяет себе в общении с учениками... Несколько месяцев назад, посетив «кружок саморазвития», уже уходя, он усмехнулся (речь шла о предстоящем 300-летии дома Романовых):

— Что ж, господа, как говорится, пора и честь знать...

Слова эти, конечно, можно было понять по-разному... И Головастика не раз тянуло между делом рассказать об этом случае Берберову — не упоминая того обстоятельства, что Ольшевский собирался уходить, — но что-то сдерживало.

Пауза затянулась. Тишина стояла такая, что слышно было, как жужжит полузадушенная муха в спичечном коробке Ануа. И в какой-то момент нервное напряжение сменилось у Головастика спокойной уверенностью, что, что бы ни случилось, все к лучшему. Удивительно. но за секунду до того, как перо Ольшевского наконец нырнуло вниз, он уже ясно знал, что будет: «Берия Лаврентий» — бесстрастным голосом произнесет Ольшевский. Головастик поднимется, сосредоточенный, одернет тужурку и направится к доске, не зная еще, как сумеет сегодня ответить, но твердо зная, что Ольшевскому придется об этом пожалеть...

 

(Опубликовано в: Смена, № 1500, ноябрь 1989.)

(Перепечатывается с сайта: http://www.smena-online.ru.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика