Илья Дворкин

(Источник: http://publ.lib.ru/.)

Об авторе

Дворкин Илья Львович
(13 августа 1937, Таганрог — 4 июня 1978, Сестрорецк)
Русский, советский писатель, прозаик, поэт, автор произведений для детей. В 1961 году окончил Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта, работал по специальности мастером, прорабом. С начала 1960-х годов начал публиковать свои произведения в печати. В 1964 году вышла его первая книга — сборник детских стихов. Родился Илья Львович Дворкин в Таганроге, детство провел в Сухуме. Отец его был греком — но Илья взял себе фамилию отчима, который его воспитал.
(Источник: Википедия.)





Илья Дворкин

Проза


КОСТЕР В СОСНОВОМ БОРУ
(глава из повести)

12. Про прадеда

Когда надоедало играть в пятнашки, и в прятки, и шайбу гонять, и мяч, и бадминтон, ребята говорили Митьке:

— А теперь расскажи нам про деда.

Вообще-то Митьке он прадед, это Митькиному отцу он дед. Он так его и называет — дед. И очень его любит.

И Митька так называет. И тоже очень любит, потому что дед замечательный и удивительный человек. Пожалуй, ни у кого во всей школе такого деда нету.

Он живёт на берегу Чёрного моря, в красивом городе Сухуми. Это уже кое-что значит.

Но только это маленький пустяк по сравнению со всем остальным.

Дед такой огромный, сильный и весёлый — даже не верится, что он уже совсем старый человек. Ему целых семьдесят пять лет!

Представить даже трудно!

Дед умеет делать всё на свете!

Митькин папа говорит, что дед всему его научил: и плавать, и грести, и под парусом ходить, и доски строгать, и забивать гвозди, и шашлык настоящий жарить, и… даже трудно всё перечислить.

Он и Митьку многому успел научить, да только Митька редко его видит — один месяц в году.

Митькин дед музыкант.

Он играет на самой большой трубе в оркестре, называется — геликон.

Она такая громадная, что Митька, когда был маленький, в неё забирался весь целиком. Дед говорит, что и папа Митькин тоже забирался, хоть теперь в это и очень трудно поверить.

Вообще как-то трудно поверить, что взрослые тоже были маленькие, особенно если они твои родители.

А в молодости дед был матросом и побывал на всех морях и океанах, какие только есть на свете.

Сначала Митьке это удивительно было: дед, который живёт на берегу моря, купается редко, да и то только по вечерам, а потом, когда подрос и поумнел, он понял.

Дело в том, что дед от шеи и до пяток сплошь покрыт замысловатой, разноцветной татуировкой. Чего только на нём не нарисовано! Просто ходячий музей изобразительного искусства! Тут и пальмы, и обезьяны, и корабли, и кит с фонтаном, и кочегары уголь бросают, и орёл женщину несёт, и множество всякого другого.

Его так разрисовали в тёплых морях, на острове Таити.

Там живут самые знаменитые мастера по этому делу. Прямо на берегу острой морской раковиной по живому телу. Бр-р-р!

Дед ужасно стесняется своей татуировки.

Стоит ему раздеться на пляже, народ так и сбегается.

Поэтому он на пляж не ходит.

— Совсем я был глупый дурак, — говорит дед, — просто беспросветная темнота! И за глупость всю жизнь мучаюсь. И стыдно мне, и смешно. Да только ничего уже не поделаешь.

— Митька, а ты расскажи, какой дед сильный, — просили ребята.

— Очень сильный, — говорил Митька.

…Когда ему было семь лет, произошёл такой случай. Митька с другими мальчишками гонял на набережной мяч. А дед в это время неподалёку, у лодочной пристани, что в устье мутной речки Бесследки, играл в домино, в «морского козла». Митька ударил по мячу и нечаянно попал в какого-то парня. Парень был высоченный, весь жутко расфуфыренный — в голубом костюме, красной рубашке и в жёлтых ботинках. Мячик его чуть-чуть задел, а парень рассвирепел, погнался за Митькой да ка-ак даст ему пинка ногой. Так, что Митька полетел кувырком прямо в самшитовый куст. Митька, естественно, в рёв.

Тут подходит дед.

— Ты зачем же мальчонку этак, ногой? — спрашивает. — Такой здоровый мужик? И не стыдно?

— Катись, катись, старикан, — отвечает парень нахальным голосом, — а то во мне бурлит ещё злость. А в гневе я страшен.

— Вот ты, оказывается, какой невоспитанный человек, — печально говорит дед. — Бурлит, значит, говоришь? Ну пойдём, охладишься.

И берёт парня за отвороты пиджака, легко поднимает и несёт к речке. Парень дрыгает ногами, вырывается, да не тут-то было! Дед подносит его к парапету и в речку — бултых! Вместе с голубым костюмом, красной рубашкой и жёлтыми ботинками.

А потом оборачивается к Митьке и ласково говорит:

— Иди, внучек, играй дальше.

— Слышишь, Митька, а расскажи, какой дед храбрый, — просили ребята.

— Очень храбрый, — говорил Митька.

…У деда есть Георгиевский крест за давнишнюю войну с немцами и орден Красной Звезды за войну с фашистами. И ещё всякие медали: «За отвагу», «За оборону Севастополя», «За оборону Одессы», «За оборону Кавказа». Он все эти места оборонял.

Когда Митька просит рассказать про войну, дед хмурится.

— Ну её в баню, ту войну проклятущую. Ничего в ней интересного нету. На войне страшно, там людей убивают до смерти, там грязь, кровь и мучения.

— Значит, ты на войне боялся? — спрашивает Митька.

— А как же! — говорит дед. — Ещё как боялся. Ты, внук, не верь, если кто говорит или пишет, что на войне не боялся. Все боятся. Только один боится и в бой идёт, а другой боится и от боя улепётывает, спасает свой родной организм. В этом и разница.

Но Митька-то знает, что дед бесстрашный человек.

Когда во время шторма перевернуло шлюпку с двумя мальчишками, никто не решился выйти из устья спокойной речки, где лодки стоят, в бурное море.

А дед решился.

И спас мальчишек.

У самого уже берега его лодку тоже перевернули волны, но он выбрался и мальчишек вытащил. Так и вынес их, держа под мышками.

Это всё на глазах у Митьки было. И ещё у множества любопытных людей.

Митька потом спросил у деда:

— А ты боялся там, в море?

— А как же! — говорит дед. — Конечно, боялся. Только тогда мне некогда было. Я побоялся немножко, а потом про это забыл.

Вот тогда-то Митька и разобрался кое в чём.

Он понял, что смелый человек не боится говорить про свой страх.

Это, наверное, только трусишки, да хвастуны, да дураки кричат на всех перекрёстках про свою бесстрашность и неслыханную отвагу.

— Митька, а Митька, расскажи, какой дед добрый, — просили ребята.

— Добрый, — соглашался Митька, — это все знают.

…У деда в доме живут три собаки: волкодав Чако, дворняжка Братец и белоснежный шпиц Тенор; шесть котов, которых дед называет одним именем — Мурзик; ёжик Ёжка и ворон Кирюша.

Всех, кроме Чако, который был куплен для охоты, дед подобрал ранеными или беспризорными.

Братца топить хотели, ворону Кирюше какой-то горе-охотник крыло прострелил, Ежке какие-то паршивцы иглы подстригли, и была бы ему скорая гибель, если бы не дед. А шпиц Тенор потерялся, видно хозяин на пароходе уплыл. Тенор несколько дней сидел на самом конце пристани и выл тенором. И никого не подпускал, рычал и бросался. Все решили, что он бешеный и его надо застрелить. А дед не дал. Он с Тенором сразу как-то подружился, все даже удивились.

Бабушка всякий раз ворчит, когда дед приносит очередного найдёныша, но не очень сильно, привыкла. А дед только улыбается молча. Самое забавное — глядеть на весь этот зверинец, когда дед разговаривает со своими воспитанниками. Он усядется в саду на табуретку, а они стоят перед ним полукругом и слушают. Вообще-то звери живут между собой удивительно мирно, но иногда случаются ссоры.

И зачинщиками бывают, как правило, двое: Кирюша и Братец.

— Эх вы, — говорит дед, — вовсе вы бессовестный народ! Невоспитанные вы хулиганские разбойники! Ну что мне с вами делать! Уйти от вас насовсем? Уйду, пожалуй, от вас к другим, хорошим зверухам.

Когда дед начинает стыдить зверей, такие у них становятся печальные, понурые морды, что без смеха и глядеть невозможно.

А как услышат, что дед уйти от них хочет, сразу — кто выть, кто лаять, кто мяукать, кто каркать — прощения просят.

— Ладно уж, — говорит дед, — остаюсь, если даёте слово исправить ваше плохое поведение.

А этим летом у деда появился новый житель. И какой! Медвежонок! Пушистый, ростом с валенок, медвежонок Потап. Это Митька его увидел здоровым, весёлым и пушистым. А дед принёс его полумёртвого. Думал, и не выживет. Но у Потапа оказалось медвежье здоровье, выкарабкался.

Дед его в горах подобрал, на охоте. Медведицу, мать Потапа, видно, застрелили охотники, а медвежонок остался сиротой.

Когда дед его увидел, медвежонка рвали собаки. Они б его давно прикончили — огромные, свирепые пастушьи псы, но Потап забрался в колючие кусты и оттуда лапой, лапой по носам, по носам.

Когда дед его вытащил из куста, то еле отбился от собак. Они набросились на него, прокусили ногу в двух местах, изорвали штаны и ватник. Если б не Чако, неизвестно, чем бы всё это кончилось. Но у Чако разговор короткий. Он ростом с телёнка, а зубищи, как у крокодила, — он ими волку хребет перекусывает.

Медвежонок был весь в крови и почти не дышал уже. Целый месяц отлёживался. Дед его поил из соски молоком с мёдом. Когда Митька приехал, Потап был развесёлым, хитрющим и таким забавным зверёнышем, что в него сразу же все влюбились. И папа, и мама. А Митька — тот не отходил от него, даже спали вместе, в обнимку. Потапу прощались все выходки с людьми и зверьми, он был самым маленьким и чувствовал, хитрюга, что все его обожают.

То туфлю утащит и так её отделает острыми зубами, что приходится выкидывать. То в буфет заберётся в поисках варенья, тарелки переколотит. То подберётся к спящему Тенору или Братцу да как наподдаст лапой! А она у него тяжёлая, медвежья, даром что маленький.

Дашь ему ириску, он, дуралей, в неё вцепится и склеит себе пасть — не раскрыть. Бежит к Кирюше, скулит, жалуется. Тот ему своим крепким костяным клювом принимается выковыривать коварную ириску и ворчит по-своему, по-вороньи. А Потап, нахал маленький, вместо благодарности тут же выдерет пару перьев из роскошного Кирюшкиного хвоста.

Но деда Потап слушался беспрекословно. И если дед его ругал, у медвежонка даже слёзы текли, так он расстраивался.

Вот какой у Митьки дед.

— Митька, а расскажи, какой дед умный, — просили ребята.

— Дед очень умный, — говорил Митька, — я вам потом много ещё чего расскажу. А теперь хватит, я устал.

___________________


ОДНА ДОЛГАЯ НОЧЬ
(фрагмент романа)

Соседа звали Сергей Иваныч. Был он поджарый, высокий и носатый. Ходил в морском кителе, застегнутом наглухо. В доме говорили о нем разное, перемывали ему косточки. Но он помалкивал, даже здоровался молча — кивком.

Говорили, что он моряк, чуть ли не капитан дальнего плавания; шепотом передавали, будто он крепко пострадал за какую-то аварию. А соседка Дарья Кузьминишна, старая, высохшая от извечного, сжигающего ее любопытства сплетница, которую называли «живая газета», сообщала подробности:
— Приехал он, родимый, в свой город, в Феодосию, а в дому — хоть шаром покати. Один чемодан с барахлишком стоит да всякие моряцкие железки никому не нужные, а жены и след простыл. Фьють! Укатила. Не хочу, говорит, с таким жить, с запятнанным. Его, говорит, теперь в заграничные страны ни в жизнь не допустят. А детей у них не было. Вот он один как перст и остался. Очень он теперь, родимый, женщин не обожает, прям-таки, можно сказать, не любит. А даже наоборот.

И еще много чего она говорила. Закатывала остренькие глазки, сокрушенно вздыхала.

А Санька все удивлялся: откуда она может знать?

Через две недели после приезда Сергей Иваныч купил лодку. Лодка была добротная, делали ее знаменитые мастера — батумские греки — из орехового дерева, с гибкими ясеневыми веслами, только очень обшарпанная. Краска облупилась, борта рассохлись и пропускали воду. Прежний хозяин жестоко ее запустил.

Сергей Иваныч вытащил лодку на берег и, сняв китель, закатав рукава тельняшки, целыми днями любовно с нею возился. Конопатил, шпаклевал, красил рыжим суриком.

Санька стеснялся заговорить с ним, хоть и было ему очень одиноко. Он тосковал.

Старые друзья его остались в Ленинграде, а здесь, в южном городе Сухуми, куда он приехал погостить к бабушке, новых еще не завелось.

Санька садился невдалеке, под старым необъятным эвкалиптом, на хрусткие голыши, и часами наблюдал за Сергеем Иванычем. Ему нравилось смотреть, как тот работает.

Сергей Иваныч умел работать красиво. Редкие волосы его взъерошивались, большой нос блестел, а руки удивительно мягко и ловко делали свое дело. Казалось, что стальная конопатка сама по себе четко и сильно вгоняла в пазы туго скрученный жгут пакли, скребок, потрескивая, обнажал коричневую с волнистыми разводами древесину, а широкие кисти ласково оглаживали крутые бока лодки.

Глубоко запавшие серые глаза Сергея Иваныча под кустистыми бровями теплели, он что-то мурлыкал непонятное, а темные руки с узловатыми пальцами безошибочно брали нужный инструмент.
Когда бабушка приходила звать на обед, Санька нехотя отрывался от этого завораживающего зрелища. Торопливо, обжигаясь, ел борщ и снова приходил на берег.

Втайне он мечтал, что когда-нибудь понадобится Сергею Иванычу и тот позовет его, и они вместе будут работать. И вместе молчать. Двое мужчин, молчаливых и умелых.

И однажды это случилось.

Санька подошел ближе, чем обычно. Он устал ждать. И Сергей Иваныч, наверное, почувствовал это. Он медленно разогнулся, весь перемазанный краской, обернулся к Саньке и спросил:
— Тебя Санькой зовут?
— Да, — Санька торопливо кивнул, сердце его дрогнуло и покатилось куда-то вниз, а в груди стало холодно и тесно.
— Вот тебе, Санька, кисть, пройдись еще разок суриком по правому борту.

Сергей Иваныч отвернулся и снова присел на корточки. А Санька стоял, держа в руках испачканную кисть, обалделый от счастья, и что-то горячее щекотало в носу.

Они работали до вечера, не обмолвившись ни словом. Санька от старания высовывал язык, и ему не надо было больше ничего — только вот так сидеть на обкатанных круглых голышах и водить тугой кистью по красному борту, мягко и неторопливо, как Сергей Иваныч.
 
Лодка получилась как игрушка. Голубые борта лоснились. Узкая красная полоска подчеркивала стремительные обводы. Только названия пока не было. На всех лодках, толпящихся у причала в устье речки, красовались надписи: «Надежда», «Мария», «Ласточка», даже «Букет Абхазии» на неказистой плоскодонке Жорки Тумбулиди.

Подходили рыбаки, неопределенно хмыкали, колупали ногтем новенькие борта. Санька ревниво следил за их лицами, но обветренные, темные, как каленые орехи, они ничего не выражали. Нахальный Жорка походил вокруг, потом спросил:
— Не утонет?

И захихикал. Сергей Иваныч, насвистывая, вытирал руки и даже не обернулся. А Санька сжал кулаки и, густо покраснев, пошел на Жорку.
— Катись-ка в свое корыто! Оно затонуло у причала.
— Это еще что за воша? — обиделся Жорка и щелкнул Саньку по носу.

Сергей Иваныч обернулся и спокойно посмотрел на него. Жорка сразу сник, засуетился и ушел, что-то бормоча.
— Не петушись, старик, — сказал Сергей Иваныч и взъерошил Саньке волосы, — пренебреги.

Бабушка часто гладила Саньку по голове. Обычно он увертывался, вечно торопясь по разным неотложным своим делам. Рука у Сергея Иваныча была шершавая и тяжелая, но от этой неумелой ласки Санька весь напрягся и вытянулся как струна, и неожиданно, будто в первый раз, увидел резкую синь моря, остро пахнущего солью, расплавленную каплю солнца, веселые слепящие блики на ленивых волнах и весь мир — сияющий и радостный.

— Дядя Сережа, а как мы ее назовем? — спросил он.

Сергей Иванович прикурил от окурка новую сигарету, глубоко затянулся, потом сказал:
— Мы назовем ее «Вега».
— А что это такое?
— Это звезда. Это голубая звезда, она самая яркая, — ответил Сергей Иваныч.

В море уходили каждый день. Бывало по-разному — частенько возвращались без рыбы, но иногда ее было столько, что бабушка одаривала всех соседей. Соседи не соглашались брать бесплатно, но Сергей Иваныч о деньгах не хотел слышать. Он говорил:
— Пока у меня есть.

Бабушка немножко ревновала, но она видела, что Саньке хорошо с новым соседом, и не противилась.

Особенно славно бывало по вечерам. Мохнатые низкие звезды шевелились на небе, как золотые пауки. А Сергей Иваныч говорил тихо, будто про себя, иногда надолго замолкая. Закуривал очередную сигарету, огонек выхватывал из темноты закрытые глаза и широкий, раздвоенный подбородок. Санька сидел затаившись и видел далекие порты, пылающие электрическими кострами низко у самой воды, и плоские оранжевые острова. Почему-то обязательно оранжевые.
 
Утренние сборы стали обычными для Саньки. В тот день он, как всегда, сунул в сумку кусок сыра сулгуни и мягкую лепешку — лаваш. Поверх тельняшки натянул старую фланелевую куртку.
Крыльцо было влажным от росы — седым. Через минуту послышался прокуренный кашель Сергея Иваныча, и он показался на соседнем крыльце с плоским фанерным чемоданчиком в руке.
Срезая угол, через пустырь пошли к причалу. Пока Сергей Иваныч возился с замком, Санька принес из сарайчика весла.
Кое-где уже виднелись рыбаки, прикуривали друг у друга, перекликались.

Гулкие утренние звуки носились над водой. Санька мягко оттолкнул лодку, прыгнул на носовую банку.

Сейчас же течение подхватило их и понесло. Устье речки было стеклянно-выпукло. Санька опустил руку за борт и почувствовал обжигающий холод ледниковой воды. Даже в июльскую жару речка не прогревалась. Несколько раз лодку сильно тряхнуло на бурунах, там, где течение сталкивалось с морским накатом.

Холод вкрадчиво пробрался в рукава, за ворот. Стало зябко.
Сергей Иваныч мерно греб. Санька поднял решетчатый настил — пайол и стал вычерпывать воду. Вода крепко пахла солью и рыбой. Над морем поднималось парное тепло, а далеко на востоке наметилась будущая заря.

От частых движений мышцы, сжатые холодом, помягчели, тепло медленно перелилось в руки. Санька опустил пайол, сел на нос и вытянул занемевшие, в ледяных иголочках, ноги.

Море было гладкое, без единой морщинки, каким оно иногда бывает в короткие предрассветные минуты.

Санька сидел спиной к Сергею Иванычу, слышал, как он негромко напевает что-то свое, и от этого было покойно и хорошо.
Бледный купол поднимался все выше. Санька завороженно, не отрываясь, вглядывался туда, где неторопливо рождался новый день. Всякий раз это изумляло его. Наконец у самого горизонта нестерпимым расплавленным светом брызнула огненная полоска. Санька зажмурился, а когда открыл глаза, в море уже плавал горячий бок солнца.

Санька обернулся. Сергей Иваныч ласково подмигнул ему. Санька облизнул соленые губы и неудержимо заулыбался.
Плоские курчавые горы вытянулись у берега, как великанские могильные холмы. А за ними игольчато поблескивали дальние снеговые вершины.

Солнце поднималось все выше, тень отодвигалась, и белые кубики домов вспыхивали один за другим, похожие на кубики рафинада. В этих домах еще спали люди. Дома становились все меньше, а потом и совсем исчезли, скрытые маячной косой.

Сергей Иваныч вынул из уключин весла и открыл чемоданчик со снастями. Санька взял свою. Называли ее по-разному, кто как хотел, — самодур, ставка, просто шнур.

Двадцать никелированных блестящих крючков, каждый с пестрым перышком, привязанным красной ниткой, скользнули в воду на глубину тридцать — сорок метров. Намотав на палец толстую капроновую леску, надо было все время поднимать и опускать руку — «цимбалить».

Санька и Сергей Иваныч цимбалили довольно долго, но все безрезультатно. Самодур оправдывал свое название. Солнце пекло вовсю; они разделись до трусов и махали руками, как ветряные мельницы.

Вдруг Санька почувствовал, как грузило остановилось, будто натолкнулось на что-то. Он не успел еще ничего сообразить, как оно стало медленно проваливаться, и тотчас леска рванулась, запрыгала, забилась. «Косяк», — подумал Санька, и, боясь спугнуть счастье, суеверно поплевал три раза.
— Ты чего плюешься? — спросил Сергей Иваныч.
— У меня косяк, — пересохшими губами прошептал Санька.
— Чего ж ты ждешь?

Торопливо перехватывая, Санька потащил леску вверх. На каждом крючке билась ставрида. Санька стоял, увешанный ими, как елка игрушками, и торопливо снимал добычу.

Упругие тела бились в ладони, будто маленькие сердца, попискивали, падали на дно и продолжали колотиться там.

У Сергея Иваныча тоже клюнуло.

Косяк, видно, был огромный. В охотничьем азарте они не заметили, как пролетело время. Все дно было устлано рыбой. Никогда еще они столько не ловили.

А потом все кончилось. Как отрезало. Ни поклевки.

Солнце было уже в зените. Для порядка они еще немножко попытали счастья и сели обедать.

Потом Сергей Иваныч поудобнее устроился на корме, повозился немного, накрыл лицо фуражкой и скоро стал похрапывать.
Санька лежал на носу, раскинув руки, и смотрел в небо. Оно было такое нестерпимо глубокое, что кружилась голова. Ему казалось, что он лежит на дне громадного плоского блюдца — маленькая, еле заметная черная точка. Совершенно реально он почувствовал, как стремительно уменьшается, тает в этой непостижимой глубине и вот-вот совсем исчезнет. Небо засасывало.

Он с трудом оторвался от него и взглянул на Сергея Иваныча. И сразу все стало на свои места. Санька снова поглядел вверх и увидел тонкий стремительный след реактивного самолета. И, подумав об одиноком летчике там, в страшной ледяной пустоте, почувствовал себя спокойно и устойчиво.

Он стал думать о Веге — далекой голубой звезде. Сергей Иваныч как-то показал ее Саньке. Она была такая невероятно далекая, чистая и совсем-совсем голубая. Все звезды желтые, а она голубая, мерцающая.

Санька вздохнул и осторожно потянул Сергея Иваныча за ногу. Пора было возвращаться. Санька стал собирать рыбу в корзину, а Сергей Иваныч умылся, окунул голову в море через борт, пофыркал, как морж, и налег на весла. Из-за гор темными рядами шли подозрительные тучи.

За мысом, метров на сто мористее, показалась лодка.
Санька иногда взглядывал на нее и снова принимался за работу.
Но когда они подошли поближе, он оставил работу и, уже не отрываясь, глядел на чужую лодку.

В лодке происходило что-то непонятное. Там было неладно.
Двое людей окунали в воду третьего с головой. Потом стало видно, что этот третий — женщина. Длинные светлые волосы гладко облепляли лицо, а руки цеплялись за борт.
— Резвятся дураки большие, — сказал Санька Сергею Иванычу, но тот не ответил, а почему-то нахмурился и выпятил нижнюю губу.

Один из парней держал женщину за плечо, другой отрывал от борта руки, и они ритмично окунали ее в воду.

«Что это они делают?» — подумал Санька и тут же услышал крик.
Очевидно, женщина увидела их и стала кричать. Слов нельзя было разобрать, но кричала она так страшно, таким неестественным, рвущимся голосом, что Саньке захотелось заткнуть уши. Он еще ничего не понимал.

Вдруг он узнал парней. Это были братья Костенки — известные в городе хулиганы. Парни обернулись к ним и гогоча замахали руками: «Плывите, мол, мимо».

— Не смотри, Санька. Эта картинка не для тебя, — сказал Сергей Иваныч. Голос у него был какой-то странный — насмешливый и, как показалось Саньке, злорадный. Санька недоуменно пожал плечами.

Потом он увидел, как парни втащили женщину в лодку. Она была тоненькая и совсем голая и все время кричала.

Один из братьев стоял к ним спиной. Под загорелой кожей, как юркие мыши, перекатывались мускулы.

Парни положили женщину на скамейку, один сел ей на запрокинутые за голову руки, а другой грубо схватил за грудь и навалился на нее.

И тут Санька все понял. Он в ужасе обернулся к Сергею Иванычу, но увидел совсем незнакомое лицо — перекошенное, с жесткими, безжалостными глазами.
— Дядя Сережа, что ж они делают, гады?! — закричал Санька и схватил его за руку.

Сергей Иваныч медленно перевел взгляд на Санькино лицо, нахмурился и хрипло сказал:
— Плюнь. Не захотела бы, не полезла в лодку. Все они, бабы, такие.
Санька отшатнулся от него. Ошалело заметался по лодке, натыкаясь на весла, на скамейки.

Сергей Иваныч остановился, раздумывая, оглянулся, но потом снова сжал зубы, и лодка короткими резкими толчками пошла вперед.

И тогда Санька сиганул за борт.

Уже вскочив, он оглянулся, увидел широко раскрытые запавшие глаза Сергея Иваныча, и где-то в далеком закоулке Санькиного мозга прошмыгнула мысль о том, что уж его-то, Саньку, Сергей Иваныч не бросит, его-то он вызволит, спасет, теперь ему придется повернуть назад, придется забыть все свои обиды на женщин и повернуть.

И Санька сиганул за борт, потому что иначе той девушке у этих гадов Костенков была бы погибель!

Плавал Санька хорошо, а тут его еще подгоняли гнев, и страх, и жалость.

Сергей Иваныч нагнал его, когда Санька был уже совсем рядом с лодкой братьев. Костенки стояли, держа в руках по веслу, волосатые, загорелые, мордастые, с такими свирепыми рожами, что глядеть было страшно. У старшего дергался глаз.

Девушка с лицом, белым от ужаса, судорожными, резкими движениями натягивала платье. Оно прилипало к мокрому телу, сопротивлялось.
— Тебе что, падло, жить надоело? — прошипел старший Костенко. — Ты шо к людям суешься, когда они отдыхают? И тебя и щенка твоего счас утопим, рыб кормить пустим. А ну пошел, трах-тара-рах...
— Саня, забирайся в лодку, — тихо сказал Сергей Иваныч.
Голос у него был спокойный. И только Санька, который знал его хорошо, мог уловить в этом голосе напряжение.
— Я после, Сергей Ваныч... Я после нее, — пробормотал Санька и отплыл подальше.

Лицо у Сергея Иваныча окаменело, нос еще больше выдался вперед.
Двумя короткими гребками он подогнал лодку к Костенкам.
Старший поднял весло и обрушил его на Сергея Иваныча. В последний миг тот неуловимым движением отклонился назад, весло грохнуло о борт «Веги» и переломилось. Старший Костенко по инерции наклонился вперед и тут же, получив страшный удар широченной ладонью по затылку, с глухим стуком ткнулся лицом в дно и затих.

Младший тоже попытался замахнуться веслом, но под взглядом Сергея Иваныча опустил его и вдруг заканючил жалобным голосом:
— Чего лезешь-то, чего лезешь! Погулять нельзя, да? Со своей девкой нельзя, да?

Сергей Иваныч ничего не ответил, он взглянул на девушку и брезгливо осведомился:
— Вы остаетесь?

Девушка рванулась вперед. Наступив ногой на старшего Костенку, перепрыгнула в «Вегу» и села на дно у самой кормы. Она сжалась в комочек и закрыла глаза.

Залез и Санька.
— Спасибо вам, спасибо, — заговорила вдруг девушка. Она вся тряслась, и слова были невнятные, глухие. — Я не знала... на пляже... подошли. Я думала, обычные ребята, славные... покатаемся... и вдруг, о-о... Спасибо, спасибо вам!

Она наконец заплакала.
— Меня благодарить не надо. Это вы его благодарите, — сказал Сергей Иваныч и отвернулся.

Девушка вцепилась в Саньку, обняла его, прижалась мокрым, горячим лицом к шее и все плакала и дрожала, и что-то шептала, шептала совсем непонятные слова.

Саньке было щекотно от горячих мягких губ ее и приятно, и почему-то очень грустно.

А Сергей Иваныч, опустив голову, греб и греб — равномерно и сильно, как машина. Он иногда взглядывал на Саньку и мотал головой, мыча, будто от боли.

Туча, как грязная рваная тряпка, закрыла солнце, и сразу же пошел дождь — крупный, частый и безжалостный.

Острые барашки стали захлестывать левый борт, лодка двигалась тяжело, рывками.

Мокрая тельняшка облепила сутулые плечи Сергея Иваныча, волосы острыми косицами закрыли глаза. Санька украдкой из-под руки взглянул на него, и ему показалось, что вместо Сергея Иваныча в лодке сидит большая печальная птица — совсем больная птица. И дождь, как слезы, течет по худому носатому лицу.

Лодка вошла в большое грязно-желтое пятно, расползающееся у устья речки. Воды в реке заметно прибавилось, она вздулась и с ревом рвалась в море.

Очень медленно подошли к мосткам.

Девушка вскочила, обхватила Санькино лицо горячими узкими руками, стала часто-часто целовать его.

Потом обернулась к Сергею Иванычу, но тот нахмурился и отвернулся.

Тогда она молча выпрыгнула на мостки и, не оглядываясь, бросилась бежать — тоненькая, в узком, облепившем тело, синем платье.

Санька уцепился за крайнюю доску и тоже выпрыгнул из лодки. Он постоял немного, как бы раздумывая, и пошел прочь.
— Санька! А рыба?
Санька остановился с опущенной головой и тихо сказал:
— Возьмите себе, Сергей Иваныч.
— Саня, а твои снасти? Или ты зайдешь за ними потом? — Голос Сергея Иваныча оживился надеждой.

Санька поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.
— Нет, — сказал он, — я возьму сейчас.
Сергей Иваныч зябко поежился. Он стоял мокрый, растерянный и совсем несильный. И смотрел, как удаляется маленькая твердая спина, и тонкая шея с ручейком белых волос в ложбинке, и торопливые ноги с царапиной под правой коленкой.

(Материал взят с сайта: http://publ.lib.ru.)

_____________________


ГОЛОВА АНТИЧНОЙ БОГИНИ

Повесть (фрагменты)

Глава третья. Встречи и знакомства
 
Отца Витя увидела сразу. Да и невозможно было его не заметить — такой здоровенный, в любой толпе выделяется. Рядом с ним нетерпеливо подпрыгивал мальчишка в тельняшке и синих тренировочных штанах. Мальчишка этот показался Вите знакомым, но она тут же забыла о нём, искала глазами маму. Но мамы не было. Поезд остановился, Витя выпрыгнула из вагона, повисла на папе, изо всех сил сжимая такую знакомую, крепкую папину шею, неуловимо пахнущую кремом для бритья, степным ветром, морской солью и загаром.
А дальше произошло непонятное. Незнакомый мальчишка повис на Станиславе Сергеевиче, и Витя сразу поняла, почему он показался ей знакомым, — мальчишка и капитан были похожи до смешного, просто размеры разные, а так всё сходилось до мелочей.
И вдруг папа и капитан тоже стали обниматься, хохотать, гулко хлопать друг друга по спинам и кричать на весь перрон.
— Стас, бродяга, явился наконец!.. — кричал папа.
— Костик, верста коломенская, — кричал Станислав Сергеевич, — ну и вымахал! Да постой же! Сломаешь ведь, медведь несчастный! Так это твоя дочка?! Чудеса, да и только! То-то гляжу — знакомая физиономия!
Они тискали друг друга и, казалось, позабыли обо всех и обо всём. Вите даже обидно стало. Они украдкой переглянулись с мальчишкой в тельняшке — тот тоже ревновал своего отца, сразу было заметно, хоть и старался напустить на себя вид равнодушный и независимый.
Наконец первая радость улеглась, смущённые папы стали оглядываться, искать своих детей.
Станислав Сергеевич что-то зашептал Витиному папе, тот весело захохотал — очевидно, потому, что Витю приняли за мальчишку.
Потом состоялось знакомство с капитановым сыном.
— Андрей, — буркнул тот, взглянув исподлобья, и протянул ладонь, измазанную смолой.
— Виктория, — чопорно представилась Витя.
— Витька, — удивился папа, — с каких это пор ты стала Викторией?
Витя не сочла нужным пускаться в объяснения, строго спросила:
— А где мама?
— Э-э! Мама далеко! Теперь мы с тобой люди холостые, — весело сказал папа. — Мама на Чёрном море. Её группа исследует затонувший древнегреческий город. Потрясающе интересная работа. Город называется Диоскурия. Я на берегу этой бухты, в которой он затонул, всё детство прожил. Погоди, закончим работы здесь — и махнём туда. С Андрюхой вместе. Точно, Андрюха?


Глава девятая и последняя

* * *

Несколько дней спустя на жёлтом песке пляжа под яростным солнцем лежали трое: Витя, Андрей и Жекете. Витя и Андрей были счастливы. Они ехали к новому морю — открывать неведомую, легендарную страну — Диоскурию.
 
Мама прислала категоричную телеграмму:
«Немедленно высылай ребёнка! Не могу я больше без Витьки! Пусть приезжает с Андреем. Море тёплое и голубое…»
— Везёт же людям! — сказал папа, прочитав телеграмму. — И море голубое, и Диоскурия на дне… Эх, поехал бы я с вами, ребята, да куда ж денешься от нашей богини! — Папа подмигнул ребятам, показал глазами на мрачного Жекете и убежал по своим делам.
Витя и Андрей весело переглянулись.
— Ты чего это нос повесил, Федька, — сказал Андрей, — ты гляди, как вокруг здорово — море зелёное, небо синее, обрывы рыжие. Красота!
— Дурак ты, хоть и умный, — вяло ответил Федька. — И море мутное, и небо белёсое, и обрывы осыпаются. С чего это мне веселиться? Вы уедете, а мне куда? Общежитие искать или комнату. И на работу устраиваться, а я к вам привык, мне у вас нравилось. Эх, да что говорить! Сытый голодному не товарищ!
Витя и Андрей прыснули.
— Сказать ему, Андрюха? — спросила Витя.
— Не стоило бы, раз у него море мутное и небо белёсое и вообще. Ну да ладно, скажи! — величаво разрешил Андрюха и почесал загорелый дочерна живот.
— Ты же с нами едешь, Жекете! Вчера мне папа сказал! — выпалила Витя. Ты в маминой экспедиции мотористом работать будешь.
Федька подпрыгнул, будто на него капнули расплавленным варом. Не знал ещё — верить или нет, уставился на приятелей, внимательно заглянул им в глаза.
И сразу понял, что они не шутят, — такие у них были глаза, и такое важное это было дело.
Федька завопил на весь пляж и принялся отплясывать непонятный танец. Потом он попытался сделать сальто, нелепо вскинул длинные ноги и шлёпнулся на песок. И сам первый захохотал над своей неловкостью.
Хохотали все трое, кувыркались, возились, поднимая тучи песка. Со стороны могло показаться, что они с ума посходили, но просто в них бродили нерастраченные силы, и радость, и счастье, и расплавленное солнце в крови.
Впереди было новое прекрасное море, новые люди, новая, полная приключений жизнь.

(Материал взят с сайта: http://e-libra.ru/.)

________________________


ОБИДА

Повесть (фрагмент)

III. Завтра на старт!
 
 С Колей Прохоровым Митька познакомился в южном городе Сухуми на водной станции. Митька приехал туда на каникулы к бабушке и дома появлялся только для того, чтобы перекусить да выспаться.
 Все остальное время он был на море.
 Он обуглился на солнце, как головешка, волосы выгорели, стали пестрыми — полоса черная, полоса рыжая — и торчали от соленой воды сосульками.
 — Ты погляди на себя, — чучело да и только. Ты же ж скоро ракушками обрастешь от этого моря, будь оно неладно, — говорила бабушка. — Мать приедет, скажет, что я тебя специально голодом морила, чтоб скелет для музея сделать.
 — Не скажет, — смеялся Митька и говорил бабушке про ультрафиолетовые лучи, которые такие полезные, что просто ужас. И еще говорил о броме, йоде и других замечательных, очень нужных человеку веществах, которые есть в морской воде.
 Бабушка умиленно вздыхала, добрела, гладила Митьку по голове.
 — Ишь, сколько всего вычитал, чертеня! Не переспоришь тебя, — говорила она.
 Коля Прохоров поразил Митькино воображение при первой же встрече.
 Вот это был человек!
 Когда Митька увидел, как Коля плавает, сердце его тоскливо заныло от зависти.
 Он глядел издали, как Коля прыгает с вышки, легко крутит двойное сальто, летит ласточкой, и щучкой, и козликом, а вынырнув, плывет к мосткам бурным великолепным кролем.
 Потом поднимается по шаткой лесенке, блестящий на солнце, высокий и сильный, как морской бог.
 Митька никак не мог отважиться подойти к нему, обожал издали, и только узнав, что Коля тоже приехал из Ленинграда, решился.
 Все оказалось просто и не страшно.
 Коля протянул ему руку, улыбнулся так, что белые зубы пустили солнечных зайчиков, и сказал:
 — Здравствуй, земляк. Меня Коля Прохоров зовут. А тебя?
 — Митька.
 — Ну и прекрасно. Я видел, как ты плаваешь. Шустрый ты лягушонок. Только почему ты, питерский человек Митька, извиваешься при этом, как змей? Кто тебя учил?
 — Никто. Я сам, — тихо ответил Митька.
 — Хочешь, я научу тебя плавать по-настоящему? — спросил Коля.
 Митька ничего не ответил, только так поглядел, что Коля засмеялся, щелкнул его легонько в лоб и сказал:
 — Решено.
 Коля учился в институте, и у него был первый разряд по плаванью. А выше уж только мастер спорта!
 Так что поучиться у него было чему.
 И самое главное — он любил учить, делал это с удовольствием.
 В конце лета, перед отъездом, Коля ласково притиснул Митьку к твердому своему горячему боку и серьезно сказал:
 — У тебя, Митька, получается, а дальше будет еще лучше. Это уж точно, я знаю. Тебе надо всерьез плаваньем заняться. Приедешь в Питер, позвони. Я обязательно помогу.
 Он оставил Митьке номер своего телефона, записанный на спичечном коробке.
 И уехал.
 А на следующий день случилось ужасное несчастье — бабушка растапливала во дворе летнюю печку — мангал и сожгла коробку.
 Митька от горя чуть не заболел.
 А бабушка глядела, как он убивается, и плакала, и ругала себя всякими словами. А что толку?
 — Ну хоть две цифрочки, хоть одну, хоть букву первую ты запомнила? — выпытывал Митька у нее.
 А бабушка только горестно разводила руками.
 — Внучек, миленький, да увидь я, что на той клятой коробке накарябана какая ни на есть цифирь, может, и не сожгла бы!
 Митька и себя терзал, что не взглянул на коробок. Он тогда зажал его накрепко в кулаке и глядел только на Колю. Ужасно ему жалко было, что тот уезжает. Сразу и город, и море, и небо будто выцвели и тоже захотелось домой.

(Материал взят с сайта: http://fanread.ru/.)


Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика