Главная » Алфавитный каталог авторов » Ч » Д. Чачхалиа. Смоковница. Книга прозы

Денис Чачхалиа

Смоковница

Книга прозы

Сухум: Абгосиздат, 2021

СОДЕРЖАНИЕ: 

• Рассказы
  
  • Баллада о смоковнице
  • Керосинщик Святого Георгия
  • Холм Тесмапра
  • Маэстро
  • Дарья
  • Кумир
  • Гудаутские постулаты
  • Султан чужбины (историческая повесть)
• Пьесы
  
  • Али-бей
  • Солнцепек

Скачать книгу "Смоковница. Книга прозы" в формате DOCX (1,32 Мб)

HTML-версия:

РАССКАЗЫ

БАЛЛАДА О СМОКОВНИЦЕ

В тот день Махаз упал со смоковницы. Наш немолодой сосед по-детски неистребимой страстью любил сладчайшие плоды этого восточного дерева. Казалось, из сладости инжира он извлекал воспоминания о давних чарах любви, о каком-то дивном сладострастии.
Махаз был неграмотным и Библию знал лишь из рассказов своей жены. К библейским сказаниям у него было свое отношение. Например, что Адам и Ева прикрывались именно фиговыми листами, Махаз считал вполне закономерным, как и то, что первородный грех мог быть связан лишь со смоковницей. Если бы Махаз знал картины великих мастеров Возрождения, изобразивших сцену искушения запретного плода, он легко уличил бы их в неправдоподобности. На этих полотнах Ева вкушает яблоко. Но кого можно соблазнить яблоком. Трудно поверить, что первая женщина, могла польститься на яблоко!.. Плод, которым злодей искушал Еву, мог быть только смоковницей, только инжиром.
Сами посулите, зачем было Адаму и Еве прикрываться фиговым листом, если грех был совершен под яблоней? А раз вы прикрылись фиговым листом, значит, и грех был совершен вами под фиговым деревом, под смоковницей. Вот почему мужские доспехи Адама и очаровательное лоно Евы были укрыты листами смоковницы. Сам вкус этих плодов столь обольстителен, что сравним лишь со сладостью любовного томления.
Получается любопытная вещь. Сначала был познан грех. Затем познание греха вызвало стыд. То есть, плод дерева возбудил грех, а лист этого же дерева участвовал в раскаянии, которое и сейчас чувствуют многие люди, после того как совершат грех. Вот насколько сильно оказалось преемственность человеческих ощущений.
Словом, Махаз упал со смоковницы, а это не только в нашем селе Алра, но и по всей Абхазии, считается последним делом. Пристрастность к инжиру расценивается как свидетельство постыдной слабости. А Махаз очень любил инжир с самого малолетства.
Кстати, любовь детей к инжиру не предосудима. Но Махаз пронес эту неистовую любовь сквозь молодость и зрелость. А там уже – чем меньше ему приходилось потреблять любовной сладости, тем яростней становилось его страсть к сочным и до липкости сладким плодам инжира.
Представители местного дворянства, которых мы успели застать живыми, умели воздерживаться от плодов смоковницы, высокомерно считая это делом плебса. Но и наше гордое абхазское крестьянство умело порой показать настоящие образцы воздержания. Однако удавалось это не всем. И те, кому это было не под силу, давали волю своей слабости лишь втайне от других.
В Абхазии растут как летние, так и поздние сорта инжира. Потому начало лета Махаза называл про себя любовно и ласково – Маленький Инжирчик, а осень – Большой Инжирчик.
Плоды ранних сортов более крупные и более светлые, хотя и не столь сладкие. Созревая, их мордашки, растрескиваются, теряя девственную цельность и расплываются в багровой улыбке любовного прилива.
Но вот наступает долгожданная для Махаза пора Большого Инжира. Осенние сорта успевают неторопливо набрать больше сахара, чем летние скороспелки. Плоды позднего инжира не столь крупны и гораздо темней. А вот турецкий инжир, так тот и вовсе виснет меж шершавых листьев сизыми каплями фанатичного мусульманского распутства. Своеобразный Бахчисарайский фонтан искушений.
Снимать шкуру с турецкого инжира – хлопотное дело. И все-таки, Махаз своими уже по-старчески негнущимися пальцами раздевал плоды донага, поедал их со стоном – и в постыдной для старика ненасыщаемости поднимался на все более высокие ветви. И вот уже там, на самой верхушке дерева, как на своеобразном гребне обжорства, он не просто сумел насытиться, а как бы вошел в состояние наркотического блаженства. Потеряв равновесие, он сорвался со смоковницы и даже сбил своими ребрами несколько не очень больших веток этого рыхлого и легко обламывающего дерева.

В одно время в окрестных лесах скрывались два брата-абрека. Они убили человека, оскорбившего честь их семьи. Но, пристрелив обидчика, не вышли из леса, как это обычно делают абреки. И вовсе не потому, что могли ждать ответного террора от родственников убитого. Это почти не волновало их отчаянные головы. Просто они решили поубивать всех, кто когда-либо оскорблял их близких родственников в пределах пяти поколений, то есть со времен русско-турецкой войны. Они решили раз и навсегда выяснить отношения со всеми обидчиками, что больше не возвращаться к этим делам.
Кроме того, оставив иных обидчиков рода нетронутыми, они были б несправедливы к уже убитым обидчикам. Получается, что одним можно оскорблять, а другим – нет. Или –за близкого родственника отомстил, а за чуть более дальнего, которого твой дед любил сильнее, чем брата – не отомстил. Значит, пускай, он лежит в сырой земле не отомщенный? Как будто не осталось у них в роду достойных потомков…
И вот, сидят крестьяне нашего села Алра в табачном сарае, устланным душистым папоротникам, и нижут табак. И на вопрос одного крестьянина, где сейчас находятся братья-абреки, Лагустан иронично заметил: «Где им еще быть, сидят, видимо, под инжиром Назира!»
Хромоногий ехидина и горлопан позволили себе этой фразой слишком многое. Прежде всего, он предавал гласности, что братья-абреки часто укрываются в доме моем деда Назира. Этим самым он выдавал и местонахождение абреков, и личность их укрывателя.
Кроме того, получалось, будто хозяин дома не предоставил своей крыши гостям, тем более абрекам, укрыть которых считается долгом любого джигита.
В довершение всего, упоминание смоковницы в устах ехидины Лагустана намекало на то, что братья-абреки вели голодный образ жизни и были вынуждены прибегать к сомнительным услугам этого порочного дерева, что в равной степени оскорбляло и отчаянных мстителей и хлебосольство их укрывателя.
Слово Лагустана дошли до лесных братьев, вооруженных по последнему слову военной техники тех лет. Дело в том что, подготавливая массы к будущей вооруженной борьбе, Серго Орджиникидзе выгрузил на наш берег много оружия и боеприпасов. Поскольку большевиков у нас тогда было мало, а оружия оказалось очень много, то местные абреки ходили обвешанные бомбами – македонками, как елочными игрушками.
Говорят даже, будто жена одного абрека – впоследствии революционера – пикируя на грядки плантации табачную рассаду, делала лунки в земле не обычной клюковатой палкой, а дулом сверкающего револьвера образца 1905 года.
Хромоногий Лагустан шел к себе домой, выстругивая жене веретено из сухой ветки кизилового дерева. Правая его нога была короче и, подобно всем людям, у которых правая опорная нога короче левой, он шел, создавая впечатление особой уверенности, четко, как посох, вбивая свою короткую ногу.
Однако уверенность походки хромого Лагустана – это все-таки обман зрения. Зато неожиданное появление на лагустановском пути оскорбленных братьев-разбойников – это уже зловещий знак судьбы. Они подъехали к очумевшему Лагустану с правой и с левой стороны, как бы до гробовой тесноты сузив ему пространство.
– Значит, по-твоему, мы пасемся под инжиром Назира? – спросил один из братьев, очевидно старший, ибо во всех ситуациях разговор должен начинать старший. В таком деле – тем более.
Хотя братья и не были близнецами, различить их было трудно, причем не только Лагустану. Такое количество оружия, пулеметные ленты, газыри, бомбы, кинжалы, винтовки – отбивали охоту разбираться в таких мелочах, как черты лица. У Лагустана выпали из рук и веретено, и ножечек. 
– Иди вперед! – скомандовали Лагустану, и он, при каждом разе рискуя упасть в сторону короткой ноги зашкандылял к усадьбе Назира. 
Через полчаса Назир привел к инжиру еще двух крестьян, в присутствии которых в табачном сарае Лагустан сказал роковые слова.
Смоковница, о которой шла речь, стояла в низине под усадьбой Назира на заболоченной опушке леса. Здесь в большой луже, буйволы принимали свои грязевые ванны. Смоковница отстояла далеко от судьбы Назира, но поскольку у нас прилегающие угодья также считаются принадлежностью близлежащей усадьбы, то и дерево по праву называлось Смоковнице Назира и даже дало название этому местечку. Так что, если кто из крестьян спрашивал у другого, к примеру, не видел ли тот его буйволицу, сосед мог ответить, что видел ее в луже у Смоковницы Назира.
– Залезай на смоковницу, – скомандовал старший абрек, и у одного из крестьян мелькнула мысль, что Лагустана хотят убить в воздухе, вроде, как птицу на лету. 
Другому, более пессимистически настроенному свидетелю показалось, что предстоит иезуитский вид казни, когда подстреленный на смоковнице Лагустан, если не умрет от пули абрека, то наверняка помрет от удара об землю.
– Сорви шесть листьев да покрупнее! – услышал Лагустан команду обвешанного бомбами абрека.
– Хорошо-хорошо… – безумной скороговоркой шептал Лагустан и срывал шершавые листья инжира. 
Но сосчитать сейчас до шести он был не в состоянии. Между тем, число шесть было сакральным для абреков. Но шло это не от какого-либо суеверия или религиозного предрассудка. Предрассудков у абреков не бывает. Им некогда лукавить. Просто завезенные в наши края револьверы были шестизарядными. И мозги абреков повторяли емкость револьверного барабана.
– Лезь в болото, – было скомандовано Лагустану, когда он сполз со смоковницы с небольшой стопкой темнозеленых листьев.
Лагустан сильнее обычного прихрамывая, как бы делая последние шаги по твердой земле, по пояс вошел в болотную жижу, совершенно не смутив лагерное спокойствие буйволов. Эти мощные животные лежали с привычно задранными над поверхностью болота иссинячерными мордами и с неведомой над буддийской тщательностью и размеренностью жевали свою бесконечную жвачку.
Казалось, именно сейчас произойдет самое ужасное: абреки разрядят в Лагустана свои револьверы и он, упав в болото, захлебнется теплой жижей. Однако даже очень оскорбленный абрек не посмеет убить калеку, хотя это не исключало другие виды расправы. А вообще предугадать, что собираются делать абреки, тоже дело не из легких.
– Давай, жуй листья, – приказал старший абрек, и Лагустан, словно только и ждал разрешения, начал есть листья инжира.
Шершавые листья инжира столь грубы и несочны, что есть их почти невозможно. Для этого нужно иметь буйволиные челюсти. Сами животные продолжали жевать свою жвачку, словно подсказывая Лагустану, как это надо делать. А Лагустан, сворачивая листья инжира в трубку, и плохо прожевав, проглатывал жесткие, как наждачная бумага, фиговые листья, раздирая себе глотку. К концу самоубийственной трапезы у Лагустана невыносимо болели желваки, и он не мог двигать челюстями…

Этот рассказ еще в детстве я слышал от Шугяна, троюродного брата моего деда Назира. Именно с тех пор мне и запомнилось, что смоковница это то дерево, плоды которого любят все взрослые, но готовы убить любого, кто посмеет уличить их в этой любви.
Так вот, старик Махаз сверзился со смоковницы и потерял сознание. Но, казалось, края его губ, воспаленных жгучей сладостью инжира, еще хранят воспоминание о прерванном прелюбодеянии. Через некоторое время сознание стало возвращаться к Махазу, и первое что он увидел, – это расплывчатый образ любимого дерева, что было хотя и призрачным, но убедительным признаком реальной жизни.
«Я вижу смоковницу, значит, я существую!» – мог бы сказать Махаз, если был бы философом. Выразить он не мог, но чувствовать – чувствовал.
Увидев над собой темно-зелены шатер любимой смоковницы, Махаз застонал. То ли от того, что ощущал боль сломанных ребер, то ли осознал, что перед ним стоит смоковница, его тайная любовница, на которую он, возможно, никогда уже не залезет… а она склонялась над ним еще полная жизненных сил, дразнила капельками инжира, как любима наложница дразнит обессилевшего султана родинками, разбросанными на прелестном теле в каком-то космическом и невычислимом хаосе.
Первой услышала стон Махаза его жена Нюра, кубанская казачка, которую он привез с фронта. Наши войска тогда отвоевали у немцев Тамань. В яростном сражении, отбивая очередной кубанский хуторок, Махаз в освободительном азарте овладел Нюрой в ее родной хате. И Нюра не оказала сопротивления. Напротив – с большим ответным чувством приняла рядового Махаза Палба.
Подразделение вскоре было переброшено на южный берег Крыма и, казалось, Нюра и Махаз навсегда потеряли друг друга. Пути жизни, а тем более пути войны, полны утрат… но Тамань без Махаза стала Нюре невыносимой пустыней. Влюбленная женщина обладает чутьем тоскующей медведицы. И Нюра нашла Махаза, почти не сбиваясь с пути.
Здесь в напуганной войной татарской деревеньке они нашли по-библейски пустынный сад, где Нюра впервые попробовала и по достоинству оценила вкус инжира. Она залезла на смоковницу и бросала оттуда своему освободителю плоды. И тем, что озорно кидала в него инжир, и тем, что как-то очень зазывно смеялась, и тем, что все выше и выше поднималась по смоковнице, – она дразнила Махаза. Солдат скоро сообразил, что ему надо взять эту «высоту». Он с быстротой рыси оказался не дереве и смех ее захлебнулся в солдатском поцелуе.
Не переставая обнимать и целовать возлюбленную, Махаз стаскивал ее все ниже и ниже, пока не прислонил к одному из сильных и разлапистых ответвлений. В любовной увлеченности они даже не могли или не хотели понять, почему становилось все светлее и светлее, откуда это ощущение медленного и захватывающего падения. Лишь когда обломившая ветвь инжира вместе с ними глухо коснулась земли, Махаз и Нюра поняли, что произошло. Но любви они не прервали, напротив – ощущение земли придало им ярости.
Продолжая лежать среди листвы обломившейся смоковницы, Нюра, склонившись над солдатом, кормила его инжиром из своих уст. Они вместе раскусывали плод и ели его, не отрывая губ, сливаясь устами и сладкой мякотью раздавленного инжира.
– Отвернись, дай мне поправиться, – сказала Нюра прикрываясь веткой инжира, и Махаз заметил на ее розовом бедре подробные отпечатки фиговых листьев.
Вот и вернулся Махаз в наше предгорное село Алра вместе с Нюрой. Никакие орденов и медалей Махаз с фронта не привез. Дрался он, как все, но не был убит. Хотя, как многие, был ранен. Судьба хранила его в боях от смерти, а в конце подарила ему Нюру. Это было лучше всех наград. Эти две награды – Жизнь и Нюра – слились в одну большую награду.
– Махаз, неужели ты не мог на войне хоть попросить у кого-нибудь орден? – потешались досужие односельчане. – другие их десятками привезли, на груди не умещаются!
– После нашего главного сражения, – не уставал объяснять Махаз, – командир объявил оставшимся в живых благодарность. Затем он крикнул: «Рядовой Махаз Палба!», я вышел из строя. Он подводит ко мне Нюру, которая уже плакала у него, и говорит: «это твоя медаль за отвагу. Носи ее на здоровья, солдат!»
Махаз действительно так и называл Нюру – Награда. Дело в том, что по нашим обычаям звать жену по имени считается непристойным. Жену зовут другим именем, либо говорят о ней в третьем лице, не упоминая имени вовсе. Вот и Махаз звал свою жену Нюру – Наградой. И долгое время односельчане, не знавшие русского языка, думали, что это какое-то русское имя. Причем, оно им казалось красивым и содержательным, что в общем было не так уж далеко от истины.
– О бара (эй ты), Награда! – кричал он с пашни, – принеси мне кислого молока или я умру от жажды!
Она несла ему разбавленное кислое молоко в кувшине и улыбалась, зная, что Махаз не только жаждой томится. Знала, что не отпустит ее просто так. Она так же улыбалась, возвращаясь с пашни, отряхивая платье, заново повязывая на голове сбившуюся косынку.
Лузгая семечки подсолнуха на открытой веранде каштанового абхазского дома, Нюра вдруг услышала стоны со стороны кукурузника и кинулась туда, стараясь сообразить по дороге, что там могло случиться. Увидев распластанного под смоковницей мужа, она поняла, что он стал жертвой своего инжирового безумства. Она и бранила его, и тащила сквозь кукурузные стебли к дому.
Детей у Махаза и Нюры не было. Нюра оказалась бесплодной. Но Махаз любил, и бросать не собирался, хотя советчиков женится на другой было достаточно. Много лет спустя, Махаз выпросил у одного своего многодетного родственника сына не воспитание. Таким образом, Сафер стал единственной надеждой Махаза, что в этой усадьбе не заглохнет жизнь, и огонь в очаге будет поддерживаться.
Внешне все выглядело вроде хорошо: парень жил у них, учился, помогал по хозяйству. Но душой все-таки тянулся в свою семью, в свой отдаленный от школ и дороги, многолюдный родительский дом.

Едва придя в сознание и почувствовав, что может говорить, Махаз подозвал вернувшегося из школы Сафера и поручил ему:
– Скажи Награде, пусть говорит людям, что я с коня упал. Она русская, может что-нибудь не то сказать.
Нюра не раз предупреждала Махаза, что в его возрасте куда безопасней сидеть на веранде и есть семечки, чем лазить на смоковницу. Казачка никак не могла взять в толк, что абхазец, даже не в очень здравом уме, лузгать семечки не станет.
Махаз первое время старался запретить ей есть семечки, тем более на веранде, где ее могли увидеть проходящие мимо ворот соседи.
– Ты не на завалинке сидишь у хаты, а на абарце абхазского двора, – стыдил ее Махаз. 
При этом он в очередной раз напоминал ей, что этот каштановый дом строил его дед Хазарат, надеясь, что хотя бы уважение к далекому предку своего мужа остановит ее.
– Убьешься же, дурень старый, – говорила она с немыслимой для наших мест непочтительностью к мужу. 
И Махаз великодушно прощал ей этот грубоватый кубанский стиль и удалялся в сторону смоковницы.
– Тетя Награда, – кричали то и дело у ее ворот соседские дети, – угостите, пожалуйста, семечками.
Нюра очень любила семечки, которые целыми мешками присылали ей из Кубани. Она научилась лузгать семечки всех окрестных детей, и они постоянно попрошайничали у ее ворот.
 
Уже несколько дней он лежал в постели и ему не становилось лучше. Слухам о том, что он, якобы, упал с коня, почти никто не верил, хотя и делал вид, что верят. У Махаза, правда был конь, но он давно на нем не ездил. Этого полуодичавшего мустанга было почти не возможно поймать. Между тем, смоковница-обольстительница смущенно стояла на хорошо обозреваемом склоне позади каштанового дома и как бы сама признавалась, что это она погубила престарелого сластолюбца своими чарами. Он умирал в муках на исходе Большого Инжирчика.
Поговаривали, что у Махаза серьезно поврежден позвоночник. Родственникам, заполнившим дом умеряющего, каждый день казался последним для больного.
В полночь, когда уже почти не было посторонних, прибывшая к умирающему брату старшая сестра Махаза послала соседского парня к смоковнице. Расторопный парень с коптилкой в пуке вернулся вскоре с полной миской сизого инжира. Миску с плодами инжира поставили у изголовья больного.
Сестра Махаза, за свою жизнь проводившая на тот свет не одного покойника, имела в этом деле незавидный опыт и делала все четко и уверенно. Это спасительно облегчало растерянное бездействие менее опытных родственников.
Она раздавила своими уже по-старчески узловатыми пальцами плод смоковницы и сладкой смоковницей смазала Махазу губы. Ей дали вымыть руки над медным тазом. Очевидцы утверждали, что как только Махазу смазали губы инжиром, он слизнул эту сладость и даже улыбнулся. Затем, по ее же знаку, ей передали белье, в которой должны были облачить Махаза после его никак не наступавшей смерти.
Сестра Махаза взяла в руки белье и стала у ног умирающего.
 
– Махаз, – обратилась она к нему, совершенно уверенная, что он ее услышит и повинуется. – Послушай, Махаз… тебе пора в дорогу. Видишь, я приготовила одежду. Тебя ждут там отец и мать. Не заставляй их ждать себя. Скажи им, что у нас все хорошо, и что я тоже скоро к вам приду…
Несколько женщин не выдержали и всхлипнули. Вдруг умирающий широко открыл глаза, вроде окинул последним взглядом этот мир. При этом Махаз сделал попытку поднять голову, содрогнулся несколько раз и остался с открытыми глазами. Тяжело и шумно вздымавшаяся грудь Махаза вдруг застыла во вздыбленном положении затаилась и потихоньку, бесшумно стала испускать дух.
– Свечку, – шепнула сестра Махаза.
Нюра протянула ей свечку, горевшую на столике у изголовья.
– Выйди отсюда, – сказала сестра Махаза своей невестке, и Нюра, завывая, вышла на веранду, где к ней присоединилась еще пара едва сдерживаемых женских завываний.
Сестра Махаза при помощи двух соседей прибрала брата. Сложила руки на груди и вложила в них горящую свечу. Мужчины держали ноги отходящего. Все смотрели на медленно опускавшуюся грудь Махаза, выдыхавшую последние остатки жизни. И вдруг из безвольно открытого рта покойника, как бы не желая того, вышла бледноголубая газовая струйка и, едва поднявшись над остывшими губами – улетучилась. Все обомлели и единым шепотом, как «аминь», произнесли – «душа»!
Проститься с Махазом собралось немало народу. Как это обычно бывает в наших краях, даже самый отдаленный односельчанин хоть один раз обязательно придет проститься с покойником.
 Нюра, как жене покойного не полагалось при людях ни плакать, ни причитать. Однако Нюра никак не умела и не желала приноровиться к нашим порядкам. Ее за это вроде и не осуждал, хотя считали, что человек, не соблюдающий наших обычаев, как бы сам себя уродует.
Овдовевшая казачка вовсю голосила, порой даже перекрывая горестные причитания сестры Махаза и других близких родственниц.
– Что ты наделал! Что ты наделал! – по-русски повторял голос Нюры на фоне высокопрофессиональной панихидной мессы местных плакальщиц, и это выглядело как краткое славянское резюме сложных абхазских причитаний.
– Что ты наделал! Что ты наделал! – до отупения повторяла бедная Нюра, как бы не давая угаснуть основному мотиву горя – мотиву непоправимости.
Шугян, стоящий в глубине многолюдного двора, невольно улыбнулся и встал к компании людей, с которыми поддерживал разговор, как бы вполоборота. Это должно было выражать его неловкость из-за неуместной улыбки. Невольно улыбнувшись, но затем, отвернувшись, он как бы подчеркивал, что его улыбка не имеет никакого отношения к разговору и вообще к присутствующим, а так просто – небольшое недоразумение, с которым он сам сейчас же справится и не нужно на это обращать внимания.
И те, что стояли с Шугяном, действительно сделали вид, словно ничего не заметили.
А улыбнулся Шугян вот почему. Он просто вспомнил рассказ бедного Махаза о том, как они брали Тамань, и как при первой их встрече Нюра в сладостном опьянении непрестанно шептала: «Что ты наделал! Что ты наделал!» эти слова содержали в себе не столько упрек, сколько благодарность, скрытую в форме упрека.
 
Сейчас Нюра произносила те же слова. Но теперь это было спотыканием ее безысходной и отчаявшейся мысли, которая билась, как воробей об стекло, не умея вылететь на простор здравого смысла.
Прощание с покойником вступало в завершающую стадию и это слегка всколыхнуло весь народ, и большими и малыми скоплениями стоявший в предусмотрительно широком абхазском дворе. Начавшееся движение прервало мысль Шугяна, и он вместе со всеми стал медленно приближаться к середине двора, куда был вынесен стол. Затем на этот стол был установлен гроб с покойником. Близкие прощались с Махазом, говорили ему добрые, сердечные слова.
Соседский мальчик держал перед собой портрет покойника, на котором Махаз был запечатлен верхом на коне. Это увеличенное изображение Махаза, помимо своего траурно-ритуального назначения, должно было наверно подтверждать, что Махаз все-таки упал не со смоковницы, а с коня.
Махаз красиво смотрелся на этой фотографии, и хотелось, чтоб оставили в покое эту смоковницу и всем присутствующим народом утвердили версию о джигитской гибели Махаза.
Его похоронили в его же усадьбе. По нашим понятиям умерший член семьи, похороненный в пределах усадьбы, вроде и не умер, вроде находится рядом и всегда, поч ти наравне с живущими, может пользоваться всем, чем пользовался при жизни.
Со временем в усадьбе может накопиться такое количество могил, что сам дом в перенаселенной могилами усадьбе становится похож на маленькую контору большого кладбищенского хозяйства.
Могила Махаза на родном кладбище была самой близкой к воротам, выходила к проулку, и была видна прохожим. В изголовье стояла фотография Махаза, сидящего на коне и улыбающегося. На самом холмике лежало три плода инжира. Очевидно, их положила предусмотрительная сестра покойника. Ведь бесполезно отучать брата после смерти от того, от чего не могли отучить при жизни.
Словом, фотография Махаза на коне и плоды инжира показывали возможность сосуществования двух версий о гибели хозяина судьбы.
Похоронив мужа, Нюра стала понимать, что смысл ее пребывания в наших краях исчерпан. Приемный сын еще сильнее тянулся к своим родителям, хотя старался не подавать вида.
– Не томись, Сафер, – сказала она ему после сороковин. – Ступай к своим. Видать не судьба этому дому быть при хозяине. А я дождусь годовщины и тоже уеду к своим. Мужа я оплакала, но меня оплакивать здесь будет некому. 
Нюра понимала, что Сафер не может уйти, оставив ее одну в доме. А ее уезд на Кубань и Сафера освободит, и родственникам даст возможность распорядиться хозяйством по своему усмотрению.
– Только прошу тебя, Сафер, – сказала она ему на последок, – не дай усадьбе одичать. Может еще вернешься в этот дом, когда женишься. Ведь тебе надо будет когданибудь отделиться от родителей. Там и без тебя много народу. А здесь, что ни говори, и хозяйство налаженное и дом для тебя не чужой.
Сафер не ожидал такого откровения, такой милосердной мудрости, хотя добродушной Нюра была всегда. Они поплакались на прощание, и Сафер ушел к своим. Время от времени наведываясь к Нюре, он охотно по-хозяйски выполнял мужские работы. Она же – с грустной улыбкой, с щемящей тоской несостоявшейся матери смотрела, как ее воспитанник благодарно отрабатывал ей за ее труды, а главное – за освобождение.
Зимовать в пустом доме было особенно тяжело. Но Нюра вынесла одинокую зиму, как никогда холодную, дождалась весны и в последний раз принялась за огородные дела. В этой старой абхазской усадьбе у Нюры был свой украинский уголок. Она и входила в него, напевая украинские песни. Некоторые из этих песен окрестная детвора уже давно знала и пела, лузгая кубанские семечки.
Нюра входила в свой украинский огородик, как в божницу. Все здесь радовало глаз, тешило душу. Круглолицые подсолнухи, как аллегорические символы кубанского солнца, покачивались в ее огороде среди изобилия малиновых кустов, брусники и других, диковинных для абхазского села, ягод.
Взрослые односельчане видели в огороде Нюры лишь экзотику, лишенную практической пользы, ибо ничего из ее огорода не входило в консервативный рацион местных жителей. Зато детвора с ее демократической восприимчивостью очень скоро поняла толк в этих сказочных и драгоценно святящихся ягодах. На огород тети Награды они смотрели как на неистребимую сокровищницу и изредка совершали несмелые и не очень разорительные налеты на эту украинскую автономию в просторной усадьбе Махаза.
Все в селе знали, что Нюра уезжает после годовщины смерти Махаза, и было понятно, что не на второй же день. И вдруг, проезжая мимо могилы Махаза, вернее уже почти проехав ее, Шугян спохватился. Ему показалось, что на могиле есть какие-то изменения. Он развернул свою упрямую лошадь и подъехал к самой изгороди. На столике у изголовья могилы покоился самшитовый венок с вплетенными в него цветами из украинского огорода Нюры. Застекленный портрет Махаза стоял теперь внутри самого венка, на шелковой ленточке которого было написано «Дорогому другу от Награды».
Шугяна чуть не прошибло слезой. Стало жаль, что Нюра уехала. Она была доброй и умной. В прощальной надписи на венке она не назвала мужа по имени и даже вместо своего имени поставила супружеский псевдоним – Награда. Это была ее последняя дань нашим несложным привычкам.
Вскоре все село облетела весть, что Нюра уехала. Она исчезла. Не попрощалась. И это было понятно всем… Здесь стыдятся говорить о своих чувствах. Здесь ценят сами чувства… И Нюра была свой человек.
С тех пор детвора нашего поселка уже не лузгала семечек, зато вечерами, бывало, сквозь сумерки, сгущающиеся над абхазским селом, вдруг затянет какой-нибудь детский голос непонятную, но близкую песню. Словно тоскливое воспоминание о Нюре, гнездышко которое оказалось здесь недолговечным.
Там, где нет материнства, там все не прочно.
Боже, и до чего же прочувственно поет эта девочка:
          Ридна маты моя
          Ты ночи не доспала…

И тут вторым голосом вплетается ласково голос мальчика, словно обнимает сестрицу:
          И водыла мэнэ
          У поля край села…

Это были голоса детей, которых судьба так и не послала Нюре.

____________________________________

КЕРОСИНЩИК СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

Школьники знали Евгения Александровича как доброго учителя, терпимого, даже ласкового. При этом он был требовательным и пунктуальным. Его неповоротливость не мешала, а, казалось, даже способствовала тому, чтоб он прибывал к месту в срок. Он умел приходить, чтоб он прибывал к месту в срок. Он умел приходить точно не только по времени, но и по ситуации, почти безошибочно, как актер, находящийся далеко за пределами родного театр инстинктивно чувствует время своего выхода на сцену.
Но школьники ничего или почти ничего не знали о силе слова Евгения Александровича. К беззащитным детям он приходил безоружным.
Учитель Шугян рос сиротой, с детства познал нужду и тяжелый труд, в одно время даже был отдан в пастухи к зажиточному соседу. Для абхазца он был слишком смугл лицом, для негра – был бледноват. И все-таки некоторые черты африканской расы в нем отчетливо проступали.
Так вот, бывали случаи, когда любители поехидничать отваживались посмеяться даже над Шугяном. Зная, что поставить его на то место, на которое им хотелось бы, не так просто, они старались ударить его словами – неожиданно и наверняка. Обычно такие выпады плотно напыжовывались обидными намеками. Чаще всего они были связаны либо с сиротским детством Шугяна, либо с чрезмерно темным для наших краев цветом лица.
В тот день Шугян после школьных занятий отправился на своей гнедой лошади в магазин, находящийся в юго-восточной части нашего большого села. Он заехал в тамошний сельмаг, наполнил свою своеобразную канистру керосином и отправился в обратный путь по проселку.
Своеобразность его канистры состояла в том, что это был обычный баллон огнетушителя, по длинному и красному тулову которого было белыми буквами написано – «Огнетушитель». От обычного огнетушителя он ничем внешне не отличался, хотя весь нехитрый огнетушительный механизм был из него выпотрошен, и нутро его уже давно заполняла жидкость иного, вернее противоположного свойства.
Именно сегодня этому огнетушителю предстояло стать зловещим символом испепеления, циничность которого заключалась именно в том, что горючая жидкость скрывалась в миролюбивом по своему назначению баллоне огнетушителя.
Словом, заправив керосином свой огнетушитель и подвесив его к задней луке горского седла, учитель Шугян забрался на свою лошадь и отправился домой. Выехав на ровный участок проселка, он еще издали заметил группу мужчин, стоящих у ворот Разымбея. Не трудно было понять, что хозяин прощается со своими гостями. Их пьяные голоса Шугян слышал, еще проезжая к сельмагу.
Разымбей и его братья жили в низине под склоном холма, и их небольшие крестьянские усадьбы были предусмотрительно выведены на проселочную дорогу.
Разымбей внешне резко отличался от своих братьезаморышей неожиданно благородной внешностью и кичился этим. Как-то, руководя застольем в одном крестьянском доме, Шугяну пришлось огреть обнаглевшего Разыбея горячим словом, и тот искал случая, чтобы отомстить Шугяну.
И вот сейчас, приближаясь к воротам Разыбея, – Шугян услышав неприятные голоса пьяной компании, стоявшей на пути. Пред каждым новым приступом смеха выдерживалась какая-то пауза, которая как понимал Шугян, заполнялась подстрекательским шепотком хозяина, отпускавшего очередную шутку. Пьяные гости угодливо гоготали, словно частично оплачивая хозяину съеденное и выпитое в его доме.
Особенно неприятно было Шугяну то, что в этом смехе легко улавливался сговор, и смех был явно связан с его приближением. Эту связь пьяная братия вроде и не пыталась скрывать. Более того, – разгулявшиеся гости Разымбея как бы уже издали приглашали и самого Шугяна принять участие в этом веселье. Выражением своих лиц они будто отчасти оправдывались, дескать – ты только послушай, как это остроумно. Да ты и сам ухохочешься!
К тому моменту, когда Шугян уже подъехал достаточно близко, чтоб поздороваться, Разымбей с уверенностью солиста, которого после небольшого вступления непременно поддержит весь хор, – обратился к учителю. Он не сомневался, что Шугян будет посрамлен.
– Шугян, – опередил Разымбей собравшегося поздороваться учителя. – Нам показалось, что гроза или град надвигаются,– так помрачнело небо, а это, оказывается, ты едешь из сельмага.
Компания вновь залилась смехом, даже не давая Разымбею толком закончить свою фразу. Гости делали вид, будто хотели бы сдержать свой смех, но не могут.
Вид у учителя был смиренный, и пьяный Разымбей решил, что Шугян повержен его шуткой.
– Слушай, Разымбей, – начал Шугян, в голосе учителя не было обиды, он умел держать ее глубоко и не подпускать к голосу. – Ты, наверное, намекаешь на то, что я смуглый?..
На этот раз гости, да и хозяин расхохотались более откровенно, вроде добившись капитуляции от самого Шугян, только значительно громче, чем начал.
– Я действительно темнокожий… но таким был и мой отец Александр!
В этом месте Шугян выдержал паузу, тихонько тронул коня и завершал фразу, уже как бы отплывая от пьяной, но трезвевшей в недобром предчувствии компании.
– … Но если бы моя мать путалась в молодости с князьями, – слышен был голос Шугяна, словно с небес, – наверно, я тоже кичился бы своей благородной внешностью!..
После этих слов гоготавшие гости Разымбея почувствовали, что вокруг них много неуютного пространства, звенящего своей пустотой, и им захотелось разойтись по домам.
А Разымбей кричал. Ему казалось, что он кричит очень громко. Но ярость, в которую он был повержен словами Шугяна, отняла разом все его силы, и вместо вопля, из его гортани вырывалось шипенье.
– Керосинщик! Керосинщик! – кричал он, но это было слышно лишь ему самому да его отчужденным гостям.
А Шугян, узнаваемый односельчанами по красному огнетушителю, поднимался по склонам холма в сторону предгорья.
И слово его было разящим, как копье Георгия Победоносца.

____________________________________

ХОЛМ ТЕСМАПРА

Его появление на вершине громадного холма Тесмапра почему-то всегда воспринималось, как неожиданность, хотя повторялось это из дня в день. Холм Тесмапра, через который пролегал путь учителя Шугяна или, как его звали школьники – Евгения Александровича, – находился между нагорной и равнинной частью села. Холм был не просто громаден – он был величествен. А кроме того, он был рубеж, чем объяснял село на равнинную и предгорную часть.
Особым почетом пользовался в селе и Евгений Александрович. Дети благоговели перед ним. Односельчане – и уважали Шугян, и побаивались: слово Шугян было разящим, как копье Святого Георгия.
Вот так и повелось: в народе он был представлен как бы в трех лицах. Первое – это Шугян, его абхазское имя, второе – Евгений, имя, данное ему при крещении записанное в церковной книге; и Серапион – так называли его женщины, мужья которых он был однофамильцем или близким родственником.
Словом, едва Шугян на своей гнедой лошади появлялся на почте идеально ровной плоскости холма Тесмапра, как родители спешно будили детей. Первыми его обычно замечали мужчины, занимавшиеся к этому времени чемнибудь в своих усадьбах. Заметив учителя на вершине Тасмапры, они кричали свои дела на кухне, поднимались в дом. Открыв двери в комнату, они тревожно громким шепотом предупреждали детей: «Серапион едет, быстренько вставай!»
В это время, обычно старший из детей, на ком лежала ответственность за быстроту сбора, тормошил младших братьев и сестренок, поторапливал их: «Евгений Александрович уже спускается с Тесмапры!»
И так каждое школьное утро: едва появляется Шугян на своей гнедой лошади на холм Тасмапра, как почти по всему селу прокатывается его имя.
«Шугян!» – восклицают мужчины.
«Серапион!» – вторят своим мужьям жены.
«Евгений Александрович!» – подхватывают детские голоса вслед за мамами.
Может показаться, словно какой-то волшебный дирижер, дождавшись, когда на холме Тесмапра появится учитель, подает знак готовности сначала мужским голосам, произносят только губами…
Резкий и одновременно пластичный взмах дирижерских рук – и нижний мужской ряд поет врастяжку: «Шуу-гян!»
Затем дирижер поднимает головой чуть выше, к женскому ряду. Одну ладонь он переворачивает и подталкивающим полудвижением перевернутой ладони показывает, что этот голос должен быть несколько выше по отношению к предыдущей партии. И опять губы дирижера безмолвно – громко дают среднему ряду настройку. Знакомый магический взмах руки – и женский ряд поет не короткое Шугян, а более протяженное «Се-ра-пи-он!» И наконец, вскинув голову к верхнему детскому ряду, дирижер поднимает руку с повернутой ладонью как можно выше над своей головой и по его волевой и одновременно деликатной команде, в какой-то трогательной и беззащитной массе дети поют имя своео духовного родителя: «Ев-ге-ний А-лек-санд-ро-вич!..»
И вот теперь, вскинув свою, уверенную в успехе голову, вполоборота повернутую к капелле, всем своим видом предвосхищая грядущий апофеоз, дирижер встряхивает своими на мгновение затаившимися руками, и все три регистра родительского хора сливаются в едином гимне, где на нижние голоса, поющие «Шу-гян…», наслаиваются средние, поющие – «Се-ра-пи-он…»,
и на всем этом фоне верхние детские голоса выводят сокровенное – «Ев-ге-ний А-лек-санд-ро-вич!»
Сейчас в капеллах нижние голоса почему-то выстраиваются в верхний ряд, тем самым нарушая естественность того, что нижние должны быть внизу, а низкие – наверху…
Появление Шугяна на холме Тесмапра было одинаково – хотя и с небольшим расхождением во времени – заметно как для равнинных жителей села, так и для нагорных. Нагорные жители видели, как он утром поднимается на Тесмапру, долинные – как он спускается.
Шугян появлялся на вершине холма Тесмапра ровно за час до начало занятий. Ни у кого в селе, кроме самого Шугяна, часов не было. Потому сельская детвора поднималась с появлением директора школы на холме Тесмапра. Правда, еще до Шугяна часы были у священника сельской церкви. Однако вихрь обновлений унес и самого священника и его часы.
Кстати, старики и сейчас говорят, что одновременно исчез и колокол с колокольни, и с купола бы сорван крест. Тогда в церковной ограде с почетом похоронили срывавшего крест и сорвавшегося с церковной крыши крестьянина. Слишком пристрастно выслуживаясь перед представителями новой власти, он забыл о мере вообще, и о мерах предосторожности – тоже. За что и поплатился. Его бесплатно похоронили в церковной ограде. До революции он за это заплатил бы кругленькую сумму. Но новая власть учла, что крестьянин погиб в борьбе со старым, за утверждение нового – и решила похоронить его здесь же, как еще одно доказательство того, какой ценной досталась нам эта жизнь.
Родственники героя сопротивлялись: покойнику была уже вырыта могила на фамильном кладбище. Но ведь новая власть потому и победила, что умела повести за собой людей, убедить, а если нужно – и внушить. Словом, не стали родственники испытывать терпения новой власти, тем более, что ходили слухи, будто терпение у нее не безграничное. На что отчасти указывала и судьба несговорчивого священника.
О том, где могила священника, никто не знал и не спрашивал, хотя это интересовало каждого. Вместе с тем эта неизвестность начинала и пугать, хотя народ в нашем селе не из пугливых. Смерть сорвавшегося с крыши односельчанин они приняли как само собой разумеющееся. Они видели, что он делал и что из этого получилось. Вон крест, вырванный из купола, валяется. А вот и бугорок, под которым лежит герой. И действие, и расплата – налицо. То, что видишь глазами – легко осознаешь. Но суверенных сельчан пугал новый вид смерти, после которого не оставалось могила. Есть могила – спокойно. Нет могилы – тревожно.
В селе бывали свои беды, в которых и разобраться было непросто. Но появление Шугяна на холме Тесмапра говорило о том, что есть где-то незыблемый порядок, и учитель Шугян был наместником этого порядка на земле. Четкий школьный распорядок придавал деревенской жизни некоторую стройность, особенно целительную в период духовного разброда.
Шугян медленно, длинными зигзагами спускался по солнечной покатости холма, придерживая одной рукой младшую дочурку, сидевшую перед ним на холке лошади. Другая дочь сидела сзади, почти на крупе, обнимая ручонками широкую спину родителя. Третья дочь была уже старшеклассницей и шла пешком в стороне от них, порой отставая, порой сокращая дорогу и настигая верховых.
Школа располагалась не в очень большом, но все-таки двухэтажном каштановом особняке бывшей сельской управы. Выйдя на веранду верхнего этажа и оглядывая зеленый школьный двор, который уже заполнялся резвящейся ребятней, Евгений Александрович затряс в руке колоколе. Школьники хлынули в классы, и особняк затрещал всеми своими сухими каштановыми досками, стараясь вместить в себя еще неостывший азарт разбегавшихся ребят. Особенно страдали лестница и веранда. Их скрежет был невыносим.
Дом из каштана – знак былой состоятельности. Такой особняк простоит века. Каштан – крепкое и благородное дерево. Дом из каштана всегда сух и звонок, как только что выпеченный глиняный кувшин. Но если каштановый дом однажды основательно растрясти, то эта расшатанность становится неизлечимой. Благородная древесина начинает скрипеть всеми суставами, не терпит ни малейшего прикосновения, как старый и брюзжащий дворянин, лежащий в постели и стонущий, своей нетерпимостью к боли как бы еще раз подчеркивая истинность своего благородного происхождения. Вольный джигит никогда не позволит себе застонать.
Манча бежал в школу что есть духу. По дороге оторвалась лямка от его матерчатой сумки.
Он вбежал в школьный двор, сделал несколько шагов по лестнице, и именно в это время, громко поздоровавшись, Евгений Александрович начинал урок.
Простояв на лестнице несколько тревожных минут, Манча стал соображать, что делать дальше. Продолжать путь было нельзя, но и назад дороги не было. Эти проклятые каштановые ступени до истеричности не выносили никакого прикосновения. Манче пришлось присесть тут же на ступеньку, причем сделал это с чрезвычайной осторожностью, чтобы скрипучая древесина не выдала его Евгению Александровичу.
Через некоторое время, уже свыкшись с судьбой, Манча сидел на ступеньке и смотрел в сторону моря, подперев подбородок руками. Он никогда не видел моря вблизи, лишь вот так – смотрел с тоской на эту далекую голубую полосу неизведанности. А Манча, если чего в жизни не выносил, так это неизведанности. Он все любил потрогать, проверить, испытать.
Манча даже не заметил, как прошел урок. Каштановая школа вдруг заскрипела, заохала и Евгений Александрович, выйдя на веранду, заметил Манчу, не успевшего скрыться с его глаз.
– Поди-ка сюда, баба – сказал учитель и по его интонации и еще по тому, что он назвал его «баба», что означает «малыш», Манча легко угадал доброе расположение Евгения Александровича. Однако это расположение не снимало ощущения вины за опоздание, и Манча, преодолевая стыд, поднимался к учителю навстречу шумно спускавшимся по лестнице однокашниками. Сейчас он никого, кроме учителя, не видел, и скрипа каштановых досок также не слышал.
Даже самые отчаянный ребята почему-то немели перед Евгением Александровичем, хотя он не был жесток, с ними, а часто бывал даже по-отечески ласков. Манча остановился перед учителем на том расстоянии, на котором обычно останавливаются все дети перед старшими, когда их подзывают. Если бы Бог подозвал к себе Адама, тот также остановился бы на этом расстоянии. Это расстояние было определенно уже тогда. Или – именно тогда. Но Аллам преступил завет Родителя и лишился возможности стоять перед Отцом на том расстоянии, на котором стоял сейчас Манча перед Евгением Александровичем.
– Что случилось, баба? – спросил Евгений Александрович.
Манча уставился в пол и молчал.
– Подойди ко мне.
Сделав еще пару шагов, Манча стал рядом с учителем. Евгений Александрович погладил его по голове своей крупной рукой:
– Что, духу не хватило пройти эту скрипучую лестницу?
Манча кивнул головой, подтверждая догадку учителя.
– Ступай в класс, – сказал ласково Евгений Александрович, и Манча, расслабленный теплотой учительской доброты, но смущенный ее незаслуженностью, пошел в класс.
Была поздняя абхазская осень. Уже убраны кукурузные поля, початки засыпаны в амбары, но снопы кукурузных стеблей еще досушиваются в полях и не заскирдованы.
Манча давно вернулся из школы и сейчас уже сидит на мощной ветви гигантского грецкого ореха. Дерево это, хотя и растет в их дворе, но одной своей частью, именно той, где сидит Манча, высоко склоняется над главной сельской дорогой.
Манча греется на солнце пхын-чкуна. Это что-то вроде русского бабьего лета. Природа в последний раз дает людям насладиться солнечным теплом перед сырой и слякотной абхазской зимой, дает возможность внести в дом оставшиеся неубранными плоды крестьянского труда. В такие дни солнце бывает особенно сладким, и сполна прочувствующие в осеннем солнце какую-то особую прощальность.
Манче уже набил орехами оба кармана, немало натолкал их за пазуху, и прильнув щекой к мощному ответвлению, поставив солнцу свое конопатое лицо, – блаженствовал. Синяя полоса далекого моря сливалась с небом, т он не старался сейчас разглядеть грань между двумя этими синевами. Сейчас его не тянуло на подвиги. Он был разморен пьянящим теплом осеннего солнца и предвкушением, что зажарит у очага початки молодой кукурузы и будет есть печеную душистую кукурузу с грецкими орехами и поздним рубиновым виноградом. Это были лакомства богов, и Манче время от времени кое-что перепадало с этого стола.
Внизу под Манче похрюкивала свинья, с какой-то особой свинской настойчивостью ждавшая, когда сорвется очередной орешек с неосторожно потревоженной ветки. Но Манча уже заполнил свои «закрома» и грелся на солнце. Ждать свинье было нечего.
Но свинья все равно неунывающие похрюкивала под деревом и рыскала вокруг, словно вот-вот должна была набрести на орешек. Разомлевшего Манчу это вовсе не занимало, а мерное похрюкивание свинюшки еще больше усиливало ощущение благоденствия, придавая этому благоденствию некоторый пасхальный оттенок.
Глаза у Манчи то приоткрывались, то снова закрывались, как у засыпающего, но еще не заснувшего котенка. Именно в это время он вдруг стал осознавать, что в хрусталиках его глаза дрожит изображение приближающегося всадника и стал тяжело и неохотно выходить из своего блаженства, расставаться с которым было трудно, но необходимо, ибо то, что видели его глаза, не могло его не волновать.
По главной сельской дороге ехал на своей гнедой лошади Евгений Александрович. Только такой неторопливый ездок мог подъехать так незаметно и неслышно. Манча был застигнут врасплох. А ведь происходило это хотя и не так давно, но все-таки еще в те добрые времена, когда не только перед самим учителем, но даже перед именем его ученик трепетал.
Заметив учителя и понимая, что спускаться с дерева уже поздно, что так Евгений Александрович, пожалуй, наверняка обнаружит его – Манча решил оставаться на дереве. От смешанного чувства стыда и страха он сбился в затаивший дыханье комок и ждал, когда эта неторопливая лошадь пронесет под ним своего седока.
Манча, да и не только он: все ученики знали, что Евгений Александрович и его лошадь – самые медлительные живые существа во всем селении Алра. Но насколько убийственна эта медлительность он почувствовал, причем во всей полноте, – именно сейчас. Ему казалось, что Евгений Александрович не едет, а проползает под ореховым деревом на своем рыжем мерине да еще с дымящейся папиросой во рту.
Лет двадцать спустя Манча увидит цветной фильм, в котором будет применен эффект замедленной съемки. На фоне красного макового поля медленно, как облако по небу, будет плыть красивая белая лошадь. И Манча не сразу поймет, откуда это неприятное ощущение от замедленных кадров. Он расскажет об этом своей жене Панаиле, и та, с присущей гречанкам сообразительностью, напомнит мужу историю, известную ей с его же слов.
Да, да, она права – именно тогда, сидя на ореховом дереве, он ощутил истязающую замедленность живого движения, использованную затем находчивыми кинооператорами.
Словом, когда лошадь учителя уже почти прошла под могучим ореховым ответвлением, на котором томился Манча, из переполненного кармана мальчика выкатился орешек и плюхнулся на землю рядом с лошадью, едва не задев самого Евгения Александровича. Свинья, находившаяся хотя и в стороне от лошади, но все-таки в поле ее лошадиной видимости, одновременно, казалось, с глухим щелчком грецкого ореха о землю – хрюкнула и рванулась навстречу своей долгожданной добыче. От столь неожиданного броска свиньи, лошадь – в осознанном страхе – метнулась в сторону. В резком рывке лошадь как бы вырвалась из-под седока и грузное тело Евгения Александровича, совершив сальто, шмякнулось на землю. На том освобожденном месте, где мгновение назад была хрустевшая дробившейся в ее челюстях ореховой скорлупой. Лошадь учителя, остановившись невдалеке, недоуменно и все еще испуганно глядела на свинью посреди дороги, на хозяина, сидящего на земле рядом со свиньей.
Евгений Александрович поднялся прежде, чем полностью пришел в себя. Ведь достаточно самой малости сознания, чтоб понять, что задерживаться в таком положении на главной сельской дороге не очень удобно. Учитель тяжело поднялся с земли, что-то буркнул в сердцах и пошел кругами к своей лошади мимо хрюкнувшей и отпрянувшей от него свиньи. Он взгромоздился в седло и поехать, упираясь руками в холку лошади и стараясь полностью вернуть себе сознание.
Разбитый затяжным зрелищем, Манча не спрыгнул во двор, как он это обычно делал, а сполз по стволу ореха.
 Ему было и жаль доброго учителя и досадно, что сам он оказался невольным тому свидетелем и даже в некотором роде соучастником. Ведь не выкатись из его штанин орешек, не ломонулась бы в ноги лошади свинья, не отпрянула бы лошадь – и не упал бы учитель. Манча впервые увидел, как равнодушные вещи, вдруг оказавшись рядом во вселенском хаосе, вдруг мгновенно сговариваются, приходят во взаимодействие, и срабатывает цепная реакция несчастного случая. Обдумывая ночами это происшествие, Манчо легко вычленил основные звенья в той роковой последовательности, в которой оказалось возможным падение с лошади столь незыблемого казалось седока. Он (то есть Манча) – орешек – свинья – лошадь – падение учителя.
Единственным существом, которое знало, что орешек упадет (не важно – из кармана Манчи или с ветки) и жаждало этого – была свинья. Все прочее ее не интересовало и не существовало для нее. Обо всем этом Манчо во всем этом происшествии был смысл фразы, которую произнес Евгений Александрович, поднимаясь с земли и продвигаясь к сбросившей его лошади. Не вникая в обрывок услышанной фразы, Манча поначалу предположил, что это была брань в адрес лошади, что в общем было вполне логично. Но затем, неоднократно возвращаясь мысленно к этому эпизоду, как бы всматриваясь и вслушиваясь в финальный фрагмент, Манча с трудом восстановил обрывок этой фразы в виде двух отдельных слов – «Баашба» и «глаз». «Баашба» – это фамилия Манчи. Но мальчик не мог понять, каким образом в той фразе были связанны эти два слова, и как учитель связал свое негодование с этим словами.

____________________________________

МАЭСТРО

Курс лекций по теории кинодраматургии вел в нашем творческом вузе знаменитый режиссер, создатель лучших отечественных фильмов о вожде пролетариата и революции. Профессор института кинематографа каждый год в течении семестра читал лекции в нашем литературном вузе, просвещая будущих писателей в области самого передового, по его убеждению, вида искусства.
Как знаменитый специалист, приглашенный из знаменитого вуза, причем, пусть и из родственной, но всетаки другой области искусства, он вел себя в литературном институте подчеркнуто независимо, если не сказать нагловато. Возможно, это было своеобразной самозащитой кинодеятеля в стане писателей. Но одна моя знакомая, сославшись на свои личные наблюдения, уверяла меня, что это их профессиональная черта, на которую просто не нужно обращать внимания.
Поскольку никакого особого пособия для лекций по киноискусству в литературном вузе не было, профессор полностью полагался на свой преподавательский опыт и строил занятия в виде захватывающих рассказов о лучших лентах мирового кинематографа.
Особенно маэстро удавались драки. Пересказывая затяжные, причем нередко групповые побоища из гангстерской сокровищницы Голливуда, он сдирал с себя пиджак, швырял его в сторон, и, шлепнув по груди подтяжками, буквально бросался в драку, то изображая бьющего, то перевоплощаясь в того, кого бьют. Причем все это исполнялось со всеми звуковыми и шумовыми эффектами, которые он прекрасно имитировал своими натренированными голосовыми связками. Это были и крики отчаянья, и вопли садистского безумства, и стоны истязаемого. Исполнялось все это так динамично и ярко, что создавалось полное или почти полное ощущение подлинности.
Затем, года два спустя, на советские экраны был выпущен один из американских фильмов, пересказанных нам профессором. Я не знал даже названия этого фильма и, ничего не подозревая и не предвкушая, сидел себе в почти пустом зале Аквинского кинотеатра, ожидая начала сеанса.
Едва в зале выключили свет, как по экрану на не громком музыкальном фоне поползли первые титры на английском языке с именами и фамилиями создателей фильма. Сам фильм еще не начался, но я сразу понял, что это именно тот американский фильм о демобилизованном парне, который рассказывал нам маэстро. Хулиганы избивают этого парня на глазах у пассажиров ночного метро и ранят его насмерть ножом. Демобилизованный солдат, собрав последние силы, убивает одного из хулиганов ударами своей переломанной и замурованной в гипс руки.
То, что я уже знал об этой истории, было не менее ярким, и в том смысле я ничего нового не получал от просмотра. Но я весь изволновался, пока шел фильм. Это были приступы азарта, связанные с почти ежеминутными узнаванием того, что запечатлелось во мне от рассказов маэстро, и того, что происходило на экране. Эти совпадения действовали как детонатор, и я то и дело взрывался.
Почти при каждом ярком эпизоде я вскакивал, выражая восторг, что актер сыграл точно так, как показывал нам профессор. Единственное, чего здесь не было, да и не могло быть, это шлепка профессорских подтяжек, перед тем, как он кидался в очередной раунд. Этот шлепок, очевидно, должен был напомнить щелчок деревянной хлопушки перед съемкой очередного дубля.
Слушать рассказы маэстро было одно удовольствие. На лекциях по киноискусству аудитория наша переполнялась. Такая посещаемость была почти неправдоподобной. Будущие писатели свое стремление к личной свободе наиболее ярко выражали в виде свободного посещения лекций в любимом колледже.
Записывать лекции кинорежиссера было немыслимо. Для этого нужно было просто вооружиться киносъемочный аппаратом. И вообще, конспектирование лекций вовсе не предписывалось демократическими традициями нашего творческого вуза.
Незадолго до зачета по своему предмету, маэстро раздал нам книжечки различных киносценариев, чтоб мы ознакомились с ними и написали дома нечто подобное, но на свободную тему. Студентам такое задание понравилось. Весь курс был увлечен работой. Кое-кто из практичных студентов даже узнавали, а сколько же платят у нас в стране за одобренный и принятый киностудией сценарий, наивно надеясь разбогатеть за счет будущей творческой удачи.
Словом, никаких оснований для того, чтоб волноваться, да еще по зачету, да еще по непрофильному, нелитературному предмету – вроде не было. Лекции выслушаны, написаны учебные киносценарии.
И вдруг в коридоре литературного института появляется гроссмейстер киноискусства в неожиданно взвинченном состоянии, чреватом для молодой писательской поросли неведомыми, но наверняка бедственными последствиями. Мы втекли в аудиторию тревожно-послушным стадом, уже подозревая, что окружающие нас стены – это не миролюбивая окружность родного загона, а роковая замкнутость двора мясокомбината.
Таким раздраженным мы никогда маэстро не видели. Как нам показалось, профессора задел кто-то из наших институтских писательских знаменитостей, и он решил уничтожить писательский род, что называется, на самом корню, и насладиться в процессе этого своеобразного антиписательского аппартеида.
На все-таки не покидала слабая надежда, что к маэстро вернется благоразумие, и он, отстранив нелепую раздраженность, предложит нам выложить на стол зачетные книжки и станет, как говорится, «автоматом!, ставит нам зачеты и великодушно желать нам успехов.
Но чуда не произошло. Ожидаемые «автоматы» превратились в бельгийские автоматы зарубежных детективов, и профессор киноискусства на истерически высокой ноте крикнул аудитории: – «Кто смелый – выходи!»
Один за другим подходили к столу профессора несколько наиболее уверенных в себе наших студентов, интеллект которых не вызывал у нас никаких сомнений. У каждого он требовал конспекты, которых не было ни у них, ни у других студентов, в ужасе наблюдавших за своими лидерами.
После того, как студент – лидер отвечал, что у него нет конспектов, профессор задавал ему тут же вопросы по теории и истории киноискусства. Вопросы эти были такой сложности, что наши лидеры либо ничего не могли ответить, либо отвечали так слабо и неуверенно, что представали пред нами беспомощными и униженными. Он поставил-таки им зачеты, но в усмешке, с которой он это делал, можно было прочесть: «Что от вас, от писателей, требовать, темный вы народ».
Четыре человека. Это все, что мог выставить наш курс. Остальное ополчение можно было вводить в бой лишь тогда, когда наступает авангард. Но авангард был почти осрамлен, и потому ополчение сейчас было готово сдать свои позиции и бежать без оглядки. И хотя четыре наших представителя все-таки были на том заветном берегу и стояли там еле живые, мы знали, что подвиг этих «челюскинцев» никому больше не по жилам.
Профессор взял стул, пересек свободную часть аудитории и подсел к окну, предварительно кинув свой пиджак на спинку стула. По-актерски изящным отработанным движением он положил свои ноги на подоконник.
– Ну, кто еще? – спросил он у аудитории, к которой седел сейчас спиной.
Аудитория молчала, как заминированная.
Профессор с издательским для нас наслаждением дышал холодной свежестью, затекавшей в аудиторию через форточку, словно показывая, что с этим литературными сосунками он и воздухом одним дышать не желает.
– Что ж, – сказал маэстро, – придется вызывать по списку…
И тут я понял, что пробил мой час. Нет, моя фамилия не в начале. Напротив – в самом конце алфавитного списка. Но в том-то и дело. Мне придется наблюдать всю эту живодерню до самого ее финала. Никто даже не увидит, как я погибну. Но это не главное – мне душеприказчика не надо. Просто где взять такое терпение, чтоб все это вынести.
– Можно я! – вырвалось вдруг у меня. 
Я сам не ожидал этого от себя. Я даже оглянулся в надежде, что увижу того, кто это сказал. Но, прочитав ужас в глазах сокурсников, понял, что именно я выкрикнул эти роковые слова и мне держать за них ответ.
Эрудицией я не отличался, а если что и знал, то это никакого отношения к кино и не имело.
Решительными, как мне показалось, шагами я пересек замершую аудиторию и сел перед столом, за которым должен был сидеть, но не сидел маэстро. Вся моя внешняя решительность была как бы изнанкой моей полной внутренней потерянности. Я не ведал того, что творю, потому и не переживал, что перепутаю последовательность своих действий.
Профессор даже не повернул своей головой и продолжал сидеть спиной к аудитории. Однако по звуку моих шагов определив, что я сел за стол, маэстро крикнул:
– Зачетку – писатель!
Мне пришлось встать и пройти к профессору, который рассматривал свои топмановские туфли на фоне заиндевевшего оконного стекла. Я подошел к спине знаменитого кинорежиссера и протянул ему через плечо зачетную книжку.
Вручив профессору свою зачетку, я с еще большей напускной уверенностью зашагал к своему месту.
Едва я сел за стол, как вдруг маэстро воскликнул: «Оо!». Это он прочитал мою фамилию в зачетке и обрадовался, как обжора, увидевший в меню любимое блюдо. Маэстро в действительности с таким восклицанием произнес свое «о-о!», словно давно желал встречи именно со мной, но не ожидал, что это произойдет так скоро и так ко времени.
Я не могу разделить восторг маэстро и молчал. Молчала и аудитория. Она была похожа на народ, согнанный смотреть жестокую и поучительную казнь.
Моя фамилия созвучна с некоторыми грузинскими фамилиями, и, конечно, прочитав мою фамилию в зачетке, маэстро решил, что я грузин. Продолжая смотреть во двор, с интонацией некоторой снисходительности, профессор сказал мне:
– Расскажите мне о вашем грузинском кино. 
Говорить о том, что это не «наше» кино, а «их» кино, как и доказывать, что у нас, абхазцев, нет своего кино, но мы сами пока еще есть и потому тоже хотели бы иметь свое кино – все это сейчас не годилось. Я интуитивно не поддавался на провокации и молчал. Сами посудите, что может ответить абхазец, которому предложили рассказать о его грузинском кино.
Мое молчание было понятно профессором как обычное студенческое желание услышать более конкретный вопрос.
– Расскажите о Шенгелая, – прозвучало требовательной предложение экзаменатора. 
А я вообще не желал говорить профессорской спине, хотя и не знал, что скажу ему, если он повернется ко мне спиной, я вроде стал припоминать, что еще в раннем детстве видел один грузинский фильм, в котором играла красивая актриса Ариадна Шенгелая. Затем мне стало казаться, что среди грузинских кинематографистов есть еще один или даже двое Шенгелая, но открывать свои столь ничтожные познания я не собирался.
Профессор, наконец, обернулся и раздраженно спросил: 
– Вы что, глухой?
Вот тут и началось светопреставление. Медленно поднимаясь с места и одновременно громко отодвигая стул своими выпрямляющимися ногами, неуместно вознеся над собой руки, я добродушно объявил:
– Дарагой я у жьизни кино не видел!
Знаменитый кинорежиссер, за свою жизнь повидавший таких артистов, таких пройдох – и от кино и просто так с улицы – глядел остекленевшими глазами контуженного человека. Я, конечно, очень боялся, что придя в сознание, он легко поймает меня на любой едва заметной фальши.
Профессор тряхнул головой, вроде стараясь стряхнуть с себя остатки беспамятства, снял ноги с подоконника, взял стул и сел за стол, глядя мне в глаза.
Основоположник отечественного кинематографа, прошедший со своим детищем славный путь от самого зарождения до его всемирного триумфа, совершенно уверенный в том, что его страна – это бушующий океан киноискусства, захлестнувший все от Балтики до Курильских островов, от Северного моря до берегов Колхиды, вдруг на склоне лет, не где-нибудь – в столичном вузе (!) встречает молодого человека, никогда не видевшего кино!
Маэстро тревожно присматривался ко мне: то ли прикидывал, как и при каком роковом стечении обстоятельств могло случится, что кинообслуживание страны обошло этого кавказца и анализировал натуральность обнаруженного «экземпляра».
– Вы откуда? – спросил профессор.
Я вновь стал неторопливо подниматься, с грохотом отодвигая стул ногами. Словно распахивая перед дорогим гостем ворота своего заоблачного края, сопровождая свои слова широким приглашающим жестом, я сказал:
– Из Верхни Сванетии, дарагой!
Аудитория зарыдала со смеху. Это было странным весельем. Это был пир во время чумы. Каждый здесь оплакивал свою судьбу, отдавая последние силы неврастеническому припадку смеха. Но ни маэстро, ни я не слышал этого смеха. Наверно, точно так и гроссмейстеры, склонившиеся над доской в решающем поединке за обладание шахматной короне, не видя и не слышат окружающего мира.
Даже если маэстро слышал бы смех, он мог его понять совсем иначе. Еще бы не смеяться. Ведь перед ним стоит гомо сапиенс, никогда не видевший кино. Таким образом, смеющаяся аудитория не выдавала меня, а наоборот – помогала профессору утвердиться в подлинности моей дикости.
Вообще равнинные люди почему-то полагают, что чем выше над уровнем моря живет народ, тем очевидней его дикость. Горцы считают наоборот, что низкое место жительство обуславливает низменность, бездуховность обитателей равнины. Даже в нашем абхазском селе, половина которого находится в долине, а другая половина взбирается на предгорья – эта географическая междуусобица вспыхивает порой даже в кабинетах правления колхоза.
Разумеется, когда я говорил профессору, что происхожу из Верхней Сванетии, я интуитивно рассчитывал на эту примитивную схему, получившую особое распространение во времена сорокалетнего поколения Кавказа Мифическая дикость горских народов оправдывала героев великой державы в их жестокой и самой бездарной войне. Эта схема не поблекла и в наши дни, иначе не было бы смысла ею пользоваться.
Конечно, сказав Сванетия, я мог вовсе не говорить – верхняя. Ведь и Нижняя Сванетия даже для Валдайской возвышенности – достаточно Верхняя, пуская. И всетаки слово «верхняя» являлось в этой ситуации той блесной, которую берет рыбак, идя на щуку (такая хищница и такая дуреха!)
– И что вы никогда не видели кино? – спросил профессор в какой-то непонятной надежде.
– Нэ-эт – говорю я ему, пуская в ход грохот стула и поднимаясь над столом. – овца видел.., пастбищ – видел… кино – не видел!..
У профессора быстро захлопали веки. Было заметно, что он силится что-то предпринять. А мне уже не то чтоб боязнь – я вроде привыкаю к этому, казалось, невыносимо тревожному состоянию. Получалось, что теперь я ему задала задачу, а он ищет на нее спасительный ответ.
Краем глаза вдруг замечаю, как мой друг и земляк Сергей льет на парту слезы смеха, крупные, как виноградины. Мне стало тепло от того, что увидел земляка. Это все-таки поддержка, это – опора. Хорошо, когда в такую минуту рядом с тобой оказывается земляк. Ведь даже случись несчастье, он знает, что делать, к кому обратиться, кому сообщить. И главное между земляками – это земля, кладбищенская или пахотная, все одно – ваше общее с ним отечество.
Я вижу его слезы, но не слышу его смеха. Ведь мы с профессором взаимооглушены. Он меня оглушил стразом быть униженным. А я его оглушил тем, что никогда не видел кино. Вот и сидим друг против друга, как потерпевшие автоаварию и смотрим друг на друга, еще пребывая в глубоком шоке.
– Скажите, милый, что такое сценарий? – спросил меня профессор с почти заискивающей ласковостью, словно просил меня, чтоб я на минуту забыл о своей Сванетии и спустился к нему с заоблачной вершины Ушбы. 
Я понял, что моя блесна сработала, и щука стремительно стала сматывать с барабана моего спиннинга первые метры лески. Никому такого легкого вопроса он не задавал и не задал бы.
Что такое сценарий я примерно представлял. Но как это выразить в словах?! Я задумался. В поисках наиболее правильного ответа я, видимо, так глубоко ушел в себя, что маэстро прочитал на моем лице муки пещерного человека, решившего вникнуть в основы кибернетики.
– Не надо! Не надо! – вскрикнул маэстро, словно предупреждая губительное перенапряжение моего примитивного мозга и как бы извиняясь за столь непосильное задание – Скажите, милый, что такое пьеса?
Маэстро упростил вопрос, обнаруживая и педагогическую гибкость и доброжелательное отношение к представителю заоблачной советской провинции.
Только сейчас я в ужасе представил себе, что мог выдать себе с головой, прилично ответив на вопрос о сценарии. Я сразу учел эту едва не случившуюся оплошность и решил сохранить головокружительную высоту необразованности в предстоящем ответе о пьесе. Ведь мой край в основном состоит из ландшафта высшей категории сложности для альпинистов.
– Пьеса, – начал я и заскрежетал своими мозгами, – это.., панимаещ.., драма, дарагой.., это каме… – Я хотел сказать «комедия», но меня прервал профессор.
– Правильно! – восторженно воскликнул он и впервые за время нашего странного диалога посмотрел на аудиторию, словно приглашая ее разделить радость его педагогического успеха. «Мать честная, ну, наконец… вы ведь сами видели, чего я добился от него. Я, правда, подводил его к ответу, но ведь и он работал, вы сами видели!..»
Маэстро на некоторое время задержал на своем лице гримасу удовлетворения. Так дрессировщик, показав публике, номер с медведем, разрешает ей восторгаться его мастерством и с деланным великодушием вкладывает в пасть дикому зверю заработанный кусок сахара.
Профессор тут же раскрыл мою бордовую зачетку и торопливо расписался в ней, словно понимая, что здесь медлить нельзя. Едва ли он сам мог объяснить, почему он так торопился. Просто есть необъяснимое ощущение важности таких исторических моментов, когда промедление может сорвать какое-то важное дело.
Профессор держал мою зачетку в вытянутой руке, словно собирался читать заключительные строки стихов о советском паспорте. Выдержав полную невыразимого смысла паузу, с интонацией, по-отечески напутственно он сказал:
– Молодой человек, запомните, пожалуйста, на всю жизнь, что сценарий… это – пьеса для кино.
Теперь я понял, почему маэстро заменил вопрос о сценарии, но который я, по его разумению, наверняка не ответил бы, вопросом о пьесе. Уяснившему, что такое пьеса, уже легче объяснить, что такое сценарий. Маэстро чувствовал, что это один из лучших эпизодов его педагогической эпопеи.
«Сценарий – это пьеса для кино!» – громадным и немеркнущим кумачовым транспорантом то и дело возникает перед моими глазами по сей день. Но он меня не раздражает подобно многим глупым лозунгам, о которые спотыкаются мои глаза, когда я прохожу по райским бульварам родной Аквы.
Аудитория бушевала, но мы с профессором все еще сидели в звуконепроницаемом аквариуме нашего диалога. Я смотрел на свою зачетку и, томясь ожиданием, едва сдерживал себя, чтоб не выхватить ее из рук разомлевшего профессора.
Затем, видимо, представив, как нелегко придется жить человеку, настолько оторванному от цивилизации, он сокрушенно, понимая мою обреченность, сказал:
– Да, мне осень жаль, что вам так тяжело с языком. Естественно, он имел в виду мой русский язык.
– Да, дарагой, – тут же поднялся я со своего места. – По-свански гаврю.., – сказал я с действительно диким акцентом, но с таким достоинством, словно прочитал лучший афоризм из «Витязя в тигровой шкуре».
Уже некоторое время я чувствовал, что во мне начинается стремительное брожение микробов смеха и меня с каждым мгновением все нестерпимее распирает, как бочку с молодым бродящим вином. Я готов взорваться, уже трещат заклепки на моих ободках, а профессор не торопится. Смакует свой удачно прошедший эксперимент. Наконец, он усталой рукой протягивает мне зачетку,
я беру ее, не стараясь даже улыбнуться, потому что до боли зажал свой язык зубами, чтоб эта боль не дала мне лопнуть от смеха. Тут я вспомнил, как в детстве, чтоб дедушка не слышал, что мы погнали коз к реке, а не туда, куда нам было предписано, мы с соседскими ребятами затыкали колокольницы папоротником и бесшумно спускались к крутым берегам Аалдзги.
Я постарался не бежать, а дойти до двери, что у меня вроде получилось. Но, едва оказавшись за дверью, я кинулся в конец коридора. Да я ведь не дышал и мне нужно было вдохнуть хоть глоточек воздуха. И вот, уже на лестничной клетке, захлопнув за собой двери в коридор, я бросился на перила и, едва не переваливаясь в проем лестничной клетки, дал волю своему смеху. Разжималась пружина напряжения.
Выплакавшись, я вышел в вечернюю и зимнюю Москву и пошел по Тверскому бульвару. Со мной рядом шел задумчиво-ласковый и густой снег. Мне была приятна белизна его утомленности, она была созвучна мне словно мы негромко в два голоса пели в блаженной согласованности старинную абазинскую песню. Я вдруг проникся нежностью к профессору, мне хотелось вернуться в институт и сказать ему: «Маэстро, вы замечательный режиссер!»
В общежитии я прилег на свою кровать и с глубокой тоской по покою решил расслабиться. Не хотелось думать ни о чем. Я засыпал или уже спал, когда вдруг услышал все нарастающий топот многочисленных ног в коридоре нашего этажа. Прежде, чем я успел сообразить, что это за грохот – дверь в мою комнату распахнулась и в нее с гиканьем вломились мои счастливые сокурсники. Пребывая друг друга, они говорили мне о чем-то, тискали меня, хлопали по плечу, затем стали подкидывать к потолку, еще более усложняя процесс моего возвращения к действительности.
Оказывается, как только я вышел из аудитории, маэстро безо всякого там опроса поставил всем студентам зачеты. Студенты были счастливы, чудо все-таки свершилось. И действительно, о каком опросе теперь могла идти речь, когда профессор киноискусства поставил зачет человеку, никогда не видевшего кино.
Однако на этом не окончились приключения само го маэстро. Смягчившись над студентами и поставив им зачет, он в сопровождении старосты курса, который нес ему чемоданчик с киносценариями, спустился в учебную часть. Войдя в просторное помещение учебной части, маэстро демонстративно скомкал ведомость, которую держал в реке, и швырнул ее на диван, стоящий рядом со столом заведующей.
– Каких студентов вы принимаете! – завопил маэстро, словно разоблачая приемную комиссию литературного вуза в ее преступной деятельности.
Акустика просторного помещения учебной части еще некоторое время сохраняла вопль знаменитого кинорежиссера.
Заведующая наблюдала за профессором сквозь рассеивающийся папиросный дым, который постоянно окружал эту бывшую партизанку, и не могла понять, что происходит с профессором. Прорвав блокаду дымовой завесы резким движением руки, с готовностью отвечать и за себя, и за институт, а если понадобится – и за весь Союз писателей, она спросила его:
– Ну, и каких?
– По-русски лыка не вяжет.., кино в жизни не видели.., да где ж вы таких берете?!
До заведующей дошел-таки этот вопль профессорского отчаянья, и она даже призадумалась.
– А кто у нас есть такой? – спросила она и посмотрела на свою помощницу. 
Та в ответ пожала плечами.
– Из Верхней Сванетии, – пояснил профессор с какойто разоблаченной интонацией в голосе, – ну как его… – он слился вспомнить мою фамилию.
– Из Сванетии у нас никого нет, – заявила заведующая, как человек, головой отвечающий за дела своей канцелярии. 
Ей утвердительно кивнула и помощница, на которую было возложено ведение личных дел студентов. Профессору пришлось поднять брошенную им ведомость и разглаживать ее на столе у заведующей, что самой заведующей не нравилось, и это было видно по выражению ее отстраненного от маэстро лица. Она еще яростней задымила, чтоб табачная завеса между ней и обозленным профессором была более непроглядной. Едва профессор ткнул пальцем в мою фамилию и воспроизвел ее в едва узнаваемом виде – с заведующей случилась истерика. Она поперхнулась дымом, швырнула на пол так и недокуренную папиросу, встала из-за стола и буквально упала на диван. Она и плакала, и смеялась, и задыхалась – одновременно. И молодая помощница тоже хихикала, вроде соблюдая субординацию и не доходя до той кондиции, до которой позволено доходить заведующим. А знаменитый режиссер стоял посреди просторного помещения учебной части и вроде не понимал, почему он здесь находится и к чему этот странный смех.
Услышав от профессора легенду о студенте, не видевшем кино и не знающем русского языка, заведующая сначала вроде была готова частично принять профессорские претензии. У нас на курсе действительно был один восточно-кавказский литератор, который решительно не владел русским языком и был живой притчей. Но он учился у нас на отделении драматургии и, разумеется, бывал в театрах и в кинотеатрах своей республики. Обсуждали его пьесы в подстрочных переводах. Потому, когда профессор воспроизвел мою фамилию, хотя и в исковерканном виде, заведующей стало понятно, что маэстро жестоко обманут.
– А… собственно говоря, чего вам так весело? – спросил профессор недоуменно.
– Понимаете, – заведующая, утирая слезы подобно капризной, но уже отходящей молодке, – отец этого студента, известный в стране драматург, учился в свое время у нас на Высших Литературных курсах. Мы хорошо знаем эту семью, и в том, что этот студент видел кино, не может быть никаких сомнений. А что касается русского языка, то парень этот вообще пишет на русском и свои стихи, и свои рецензии. У него уже есть публикации. Кроме того, он абхазец, из Абхазии, и у них нет проблем с русским языком. Проблемы у них со своим, с абхазским языком, – завершила она свое объяснение, уже почти отдышавшись и запаливая новую папиросу.
Это невинное объяснение заведующей прозвучало для маэстро как вселенский набат, возвестивший миру о начале его конца.
Маэстро стремительными шагами вышел из помещения учебной части, однако двор Литературного института он покидал довольно медленно, словно ему, как лирическому герою замечательного русского романса, уже некуда было спешить. Его сопровождал староста нашего курса, несший чемоданчик с киносценариями. Маэстро то и дело вдруг останавливался, почему-то под самыми лампионами Тверского бульвара, и, как в шоке, повторял одно и то же: «Вот этот абхазец… обманул». Вместо слова обманул маэстро пользовался глаголом, хотя и не цензурным, зато художественно более выразительным за счет своей натуральности и зримости.

____________________________________

ДАРЬЯ

Вот уже несколько лет, как парализовало ее мужа, и Дарья стала главной кормилицей большой семьи. Старшие дети – окрепшие подростки, уже занимались, как могли, крестьянским трудом. А те, что были поменьше, промышляли садовым и огородным разбоем, добывая себе несытое, но спасительное пропитание.
Это пузатое воинство было для окрестных усадеб страшнее коз. Они не давали яблоку ни дозреть, ни упасть.
Вот и в этом году Дарья родила в очередной раз, и опять наше приречное селенье с замираньем гадало, понесет она снова или нет. Ее плодовитость казалась неправдоподобной, тем более, что ничем не выдающийся муж Дарьи был почти прикован к постели и не выходил за порог дома. Лишь изредка дети выводили его и усаживали на скамью, прислонив спиной к многолетнему ясеню, что рос во дворе.
Хотя Безыр был намного старше Дарьи, если бы не паралич, он еще не один год мог бы управляться с хозяйством, приобщая к делу детей. Но и будучи здоровым, Безыр не отличался усердьем, как, впрочем, и ничем другим.
Не в пример своей жизнелюбивой жене, он был молчалив и необщителен.
А Дарья исправно беременела и рожала краснощеких детишек, все больше и больше повергая односельчан в суеверное смятение.
Никто точно не знал, сколько у нее дётей. А если кто и знал, все равно сомневался: урон, наносимый садам, казался чрезмерным и несопоставимым. Но возможно, на Дарьных детей списывались проделки и других налетчиков. Соблазн этого промысла велик для всех детей. Возможно, и крестьяне преувеличивали нанесенный им ущерб, чтобы получить в виде сочувствия близких хотя бы некоторую моральную компенсацию.
Односельчане были вынуждены терпеть этот разбой потому, что и он, этот разбой, был в свою очередь также вынужденным. Все понимали, что женщине с больным мужем и дюжиной детей было нелегко прокормиться.
Дарьины дети кукурузных полей не трогали, в амбары не лезли. А фрукты, есть фрукты. Это все-таки не хлеб. Хотя именно хлебом соседи делились с Дарьей добровольно. Привезет кто-нибудь из крестьян мешок кукурузного зерна, оставит его во дворе у ворот, а на следующий день возьмет пустой мешок с частокола, не заходя во двор, чтоб не обязывать ничем хозяйку и не унижать приношениями ее больного, но ведь не слепого мужа.
Чаще всего Дарья не видела, кто приносил ей зерно. Но кто-нибудь из детей все равно докладывал ей о том. В таких случаях Дарья наказывала, чтоб сады этих людей они не обрывали хотя бы некоторое время. Словом, окрестные хозяйства, невольно оказались данниками этой пузатой орды, которая рано или поздно, совершала карательные набеги, напоминая о себе не только близлежащим усадьбам, но и далеким «провинциям».
Однажды, свернув на своей гнедой лошади с проселочной дороги, Шугян настиг на тропинке одного из дарьиных сынков. Питка нес с мельницы непомерный мешок муки. Услышав сзади конский топот, он обернулся. Узнав учителя, Питка сбросил на землю свой мешок и, сняв шапчонку, застыл в ожидании.
Шугян улыбнулся краснощекому пацану и, едва поздоровавшись, спросил:
– Мама твоя родила?
– Да, – ответил смущенный мальчишка.
– Ну, дает! – вырвалось у Шугяна, хотя, казалось, давно следовало привыкнуть к тому, что Дарья раз в году обязательно рожает.
– Не давайте ей передышки! – добавил Шугян. 
Мальчик от стыда стал пунцовый и готов был провалиться сквозь землю. А земля держала мальчонку на высоком солнечном пригорке и любовалась своим крепышом.
– Давай сюда муку! – сказал Шугян дарьиному сыну и тот с мальчишеской безропотностью поднял с земли свою ношу. Учитель поставил мешок на холку коню. – Теперь залазь! – скомандовал он и вытащил ногу из стремени, чтоб Питке было возможно подняться к нему.
Отказаться от предложения Учителя у Питки не хватило духу, и он влез на коня, примостившись за широкой спиной директора школы.
Шугян, кроме своих дочек, никого из детей к себе не подсаживал. Но тут был особый случай, когда Учитель хотел смягчить жестокость своей шутки,
Мальчик пригрелся на крупе щугяновской лошади, неловкость потеряла остроту, и он уже озирался по сторонам, желая быть замеченным. Ведь никто из сельской детворы не мог похвастать, что прокатился с Евгением Александровичем на его лошади. А Питка видит, как с веранды ближнего дома смотрят двое мальчишек. Один из них – его одноклассник. И последний толкает товарища плечом: смотри, Питка едет с Евгением Александровичем!
Питка так хотел, чтоб его увидели сверстники, а теперь, когда это случилось, вдруг застыдился своего сбывшегося желания и стал смотреть по другую сторону учительской спины.
Едва они подъехали к воротам, Питка спрыгнул с крупа лошади – и бегом домой. Голос Шугяна настиг его на середине двора:
– А мешок кому оставил?
Мальчик опомнился, побежал назад, и Шугян, свесившись с коня, отдал мешок через ворота растерявшемуся Питке.
– Неси ведро для керосина! – крикнул Шугян вдогон. 
В это время с конца двора сюда направилась Дарья. Заметив Шугяна, она подобрала выбившиеся волосы и туже повязала косынку на голове.
– Поздравляю с новорожденным, – сказал Шугян подошедшей хозяйке. 
Дарья зарделась, как молодка, и отвела взгляд в сторону .
Прибежал Питка с ведром. Шугян отстегнул свой огнетушитель и отвернул крышку.
– Сможешь сам?
– Смогу! – ответил Питка, ободренный присутствием матери. 
Дарья пригласила Шугяна в дом, хотя и была уверена, что он откажется. Пользуясь тем, что Питка сливал керосин в ведро, а Дарья стояла, отведя в сторону свой взгляд, Шугян внимательно всматривался, стараясь угадать в ее очертаньях приметы особой плодовитости. А Дарья вся состояла из этих примет. Ее даже в потемках легко можно было узнать по яростному абрису бедер и уютной покатости плеч. Она стояла перед Шугяном, как воплощение Плодородия и Изобилия.
– Деметра! – воскликнул Шугян. Но ни Питка, ни его мать не поняли значения этого слова. Такие слова в селе Алра знал только Учитель.
– Спасибо большое, – сказала Дарья, когда Питка возвратил Учителю огнетушитель.
Шугян попрощался, развернул лошадь и в какой-то тоскливой нерешительности отъехал от ворот, поправляя на ходу опустошенный и притороченный к седлу балон огнетушителя.
Дети приносили вязанки ореховых прутьев из лесу, и Безыр, сидя у очага, показывал им, как плести корзины. Это был его способ выжить и быть полезным. Потому Безыр старался как можно больше работать своей не парализованной рукой.
В этих корзинах Дарья носила на базар зелень, овощи. Заодно продавала и саму корзину. На вырученные деньги покупала хлеба, сигарет мужу, детишкам что-нибудь из самого необходимого и бегом домой. В это время ее девочки как могли управлялись с домом и присматривали за самыми маленькими. А Дарья буквально вбегала в ворота, еще издали по внешним, ничего не говорящим для постороннего глаза приметам, стараясь угадать, не случилось ли чего за ее отсутствие.
Особо тяжким трудом для Дарьи было доение коров. Все остальное дети умели, но подоить коров, а тем более буйволицу -их ручонкам еще не доставало сил.
Усадьба Дарьи находилась в низине, у самом реки. На. противоположном берегу лежала пустынная долина соседнего села. И если бы не частые хождения на базар, когда приходилось выходить на главный проселок, Дарью мало бы кто знал и видел. А те, немногие, кому приходилось побывать в ее доме или во дворе, ничего особенного, кроме многодетности и бедности, тут не находили. Они уходили огорченные, не заметив здесь ничего, что могло бы сделать женщину такой жизнелюбивой, какой была Дарья.
Не дознавшись причин дарьиного жизнелюбия, женщины села Алра не успокоились. Тайна оставалась неразгаданной и потому не умирала. Все-таки, откуда у Дарьи берутся дети? Безыр-то совсем немощный.
Одна из крестьянок, муж которой также был намного старше нее, недвусмысленно намекая на собственный опыт, заявила, что вроде освобожденный от тяжелого сельского труда крестьянин, так быстро накапливает в себе силы, что начинает домогаться любви с юношеской настойчивостью.
На посиделках у постели умиравшей долгожительницы другая крестьянка допустила, что если престарелый мужчина целыми днями сидит у очага, причем сидит очень близко к открытому огню, как Безыр, – вполне вероятно, что перегревшись таким образом, он может иной раз пригодиться жене.
Умиравшая старуха – Маглония, о которой за разговором о Дарье забыли женщины, но которую на мгновенье вернул к жизни старуху этот спор, заерзала в постели. Обреченная кашлянула пару раз, как бы предупреждая, что временно возвращается к жизни.
– От паралича может одеревенеть любая конечность! – сказала Маглония голосом прорицательницы. 
Это были последние слова, заменившие старухе исповедь. К утру она умерла.
Разговор о Дарье и ее прикованном муже был продолжен женщинами уже в панихидные вечера у смертного одра той же Маглони, намекнувшей перед смертью, что именно конечность, застигнутая ударом в состоянии возбуждения, могла стать пожизненным достоинством парализованного мужчины.
Версия об одеревеневшей конечности, хотя и дразнила женское воображение, все-таки не годилась, как объяснение особого жизнелюбия и плодовитости Дарьи.
Между тем Дарья уже донашивала четырнадцатого ребенка. Еще с вечера она поняла, что ей скоро рожать. Сильно тянуло поясницу. И вот утром, едва додоила первую корову, как почувствовала приступ схваток. Забежала в дом, поставила подойник на пол, крикнула детям, чтоб молоко вскипятили и ведро воды подогрели. А сама бегом в коровник, что стоял в конце усадьбы.
Здесь Дарья и разродилась. Она лежала на стеблях сухой кукурузы. Недоенная корова с особой лаской лизала обессиленную руку разродившейся хозяйки, понимая ее муки, и одновременно желая, чтоб Дарья скорей пришла в себя и по-доила ее» Услышав негромкий, грудной плач ребенка, коровы в хлеву замычали. Они ведь только и знали, что кормились, чтоб рожать, и рожали, чтоб потом кормить.
Еще не высох на лбу ее пот, как Дарья собралась с силами, обрезала серпом пуповину и завязала младенцу пупок, как узелок на память о родстве. Завернув ребенка в косынку, толкнула ногой дверь хлева. Со двора дохнул свежий воздух и ее закачало. Одной рукой прижимая к груди ребенка, другой ухватилась за дверной косяк и удержалась. Переведя дыханье, пошла под сень высоких акаций, где стояло несколько пустых колод от былой пасеки. Подняла крышку колоды, выдула оттуда сор, положила младенца и, прикрыв его крышкой, поднялась домой.
Дарья вернулась в сарай с ведром теплой воды и чистыми тряпками. Выгнала из хлева коров, принесла сюда младенца, место которого уже дожевывала подоенная коро-ва. Дарья обмыла ребенка, запеленала кое-как, обмылась сама и вернулась с ново-рожденным в дом. Дети были смущены таинством появления нового человека и не смотрели в сторону матери.
Жизнелюбивой Дарья была по своей природе. Она боролась за жизнь, за свою неистребимую к ней любовь. И женщины нашего села, хотя еще не дознались истинной причины, все же были правы в главной своей догадке. Только мужчина может сделать женщину настолько счастливой, что она будет рожать детей, трудиться, переносить тяготы и оставаться загадкой для благополучных и угрюмых. Пожилой и парализованный Безыр так и не был признан источником особого душевного подъема Дарьи.
...А случилось это неожиданно, как и все, что случается не по нашей воле.
В самый разгар полевых работ у сельского кузнеца умерла мать. А это означало, что до сороковин он и близко не подойдет к наковальне и горну. По всем кузнечным делам крестьяне были вынуждены ездить в район. Иные ждали, когда пройдут сороковины. А кто ближе жил к соседним селам, обращались к тамошним кузнецам.
Выше по реке от усадьбы Дарьи был переброшен висячий мост. Он связывал соседние колхозы. Кители приречной части села Алра выходили отсюда к шоссейной до-роге, когда нужно было поехать в город. Если это были не самые роды, по этой же доро-ге ездила на рынок и Дарья.
На противоположном берегу, достаточно далеко от моста находилась кузница соседнего села, куда Дарье и пришлось тогда обратиться. Там в дверях стояло двое юношей в ожидании, когда кузнец примется за их мотыги.
– Что тебе? – спросил кузнец Дарью, едва отошел от горна. 
Она вытащила из сумки новую лопату, купленную на рынке, и протянула ее кузнецу.
– Мотыгу?
– Да, конечно.
– Эй вы! – крикнул он ребятам. – Можете идти к реке и купать коней! Я отпущу эту женщину вперед!
– Спасибо, – сказала Дарья, испытывая неловкость за то, что ей, женщине, пришлось идти в кузницу.
– А гнездо для мотыги есть?
– Есть... сейчас, – спохватилась Дарья и достала из сумки ржавую мотыгу.
Кузнец тут же расклепал старую тяпку, выбросил в свалку сточившееся лезвие, а навершие отложил в сторону. Подкачав меха, он раскалил в горниле лопату и срезал ее нижнюю часть для нового лезвия.
Дарья смотрела, как молча и сосредоточенно работал кузнец. Она без опаски разглядывала его со стороны. Присутствие женщины наполняло движения кузнеца особым смыслом, отчего привычная работа выполнялась, как священодейство или была священодейством.
В полумраке кузницы лицо и атлетические руки Кастэя отливали горячей и живой медью. Он раздувал огонь в горне, удерживая клещами кусок багровеющего железа, и был богоподобен в своем необременительном величии. Из всех огней, с которыми соприкасается человек, огонь кузницы – главный огонь. Потому кузнец не бывает легкомысленным. В нем есть что-то от жреца и огнепоклонника...
Уже готовую мотыгу Кастэй раскалил по линии заточенного края, остудил ее в корыте с ржавой водой. И вот теперь, вытирая передником остывшую и мокрую мотыгу, он посмотрел на околдованную Дарью, и она, опомнившись, запоздало отвела взгляд.
Выйдя из оцепенения, она положила деньги на верстак, и поблагодарив кузнеца, заторопилась домой. Кастэй ничего не ответил, и на деньги не посмотрел, лишь вышел из кузницы на свежий воздух, посмотрел вслед уходящей женщине, стряхнул рукой свой оттопырившийся фартук и пошел к наковальне.
В стороне от дарьиной усадьбы протекал безымянный ручей. Перед тем, как влиться в реку, он образовывал заводь. Здесь в тенистом овражке ручья, под невысоким речным обрывом Дарья полоскала свою постирушку, выбивала ее на камнях. На нагретых солнцем прибрежных валунах вещи быстро высыхали.
Шум реки и однообразная работа быстро уводили Дарью в звенящий мир забытья, где ничто не радует, но и ничто не огорчает.
Кто-то позвал ее. Дарья подняла голову. Никого. Послышалось... Она опять ушла в работу. Но зов повторился и ей показалось, что кричали ей не из дому, а сзади, с противоположного, пустынного берега, где никто не жил, и не проходил. Обернувшись, она заметила на том берегу человека. Он стоял с жердью в руках. Дарья узнала кузнеца, обрадовалась и даже махнула рукой. «Что же я делаю, дура!» Зачем-то вытерла руки о подол. А подол у нее был задран и заткнут в двух местах за пояс и оголял ноги до ослепительных, никогда не видавших солнца бедер. Но она не стала опускать платья, просто отвернулась, чтоб не смотреть на постороннего мужчину, и принялась стирать, стараясь сбить чувственный прилив.
Как он здесь оказался? Дарья и не помнит, когда в последний раз видела человека на том берегу. Там и дороги нет поблизости. Может корова затерялась и он ищет ее?... Нет... В руках у него жердь... Может дрова собирает, выброшенные рекой? Для прибрежных жителей это привычное занятие. Дарья сама подбирает здесь обломки деревьев, выброшенных паводками. Но ведь на том берегу нет поблизости крестьянских усадеб. В такую даль он за дровами не пошел бы. Дарью снова захватил звенящий мир забытья, но этот звон уже не был умиротворяющим, напротив, он наполнялся наплывающей тревогой, от которой бессмысленно было бежать. Дарья уже сама трепетала и звенела и в шуме реки своим звериным женским чутьем слышала, как мужчина переходит реку и неуклонно приближается к ней. Она не желала и не могла противиться тому, что должно было свершиться. В суеверной покорности Дарья упала коленями в песок и положила голову на валун, как на плаху страсти, выронив из рук неотжатое белье. Она ощутила в себе горячую плоть и почти спасительную прохладу его мокрых одежд. Ей хотелось рыдать от счастья...
Она лежала на берегу, истерзанная и блаженная. Ни вставать, ни пошевелить пальцем ей не хотелось. Лучики солнца с детской веселостью преломлялись на ее влажных от слез и почти прикрытых ресницах, которые процеживали ослепительный свет полдневного солнца, что проламывался в овражек, затененный девственно трепещущи-ми от приречного ветра акациями. И она видела сквозь радужную влажность ресниц, как он удалялся и выходил на свой пустынный и опаленный берег... на противоположную сторону от буйного урочища, в котором терялась усадьба Дарьи.
С коптилкой в руке глубокой ночью Дарья опускалась под речной обрыв и садилась на валун, подстелив под себя старую бурку мужа. Она слышала, как на противоположном берегу он входил в ночную реку, как стремительная вода булькала, завихряясъ вокруг ног Кастэя. Она слышала даже его дыханье, как если бы река вовсе не шумела. А река шумела так, что не каждое ухо могло услышать крик с противоположного берега. Через некоторое время она начинала угадывать его очертанья. Пар, что исходил от его разгоряченного тела, был гуще речного тумана. Теперь ей была видна его неизменная жердь, на рогатину которой была узлом завязаны его одежды.
Подобно богу воды Хаиту Кастэй выходил из воды и мрака на огонек трепещущей коптилки, зажатой ногами любимой женщины. Сама Дарья была высвечена из пещерной темноты тесного овражка.
От кузнеца Кастэя она родила семерых. Ровно столько, сколько от мужа. Но в любви к Кастэю так и не остыла. Может от того, что не была связана с ним узами брака и не могла повелевать. Возможно и не от того...
Каждый раз, приходя к ней среди ночи, он переходил вброд стремительную горную реку. И это возводило его в глазах Дарьи в особое достоинство. Женщины умеют ценить, когда ради них не считаются со стихией или опасной преградой. А Кастэй каждый раз добывал Дарью и пользовался Дарьей, как добычей.
В одну из лунных ночей Кастэй появился у реки на лошади. Приехал без седла, охлюпкой. Дарье было хорошо видно, как он, нагой, переезжал к ней на серебрянной от лунного света лошади, держа в кулаке свою одежду и весь светился. Как фосфором горел.
Дарья скинула одежду и встретила его еще в воде, не дождавшись, когда он выйдет на ее берег. Она прильнула лицом к его мокрой ноге, как к стремени полководца, и гладила сильные икры Кастэя. И целовала – все выше и выше, и так до самой холки лошади.
Он бросил на берег одежду, взял ее, потянувшуюся к нему всем телом, одной рукой, бережно усадил впереди лицом к себе и в который раз ощутил упругость ее добрейшего тела. И Дарья почувствовала, как он неуклонно входит в нее немыслимой теплотой исполняющегося желанья, всем существом и с замиранием вслушиваясь в это вхождение, в какое-то мгновение приводящее ее на грань беспамятства и безрассудства.
Они не заметили, как лошадь под ними медленно пошла, затем поскакала, все быстрей и быстрей. Рывки любви и порывы мчащейся лошади согласованно нарастали и перешли в пульсирующий ритм свободного галопа. Волосы опрокинутой Дарьи и грива заржавшей на всем скаку кобылицы обтекали всадника как видимые струи ветра.
Замедляя бег, лошадь взбежала на холм, а там – перешла на шаг и обессиленные наездники блаженно соскользнули с ее лунной спины на серебрянный луг. И было приятно лежать разгоряченным, распластавшись на прохладной росистой траве.
Когда наездники и их лошадь остыли, они вернулись на прежнее место и строем купались в ночной реке...
Ни до, ни после этой ночи, Кастэй не приезжал к Дарье на лошади, тем более, что кобыла вскоре стала пузатой. Позже Дарья видела эту лошадь с тонконогим, как серна, и застенчивым стригунком. Она смотрела на эту лошадь, как на память о лунной ночи, а жеребенок казался устремленным в будущее отросточком той памяти. Он по-прежнему выходил ночами на ее берег – задымленный, как мифический овен, покрывающий стада. Шел на мерцающий огонек, освещавший ноги Дарьи. И было непонятно, что светило ему больше – огонек коптилки или ослепительной белизны ноги женщины. Просто потужливый огонек фитилька, отраженный ногами Дарьи был усилен и лишь потому становился светом. Ее
лицо, обращенное в темноту, казалось всевидящим.
Каждый раз ей казалось, что это все, что такое не может повториться, и дается оно лишь напоследок, как сладчайший паек за грядущую беду. Но судьба хранила их, оберегала и, казалось, даже потворствовала.
Кастэй вышел из грохочущего мрака ночной реки на берег. Она погасила светильник и расстелила бурку, в которую была запахнута и которую вот уже сколько лет прячет в коровнике. И возвращалась в дом за полночь, с неизменной дрожью в коленях. Но любовная утомленность давала ее короткому сну, особую глубину, а к утру – бодрость и то жизнелюбие, которое повергало женскую половину села в недоумение.
Вдали, в горах Ходжала, посверкивала молния. Это означало, что дожди проходили стороной, по высокогорью, хотя они особенно нужны были здесь, в долине, где их заждались посевы.
– Тебе пора, – сказала ему Дарья. – Иначе вода в реке прибудет.
Кастэй взял свою жердь с одеждой в рогатине и пошел к реке, прижимая к себе Дарью. Вода в реке уже прибывала. Ее привычный шум переходил в недоброе урчанье.
– Может переждешь ночь? – заволновалась Дарья.
– Нет. Утром она будет не меньше. Я успею, пока река вовсе не разлилась, – успокоил ее Кастэй и, оставив на берегу, уверенно вошел в воду.
Дарья до боли в глазах всматривалась в темноту, силясь не терять его в шумном мраке и вдруг эакричала. Он обернулся, не понимая, что с ней случилось. И тут его что-то ударило, сбило с ног, подмяло под себя и понесло. Он попал под самый вал паводка, который клокочущей, вздыбленной стеной несся в долины. Громадная ольха, выросшая где-то в верховьях в непредусмотрительной близости к реке, была смыта ливнем. Задранным в чудовищной обнаженности корневищем дерево надвигалось на него и накрыло вынырнувшего было Кастэя.
К полудню следующего дня окрестные селенья облетела весть о гибели кузнеца. Утопленника выбросило к островку у соседнего села. Мертвец был без одежд, и люди не знали, как объяснить это странное обстоятельство. Не могли понять и того, как он оказался в реке среди ночи и попал под паводок. Иные полагали, что Кастэя убили, а затем бросили в реку. Но у кузнеца не было врагов, его любили, да и просто не могли без кузнеца. В любом селе такой человек не заменим.
Лишь один Шугян заподозрил, что это связано с Дарьей, к которой он сам тайно питал любовь. Последнее обстоятельство лишало его возможности разглашать свою догадку и он ревниво носил ее в себе.
Еще рано утром Шугян глядел в долину разлившейся Аалдзги с высоты утеса Абгарра и заметил, как на противоположном берегу, прямо напротив усадьбы Дарьи металась вдоль реки с жеребенком и ржала обезумевшая кобылица Кастэя.
Позже, услышав о гибели кузнеца, он предположил, что кобылица металась именно в том месте, где река унесла хозяина. Как только паводок сошел полностью, Шугян переехал на противоположный пустынный берег и осмотрел его. Никаких следов насилия или убийства здесь он не заметил. Зато вновь обратил внимание на то, что прямо напротив этого места на той стороне – тенистая усадьба Дарьи. Тут Шугян вспомнил, что среди ночи ему слышались женские крики. А ведь никто еще не знал о гибели кузнеца. В ту ночь, когда погиб Кастэй, никто не умер ни в селе Алра, ни в заречном селе. Значит, женщина вопила по Кастэю. Это была женщина Кастэя, и погиб он у нее на глазах. И лошадь, бежавшая вдоль реки, принадлежала утопленнику.
Местность, где обнаружили труп кузнеца, стала называться Брод Кастэя. Хотя его действительный брод был намного выше по теченью реки и оставался безымянным. Это был путь к Дарье и он принадлежал только ему.

____________________________________

КУМИР

Когда наша семья еще жила в предгорном городке Ткварчал, к нам нередко заходил Владимир Мучин. Я не знал, да и не старался вникать в то, где он работает, тем более что работу он менял, оказывается, довольно часто. А мне было двенадцать лет, и у меня были свои заботы. И все-таки мне запомнились отдельные эпизоды его увлеченного творчества, которое вдруг прерывалось полосой запоя, потерей работы, уходом на другое место, в какуюто совершенно иную область, не похожую на прежнюю.
Полюбился мне Владимир Мучин еще в ту пору, когда он вел в городском Доме пионеров кружки авиамоделирования и радиотехники. По радиотехнике работа с подростками начиналась с того, что он учил ребят делать простейшие радиопередатчики. Он сразу понял, что человеку, и особенно нетерпеливому подростку, надо давать работу, результаты которой он будет видеть время от времени.
Ребятам нравилось собирать передатчики. А Владимир Яковлевич ненавязчиво приобщал их к паяльному ремеслу, учил понимать назначение радиодеталей, разбираться в схемах. Порой ему приходилось объяснять некоторые вопросы математики или физики. Здесь, под руководством Владимира Яковлевича, ребятами усваивались казавшиеся непостижимыми трудности науки.
Как правило, у подопечных Владимира Яковлевича вскоре и дела в школе поправлялись, особенно по точным дисциплинам. А вскоре он просто прослыл кумиром городской детворы. Лучшие его воспитанники в эфир, переговаривались друг с другом, проигрывали любимые песни своих любимых одноклассниц.
Когда кружковцы Мучина со своими авиамоделями выходили на площадь перед Домом культуры энергетиков, то поглазеть на это сбегалась не только вся детвора поселка, сюда приходило и немало взрослых людей.
Заправленный душистым горючим очередной самолетик, после того как его заведут ударами пальцев по пропеллеру, всхлипнув, несколько раз чихнув, поурчав, поднимал вдруг неудержимый стрекот, и детвора замирала. «Ассстент» помогал самолету разбежаться, а счастливый «конструктор» стоял с натянутым поводком в центре круга и вел свою модель по кругу. И вот, пронзительно стрекочущий самолетик кружит в воздухе, удерживаемый своим создателем на поводке и, кажется, ликующие кричат пацанам: «Смотрите, я лечу!»
Школа, в которой преподавал мой отец и работала в библиотеке мать, находилась прямо напротив Дома пионеров. В этой же школе учились мой старший брат и сестра. Заслышав о Владимире Яковлевиче, как об исцелителе особо трудных подростков, отец пошел однажды к нему с надеждой, что кумир городской пацанвы сумеет вовлечь в работу кружка и моего старшего брата. А братан мой отличался неизбывной подвижностью и слыл дерзким налетчиком на огороды, подвалы и чердаки. Он вполне заслужено считался трудным учеником, и Владимиру Яковлевичу предстоял непростой эксперимент, который в случае успеха предполагалось закрепить. Опыт первое время вроде удавался, но окончился провалом, как заканчивались и все последующие попытки наставить моего брата на верный путь. Он легко сворачивал с магистрального шоссе здравого смысла и упрямо продирался по бездорожью в страну шалопайства.
Владимир Яковлевич захаживал к нам и после того, как провалилось воспитательное предприятие. Кстати, Владимир Яковлевич, которого только кружковцы звали по имени и отчеству, а весь город – просто Володей, – сам часто и надолго сворачивал со столбовой дороги обычной жизни и плутал в дебрях беспросветного запоя.
После очередного запоя его попросили из Дома пионеров и он остался на улице. Я не помню, где он жил. Думаю, его кровом было рабочее место, когда оно у него бывало. И лишаясь работы, он лишался и простого человеческого пристанища.
Однажды Владимир Яковлевич пришел грязный, со свалявшимися волосами. Он признался моему отцу, что ночевал на чердаке, застенчиво попросил поесть и выпить. Вино отчасти сняло ту неловкость, которую он испытывал перед отцом. Владимир Яковлевич стал улыбчив, весел и уверен в себе.
– Я знаю, ты пишешь стих, – обратился он к моему отцу. – Хочешь, я тебе их переведу на русский.
К этому времени у отца уже было два сборника стихов на родном языке, но на русском он не публиковался. Он даже как-то не думал об этом. Предложение Владимира Яковлевича заинтересовало отца, и они стали сотрудничать. Так появились первые переводы отцовских стихов в нашей горняцкой газете. Некоторые стихи удавалось опубликовать в Акве, в большой республиканкой газете.
Владимир Яковлевич и сам писал стихи, но об этом я узнал намного позже. К тому времени наша семья уже переехал в столицу нашей маленькой республики. Здесь, проучивший пару лет в одной из престижных школ города, я и моя сестра были определены в интернат. Наша семья переживала большие трудности. Отца перестали публиковать.
Каково было мое удивление, когда в интернате я вдруг увидел Владимира Яковлевича. Он облегчил нам трудность привыкания к новой школе, новым людям, скрасил первые мрачные представления об «инкубаторе» так называли интернат насмешливые жители этой Аквинской окраины.
Как вскоре выяснилось, здесь в интернате, Владимир Яковлевич подвизался на новом поприще. Он был кочегаром школьной котельной. На него также была возложена вся сантехника и канализация учебного и спального корпусов, столовой и учительских домиков, которые сбились в небольшой поселочек в дальнем углу интернатской территории.
Чуть ли не все первое полугодие нашего пребывания в интернате Владимир Яковлевич вел вполне приличный образ жизни. Он был прекрасным истопником, и в сырую абхазскую осень нам было тепло и уютно.
Банные дни Владимир Яковлевич превратил в праздники. Он разделил интернатскую душевую перегородками из листового железа на множество ячеек. Дырочки в самодельных распылителях сверлил сам, и потому они пускали струйки замысловатыми букетами. Для тех, кто не хотел принимать душ в ячейках или оказывался лишним, он устроил в стороне отдельный душ, распылитель которого был похож на огромный подсолнух, низко уронивший свою отяжелевшую голову.
В раздевалке Владимир Яковлевич повесил кинаповский динамик и проигрывал нам из котельной эстрадные песни, которые он подбирал в зависимости то того, какой класс купался, и ставил пластинку, по его соображениям, соответствующую этому возрасту.
Иногда он принимал и индивидуальные заказы. Через дыру в стене можно было докричаться в котельную, в которой постоянно гудели форсунки, и попросить поставить любимую песню. В одно время такой общей избранницей была шубутная песенка «Лоли-пап», которую мы часто заказывали, и под которую, намылившись так, что оставались на лицах лишь совиные глаза, отплясывали чарльстон на скользком кафельном полу.
Но вот наступила наша южная, пронизывающая до костей сырая зима. Сама погода не только предполагала, но откровенно провоцировала Владимира Яковлевича на выпивку. Чувствовалось, что он уже лихо крутит штурвал судьбы. В вечереющем начале запоя ему еще были видны скалы, и он проносил между ними свое не трезвое судно. Но сумерки запоя сгустились, и Владимир Яковлевич уже не замечал даже береговые сигналы, которые подавали ему школьное руководство. Он уже не управлял своим судном, – он остервенело крутил кормило, испытывая судьбу, пока не врезался. Да еще как врезался…
Случилось это утром, до подъема. Вся гора Баалоу, на которой располагался интернат, содрогнулась от взрыва. Вылетели стекла во всех корпусах интернатского корпуса и близлежащих частных домах.
Наша директриса Гурандухт Константиновна со свойственной ей княжеской нерасторопностью запахнула свою античную фигуру в шубу и вышла из кабинета, в котором обычно ночевала после ночных дежурств в спальном корпусе. Она была всегда столь грандиозна и торжественна, что при виде ее возникало ощущение, будто с минуты на минуту должен начаться какой-то большой праздник.
Гурандухт Константиновна своей неторопливой и мягкой походкой первая прибыла на место взрыва. Перед ней курились развалины школьной кочегарки. Труба смешно походила на переломавшуюся папиросу. Относительно уцелела западная часть здания, и кочерга предстала перед Гурандухт Константиновной, как дизайнерский макет, показывающий помещение в разрезе, наиболее полно представляя всю примитивность архитектурной композиции здания и убогость его интерьера.
Тревожно оглядывая жестокие руины, Гурандухт Константиновна, заметила, наконец, и самого Владимира Яковлевича. Она облегченно вздохнула, что авария обошлась без человеческих жертв. Кочегар спал себе на топчане, съежившись в уютный комочек и отвернувшись к уцелевшей стене, словно ему самому было противно смотреть на эти развалины. Он пребывал в таком нечеловеческом опьянении, что, казалось, там, на той глубине, уже не страшны никакие взрывы, возможно – даже ядерные. Полная, ничем не проницаемая изоляция. Батискаф на дне Тихого океана.
Гурандухт Константиновна ткнула его напильником и, убедившись, что он жив, швырнула инструмент на слесарный верстак и пошла в школу, поднимать разрушенное взрывом хозяйство.
Удивительный человек была Гурандухт Константиновна. Кто ее любил – любили по-настоящему и преданно, но и кто недолюбливал – тоже – до неприличности. Таким был старший смотритель интерната – Борис Бахович. Он с почти невероятной быстротой доносил на нее во все известные ему инстанции, и Гурандухт Константиновна знала об этом. Тем более никто не мог понять почему, совершенно точно зная, что Борис Бахович постоянно копает ей яму, она не предпринимает ничего, чтоб избавиться от него. Люди как бы не понимали, не учитывали самое присутствие благородства в природе человека. А если даже и предполагал, наверняка думали: о каком благородстве может идти речь, когда тебя ставят под удар! Такая нетерпимость осталась в нас, наверно, от нашей бескомпромиссной классовой борьбы. Хотя истинное благородство в том и состоит, что оно отворачивается, когда видит как человек унижает себя. Такой была Гурандухт Константиновна. Главная заповедь ее благородства гласит – делать людям добро. Чего бы оно не стоило. Этой заповеди, разумеется, следовали не все дворяне, но в Гурандухт Константиновне доброта жила как божественный рефлекс. Добрые дела давались ей так легко, что она того не замечала, потому и не требовала взаимности. Особый вид щедрости.
Немало пришлось похлопотать Владимир Яковлевич, чтоб обеспечить школе в это зимнее время нормальную жизнь. И все-таки на пару дней пришлось прервать занятия. Срочно вставлялись стекла в рамы, в классы были поставлены электрообогреватели, которые директриса собирала чуть ли не со всего города, добавили новый котел для кочегарки взамен взорвавшегося.
Комиссия, прибывшая по очередной жалобе анонимщика, изучала причины аварии. В жалобе было написано, что кочегар лежит в больнице изувеченный. Вопреки этому утверждению, Владимир Яковлевич предстал перед комиссией целехонький и даже выбритый по такому случаю и кое-как причесанный.
Кстати, ни комиссия, ни сам Владимир Яковлевич не могли понять, отчего так сильно разворотило котельную. Владимир Яковлевич объяснял, что кочегарку разворотил не столько котел, сколько взорвавшийся газовый баллон, который он держал для кухонных нужд. Но сам газовый баллон обнаружить не удавалось, что придавало инциденту особую таинственность и диверсионность. Автор анонимного письма видел во всем случившемся результат нашей недовведенной до конца борьбы, имея в виду княжеское происхождение Гурандухт Константиновны.
Хотя комиссия так и не обнаружила вины директора школы в том, что пьяный кочегар взорвал котельную, материал для очередного выговора Гурандухт Константиновне был-таки подготовлен. Комиссия не могла не учесть интересы таинственного жалобщика, который мог бы пожаловать и на результате работы комиссии.
Гурандухт Константиновна умела держать себе независимо и переносить эти и прочие выговоры достойно, чем еще больше распаляла своих недоброжелателей. И вот, наконец, когда поулеглись страсти вокруг взрыва на школьной котельной, состоялось-таки долгожданная встреча Гурандухт Константиновны с Владимиром Яковлевичем, но не в кабинете и даже не в коридоре школы, а, как говорится, в полевых условиях, где-то между учебным и спальным корпусами.
Гурандухт Константиновна в накинутой на покатые плечи шубе, грациозно, внимательно глядя под ноги, возвращалась в учебный корпус из столовой. Канализационный люк, в котором копался Владимир Яковлевич, оказался на ее пути. Заметив надвигающуюся фигур директрисы, он готов был спрятаться в этой яме и накрыть себе чугунной крышкой канализационного люка. Владимир Яковлевич наверняка так и поступил бы, если б не было поздно. Он увидел ее близоруко сощуренные глаза и понял, что уже попал в ее видоискатель и взять на прицел. Положив тяжелый газовый ключ на крышку люка, он покорно опустил голову. И при этом он все-таки сохранял некоторое достоинство. Часто терпя нужду, попадая в самые неожиданные переплеты, Владимир Яковлевич мог сделать извиняющийся вид, но никогда не унижался, даже когда просил.
Подойдя к люку, из которого была видна лишь голова Владимира Яковлевича, Гурандухт Константиновна оставила на нем свой гипнотический прищур, который имел магическое действие в минуты ее особого негодования.
– Послушайте, Владимир Яковлевич, – начала она, – вы не могли бы высунуться из ямы чуть-чуть побольше.
Владимир Яковлевич, обманутый неожиданно миролюбивым голосом директрисы, высунулся из люка по грудь.
– Хватит, – сказала Гурандухт Константиновна и оценивающим взглядом засаленный бюст кочегара, продолжила. – Если бы вы в свое время взорвали вражеский склад боеприпасов, а не интернатскую котельную, вам на родине могли бы поставить приличный бюст. У вас вполне бравый вид… Кстати, откуда вы родом?
– Я чистокровный русский…
– Надеюсь, не от Рюриковичей. Пьешь ведь как последний мужик.
Владимиру Яковлевичу, казалось, наскучило терпеть натиск директрисы и вообще обидно стало за мужика.
– А кем бы вы были, если бы мы не совершили революцию! – крикнул Владимир Яковлевич как бы за всю мужицкую братию вслед уже уходившей Гурандухт Константиновне.
– Я была б княжной, Володя, – сказала директриса с какой-то тоской несбыточности и мечтательности. – А ты… взрывать котельную и напиваться можно было б и без революции.
Владимир Яковлевич стоял в канализационном люке и смотрел на удаляющуюся Гурандухт Константиновну, затем взял газовый ключ и с головой ушел в работу.
Ничто человека так не утешает, как труд.

____________________________________

ГУДАУТСКИЕ ПОСТУЛАТЫ

Заведомо благородный поступок гудаутцы распознают сразу, умысел и добродетель, по их понятиям, несовместимы. А тот, кто их соединяет, тот совершает злодейство или готовится к этому злодейству. Потому людям, подчеркивающим свое дружелюбие, гудаутцы заведомо не доверяют.
Коварство человека, домогающегося дружбы, – непредсказуемо. Так, считают гудаутцы, и этот постулат помогает им сохранять чистоту человеческих отношений, кем бы ты ни прикидывался, как бы ни маскировался, тебе не миновать застолья, и именно здесь ты будешь окончательно изучен. Ты выпьешь несколько стаканов божественной изабеллы, подобно пациенту, который перед рентгеноскопией пьет кефир с углем, чтоб лучше просматривалось его нутро. Остальное – дело комиссии. Это сидящие с тобой гудаутцы, которым отныне ничего о тебе рассказывать не нужно, ибо они уже знают все.
Есть в Гудауте райком, исполком, милиция, казалось бы, вот тебе и руководство... Но не будем упрощать. Гудаутцы не любят банальностей, но и не кичатся своей оригинальностью. Именитые гудаутцы, заслужившие себе доброе имя не служебным положением, а содержанием своей жизни – это незримый сенат, решающий вопросы чести Гудауты, его неосознанная гордость и слава. Все коренные гудаутцы имеют клички. Если же у тебя нет клички, значит ты залетный, курортник или укореняющийся «парашютист».
У американских индейцев прозвища отражают наиболее яркую черту характера, внешности или физиологических свойств человека. Если индейца зовут Ястребиный Глаз, значит это зоркий или дальновидный человек. В Гудауте бывает не всегда, чтобы кличка давалась так прямолинейно. Порой несоответствие клички характеру ее носителя создает иронию, а без иронии гудаутцы не были бы гудаутцами.
Одного гудаутца еще с юных лет звали Ширка. По самой кличке понятно, что ее хозяин – наркоман, который колется наркотиками, или ширяется. Сам наркотик называется – ширка. Вот и все, на этот раз нехитрое, происхождение клички.
В те времена кололись многие ребята, но Ширка – был «избранник судьбы», «фанатик кайфа».
Жизнь помотала его по своим темным, хотя в некоторых местах и ослепительно солнечным лабиринтам. В конце, изможденного лагерной жизнью, она привела его в отцовский особняк, и Ширка воспринял родительский кров, как «великое и ничем не заменимое благо».
Уже никто не помнит, как и в какой день он бросил «ширяться». Все ушло в прошлое. Но кличка осталась, как невинный талисман, напоминавший о безумном кайфе молодости.
В другом городе человек с такой биографией пропал бы, как «махаджир в пустыне». Но в Гудауте «хорошему парню не дадут пропасть». Сам начальник милиции выхлопотал ему место заведующего складом стройматериалов. Словом, работает Ширка. Сын уже в школу ходит, жена в детсаде воспитательницей.
Гудаутские женщины рады успехам «рядового парня».
«Какой у Ширки золотой мальчик растет!» – говорят одни. Иные, не давая остыть восторгу, открывают вид на другую, не менее замечательную сторону его семьи: «А жена у Ширки какая! В какой чистоте она содержит двор! А как соблюдает наши обычаи! Даже может поздороваться по-абхазски.» Ей-богу, лучше русскую невестку иметь?»
По разморенному летней жарой курортному городку, как тревожная зыбка по глади залива, пронесся слушок, что районное руководство созывает «малину» и будет строго наказывать работников аппарата, имеющих клички. Хотя именитые гудаутцы не представляли, как будет выглядеть такая инквизиция, тем не менее сама возможность посягательства на местные традиции всколыхнула город.
Маврик подъехал к зданию райсовета на своем стареньком «Лимузине», который по причине своего иностранного происхождения давно раздражал районное руководство. С независимостью, достойной парламентера, он вышел из машины, оставляя одну ногу в салоне автомобиля, дал короткий сигнал и крикнул: «Магеллан?» Маврик специально назвал своего школьного товарища по кличке, как бы открыто протестуя против предполагаемой кампании.
– Ты, козолюб, – круто начал Маврик, едва Хасан высунулся из окна своего кабинета, – после работы приходи под липу. Разговор есть.
– Хорошо, – ответил Хасан, не довольный бесцеремонностью Маврика и догадываясь о характере предстоящего разговора.
В доисполкомовское время Хасан работал заведующим районным клубом. Однажды ему пришлось поехать на концерт в горняцкий город Щхара с коллективом гудаутской самодеятельности. А Хасан никогда прежде не бывал в восточной Абхазии, и был уверен, что этот край отечества уже давно ассимилирован и как бы исторически потерян. Кроме того, поездка ансамбля проходила по разделу интернационального воспитания трудящихся, и такая направленность подтверждала убеждения Хасана.
Но каково было его удивление, когда вдруг обнаружилось, что жители высокогорного городка по части абхазского языка, как говорится, сто вперед дадут любому гудаутцу, одновременно Хасан отметил, что жхарцы заметно уступают гудаутцам в знании русского, на котором в силу курортного фактора, прибрежные гудаутцы говорят довольно бойко. Эти прирожденные совратители в азарте любовного предвкушения легко обворожат и овладеют любой хоть сколько-нибудь чувствительной отдыхающей еще прежде, чем она успеет принять загар. С женщиной, перенесшей на курорте любовное потрясение, уже не случается солнечного удара -считают гудаутские лавеласы, придавая своей эротической деятельности некоторый санитарный, предупредительный характер.
Вернувшись в родную Гудауту Хасан взахлеб рассказывал, что оказывается абхазцы живут даже сравнительно далеко от гудаутского района, описывал в подробностях, как после концерта их угощали в широком дворе одного знатного щхарца.
– И самое удивительное, – чуть не кричал в запале Хасан, – они поют те же песни, также танцуют и обычаи, как у нас, елки-палки! Я открытие, понимаете, сделал! Я открыл новую абхазскую землю!
Это были роковые слова. Роковые в том смысле, что с этой минуты, Хасана уже никто не называл в городе по имени. Он получил пожизненную кликуху – Магеллан.
Сограждане Хасана уже расходились, не дослушав заведующего клубом, ибо открытая им земля давно была известна деловым гудаутцам, которые не только окраины Абхазии, но и ущелья Кабарды знали вслепую. В устах расходившихся гудаутцев уже звучало овеянное славой и ветрами неизведанных просторов имя – Магеллан, которое было подсказано радостным рассказом вернувшегося из поездки земляка.
Они учились вместе в цандрыпщском интернате. Маврик был отпетым хулиганом, но при этом хорошо успевал, ибо был талантливым. Хасан, напротив, – был бы безвылазным двоечником, если бы не угодливое повиновение учителям и бездарное прилежание.
Отличившись на службе в армии, а затем на комсомольской работе в гвоздильном цеху литейно-механического завода, Хасан поступил на исторический факультет Аквинского пединститута. К счастью, поступление Хасана в институт совпало с возвращением Маврика из заключения. В тот год трое одноклассников поступили в институт и Маврик пришел болеть за них. Остальные школьные товарищи либо уже учились в институте, либо работали.
Хасан аккуратно переписал написанное Мавриком и умело переданное через абитуриентов сочинение.
«Первый бал Наташи Ростовой», Маврик почти с закрытыми глазами, на одном дыхании написал это сочинение. Он эту тему знал, как знает каждый заключенный статью и параграф Уголовного кодекса, на который при случае можно было бы перевести его дело и тем самым скостить ему срок, а то и вовсе отпустить на волю.
Теперь Магеллан – ответственный работник, ведает культурой в гудаутском районе. А Маврик – экскурсовод, а заодно и фотограф: знакомит приезжих с достопримечательностями и снимает их на фоне этих достопримечательностей.
Когда Магеллан подходил к липе, тем уже было немало людей, желавших узнать, о чем мозгует руководство и кому вдруг помешали клички. Магелану не хотелось сюда идти и не только потому, что его, ответственного работника позвали сюда ребята, ведущие неуставной образ жизни, само это место под липой и кофейня считались вроде лагеря прокаженных. Ответственный работник, поя-вившийся здесь – это уже скомпрометированная фигура. Между тем, некоторые бывшие завсегдатаи этой кофейни уже работали в аппарате райкома и теперь пренебрежительно смотрели на нее из окон высокого ведомства.
И Магеллану, конечно, не нравилось, когда кто-нибудь из бывших дружков вдруг окликал его не по имени, тем более ему не понравилось, что сегодня в рабочее время, причем когда и без того идет проработка партийцев по части кличек, вдруг Маврик под самым окном райсовета крикнул ему «Магеллан». Потому, хотя в райкоме ничего особенного и не предприняли относительно кличек, Магеллан все-таки решил сгустить краски, наивно полагав что это как-нибудь повлияет на сограждан и они перестанут обзывать его»
– Слушай, Магеллан, – обратился к нему Сизый, даже и не думая называть Магеллана иначе, – а ты знаешь, что многие видные большевики носили клички? Я может и сам рад избавиться от кликухи, – продолжал он, пристраиваясь на корневище липы и стараясь при этом не пролить кофе в чашке, – но ты прикажи этим обормотам, если можешь. Хотя лучше не старайся. Такую кликуху прилепят, домой возвращаться не захочешь.
– Если большевиков называли по кличкам, в том была историческая необходимость, – нашелся вдруг Магеллан и даже сам удивился, что сумел складно ответить»
– А ты знаешь, кого из большевиков называли Иваном Ивановичем? – спросил его тут же Казначей.
Магеллан пожал плечами. Он не знал толком ни той истории партии, что была в учебниках, ни другой – что ходила из уст в уста в виде притч и грозила перерасти в огромный эпос.
– Народ стремится осознать свое прошлое. Не дожидаясь, когда рассекретят архивы, на пороге XXI века при поголовной грамотности и мощном книгоиздательском производстве, люди стали создавать саги о партийцах. И эти предания гудаутцы знают не хуже, чем сказания о Нартах.
Магеллан все чаще и чаще отвечал на вопросы пожиманием плеч и разговор под липой стал терять остроту. Но когда он рассказал, с чего началась кампания против кличек, тут такой смех разразился, что казалось содрогнулся весь приморский парк. Несколько человек тут же упали на корявые лапы исполинских корневищ. В приступе смеха, они как астматики ловили ртами воздух и не могли его вдохнуть. Другие смехачи отползли на четвереньках и кустам олеандра. Кто-то взвыл голосом изголодавшегося шакаленка, повторяя последние слова Магеллана:
– «Ширка Сократович!» Мамочка родна-аа-ая! 
Его, казалось, поддержал нестройный, но отчаявшийся плач еще живых щенят:
– Ширка Сократович!
Оказывается, не так давно к гудаутскому комиссару (так у нас до сих пор называют председателей исполкомов) привел один ветеран. Человек кляузный и больной. Дает комиссару заявление с просьбой выделить ему шифер для разных хозяйских нужд.
– Пожалуйста, – говорит комиссар, – оставьте свое заявление и ступайте домой. Позвоним в колхоз, чтоб прислали машину, и привезем шифер прямо к дому!
– Сказки детям рассказывают! А мне семьдесят лет, сосунок! В этом месте ветерана стало трясти и он поднялся со стула. Поднялся и комиссар, чтоб не сидеть перед стоящим и трясущимся инвалидом.
– Я всю войну прошел! Я в танке горел под Будапештом!.. Сейчас же подпиши бумагу, я сам пойду на склад!
– Вы успокойтесь, отец, – стал увещевать комиссар, стараясь выиграть время и пригасить горячку ветерана. Но ветеран ждать не собирался, занес своей лихорадочной рукой костыль над комиссаром и безумно прохрипел: – Подпиши! Иначе убью, как собаку!..
Комиссар сел за стол, взял заявление ветерана, чтоб наложить резолюцию, и вдруг понял, что со страху забыл фамилию завсклада. «Ну, как же так, – думает озадаченный комиссар, – фамилия ведь у этого Ширки довольно редкая. Ее не спутаешь, Бог с ней, с фамилией, можно ведь и без нее! Но тут комиссар понял, что он и имени Ширки не знает. Во всем исполкоме не найти человека, который, хорошо зная самого Ширку, мог бы назвать его настоящее имя. Кретины! Только и знают, что дают друг другу кликухи! Бездельники!»
– Подпиши, гадина! – надвигается инвалид, сглатывая слюну гнева и потрясая клюкой.
«Что ж это такое!» – отчаянно мечется мысль в голове комиссара. Он ведь прекрасно знал отца Ширки, ну а как же самого Ширку зовут? Обстановка не позволяла раздумывать, и комиссар учинил резолюцию: «Ширка Сократович! Выделить означенное количество шифера…» И подписался.
С этой бумагой ветеран пошел на склад, Ширки там не оказалось. Ветеран снова вернулся, но пришел уже не к комиссару, а к секретарю райкома, который и без того, был не прочь отчитать комиссара».
Возмущенный отсутствием завсклада, ветеран бросил на письменный стол свое заявление и закричал:
– Секретарь! Наведите порядок в районе! Комиссар послал меня на склад, заведомо зная, что там никого нет! 
Секретарь глянул на заявление, увидел резолюцию: «Ширка Сократович!» – и ахнул. С ветераном разобрались. А вопрос о комиссаре был вынесен на бюро райкома, где секретарь, в связи с этой историей, привел также другой возмутительный случай, когда в областной газете «Вечерняя Аква» по недосмотру выпускавших было опубликовано объявление о смерти, за что главный редактор получил выговор с занесением в учетную карточку. В этом объявлении рядом с именем погибшего стояла, заключенная в скобки, воровская кличка, по которой покойного знали в уголовном мире всей страны.
Обличая такого рода попустительства, секретарь призывал усилить бдительность работников идеологического фронта и при этом часто посматривал в сторону комиссара. Кстати, самого секретаря некоторые ехидные сограждане называли персюком, намекая на давнее иранское происхождение его предков.
– Давайте называть вещи своими именами, – сказал в заключение секретарь и все согласились с его призывом, хотя никто не понял, что он имел в виду.
Вот, собственно, все, что было. Вроде ничего и не было. Но Ширка с того дня, стал уже Ширкой Сократовичем. Скрещенные в резолюции гудаутского комиссара кличка и отчество, прекрасно привились, как черенок культурной сливы на алычовой дичке. Одновременно и комиссар, удачно проведший такое скрещение получил прозвище – Мичурин.
Мы с Витесом прервали свой разговор о причудах гудаутцев и подъехали к открытой веранде ресторана «Псырцха». Кофе – не наше пристрастие, но мы получаем удовольствие от сознания того, что отдаем дань местной традиции. И анакопийцы не будут на нас в обиде, мы не проехали мимо их святыни.
Выполнение древнего обряда дает человеку возможность осуществить себя в глубине веков, во времени, что предшествовало твоему появлению на свет и понять не только историческую предопределенность, но и неизбежность себя. Ты без страха смотришь назад, в глубину прошедших веков, ибо легко различаешь в их отгоревшем сумраке начатки своей жизни.
В горах Абхазии до сих пор сохранились древние капища. Особенно, на перевалах и в местах, считавшихся обиталищем богов. Охотник, пастух, джигит, кто ты ни будь – наш заступник или завоеватель – обязательно бросал на каменный алтарь что-нибудь металлическое. И никто не смел взять отсюда ничего – ни золотую монету, ни серебряный газырь, ни железные наконечники стрел. На окраине Гудауты мы подъехали к железным воротам. Лимузин Маврика стоял у открытой калитки. А это такая редкость – застать Маврика дома среди бела дня. Честно говоря, мы думали, что нам придется колесить по городу, выискивая его по разным местам, где работают
или проводят время его товарищи.
– Заваливайте домой! – крикнул он нам с балкона и, немного постояв, стал спускаться по лестнице, словно вспомнив, что гостей все-таки следует приводить в дом, а не зазывать издалека.
– Что вы, как чужие, – вроде упрекал нас Маврик, хотя на самом деле оправдывался за легковесность своего балконного приглашения.
Мы объяснили Маврику, что нам нужно купить пятьсот литров вина для свадьбы моего брата, и он легко согласился возглавить экспедицию. За столом, которого мы не смогли миновать, и вынуждены были выпить пару стаканов вина и закусить, лицо Маврика приняло выражение полководца, уже делавшего прикидки к будущему походу. Казалось он восстанавливал в памяти карту дислокации винных залежей гудаутского района.
В отличие от меня и Витеса, Маврик выпил не один, а четыре стакана ахардана. Пьяным от такого количества душистой изабеллы не будешь, хотя и после нее безопасней ходить пешком. Но мы даже не старались убеждать в этом Маврика. Оставив нашу машину перед его воротами, мы сели в лимузин Маврика и поехали покупать вино.
Если едет по трассе автомобиль, к примеру, с московскими номерами, и водитель пристегнут ремнем – все нормально. Гудаутская инспекция его не остановит, понимая, что автомобилист выполняет предписания. Но стоит заметить машину с абхазскими номерами, и водитель пристегнут, его остановят. Если он не остановится, все сделают для задержания. В Гудауте, где не любят ездить привязанными, пристегнутый водитель – явный нарушитель. Это или угонщик, или какой-либо другой преступник.
Москвичи не могут без ремня, хотя и он им ненавистен. Просто они не хотят платить штраф, Маврик же считает, что если ты любишь ездить без ремня, езжай не пристегнутый. Остановят – плати штраф, за свободу надо платить лишь тогда она чего-нибудь стоит.
Гудаутской автоинспекции, нравятся водители, умеющие лукавить, ездить быстро и красиво. Гудаутец на трассе – это Экзюпери в небе.
Маврик вошел в тему и мы с Витесом не мешаем его творчеству. Как легко выпархивает из себя мысль, оперенная словом. А ведь она могла долго ворочаться в душе, как осколок, и причинять муку, муку невысказанности. А Маврик продолжает свой разговор о любви к скорости.
Можно лететь в самолете, но если при этом ты сам не летишь, скорость самолета ничем тебе не поможет. Самолет тебя просто везет. Полет – это состояние души. И если ты это ощущаешь – вы летите вместе». Полет – состояние души. Поэтическая метафора – это обожествленная аксиома.
Пьяный гудаутец в высшей степени корректен за рулем. Кажется, между автоинспекцией и местными кутилами есть джентльменская договоренность. Выпил – езжай тихо. И меня не подводи, и домой возвращайся невредимым.
Нередко бывает, что к посту ГАИ подъезжает пьяный гудаутец и просит инспектора: «Братишка, отвези домой! Могу не вписаться». Автоинспектор садится за руль, везет механика домой. А товарищ автоинспектора едет впереди на «канарейке» с мигалкой.
Гудаутцы убеждены – нет законов, исключающих чувство человеческого братства. Если тюремщик, чувствует, что заключенный ему брат, и заключенный по-братски сочувствует тому, что тюремщик – тоже невольник, но невольник службы – тогда уста водителя украшены улыбкой удовлетворения.
Казалось невозможно было абхазца разлучить с конем. И все-таки время сделало свое. И случайный конь на лугу отечества вдруг обрадует, всколыхнет твою память и тут же повергнет в скорбь, ибо случайно скакун не может заслонить сознания того, что истреблены наши табуны и это невосстановимо. Зато сам дух джигитства оказался более живучим, он оказался неистребим в душе гудаутцев. Потому здешние автомобилисты не могут удержаться от скоростной езды. Это своеобразная компенсация утраченного навеки наездничества и память об ушедших от нас лошадях. Вот почему так легко понимают здесь друг друга инспектор и водитель. Их объединяет любовь к лошадям.
Ничто так не сближает людей, как общая утрата, если в тебе жива память. И лихая езда гудаутских автомобилистов – это тоска по джигитству, песня раненного сердца. Найти человека, который мог бы продать вино в Ачандаре оказалось не просто. Абхазцы до сих пор стыдятся продавать продукты земледелия, и сторонятся торговли.
Маврика вдруг осенила мысль, это было понятно и по выражению его лица и по двум оттопыренным и победно воздетым над головой пальцам. Так Маврик обычно объявляет о народившейся идее. А если к гудаутцу пришла идея, он уже действует.
Маврик развернул машину, проехал немного в обратном направлении, затем съехал с асфальта на грунтовую дорогу, спускающуюся в ольховую рощу. Уже обновившие свою кору деревья были опьянены весенним сокоброжением и стояли в непринужденной беспорядочности, как разгоряченные полевой работой молодки.
– Адзлагара! Адзлагара! – ликующе воскликнул Маврик, и мы поняли, что едем вдоль речушки к сельской мельнице.
Расчет Маврика был прост, как всякий верный в расчете к сельской мельнице крестьяне приносят не только мешки кукурузы, но и новости. И пока из под жерновов сыпется потихоньку мука, они, не торопясь, успевают поговорить о житье-бытье. И мельник, таким образом становится главным держателем сельских новостей. Здесь можно узнать обо всем, в том числе и о вине.
Маврик остановил машину, не переезжая речушки.
– Вперед! – воскликнул он победно, вернувшись с мельницы, и мы поехали в центр села.
Кузнец занимался обычной для весеннего времени работой. Он наклепывал новый лемех на плуг. И все-таки в его работе не было обыденности. Не рабочий, деловито орудующий автогеном или сварочным аппаратом, а вот такой сельский кузнец, раздувающий огонь старыми мехами, хранит огонь богов.
Маврик вел переговоры с кузнецом. Мы, конечно, не участвовали в этом сложном и деликатном разговоре. Для абхазского крестьянина вопрос купли-продажи – это крестные муки. И науке нашей не по уму это явление. Хотя философское осмысление его необходимо и чем быстрей, тем лучше, поскольку предпринимательство в нашем окуроченном отечестве распространяется быстрей, чем того ожидали местные старожилы.
Пришло в упадок ораторское искусство наших мафусаилов. Маврик считает, что они онемели перед лицом нравственного разрушения и расправы с природой. Враги жгли и разрушали наши храмы, и тогда люди ушли из оскверненных руин, но сохранили свет своей веры, спрятали ее внутрь себя. Но нынешнее разрушение еще страшней, чем разрушение культовых зданий. Разрушается храм уже внутри человека, и остановить этот распад гораздо сложней, чем реставрировать храм или подновить иконы.
– На Абхазию наслали курортный тайфун! – негодует Маврик и развивает дальше эту тему, пугая кузнеца непонятной ему бедой.
Вскоре мы уже дегустировали различные разливы красного ароматного ахардана в винном сарае кузнеца в окружении различного объема бочек. Я был рад, что выбор Маврика совпал с моим не очень уверенным мнением. Маврик поднял на свет стакан изабеллы из этой бочки и, восхищенный чистотой и сочностью разлива, воскликнул: «Рубин!» И это было последнее слово.
Кузнец пригласил нас в дом, но мы решили продлить дегустацию на месте, закусывая свежим сыром с душистой аджикой. Мы договорились в ближайшие дни заехать и забрать бочку с вином, и уходили со двора, осматривая исполинские ольховые деревья, увитые мощными лианами виноградной лозы. Эти громадные символы непроходящей любви.
Выехав на главную сельскую дорогу, Маврик предупредил, что мы проедем в сторону святилища, но почемуто не ответил куда именно и зачем, и потерял при этом веселость. Мы, заметив в нем неожиданную перемену, не стали допытываться.
Съехав с серпантина, машина стала подниматься по крупном известковому щебню, прорубленной по склону горы дороги. То там, то тут валялись белые глыбы рваного камня, выбитого аммоналом из тела горы.
Здесь недалеко находится древнее святилище, рядом с которым на заре христианства был построен храм Успения Святой Богородицы. Церковь давно разрушилась, но местные люди по-прежнему почитали ее, приходили к руинам, где давно уже не было священника, жгли свечи на камнях, на стволе величественной липы, выросшей из горнего места и укрывавшей верных прихожан под своей благословенной сенью от жары и дождя.
– Храм – это не строение, где находится священник, а место, где стоит истинно верующий! – говорит Маврик и я поражаюсь нешуточности его рассуждений.
Узнав о намерении леспромхоза пробить в этих святых местах дорогу для вывоза леса, почтенные старцы села пришли к баракам дорожников и попросили не осквернять святыни. Они предложили пробивать дорогу выше, хотя и в таком случае святыню содрогали бы взрывы и на нее осыпались бы осколки известняка. Однако воинствующая бригада взрывников не приняла компромисса, и, кажется, с еще большим остервенением принялась за взрывные работы.
Долгие дни древнее селение будоражили взрывы, и ачандарцы в унизительном бессилии наблюдали, как по зеленой щеке святой горы полз белый, как беспамятство, известковый шрам, неуклонно приближаясь к самому глазу святилища. Ни руководство села, ни совет старейшин не смогли договориться о спасении. Тех, кто требовал прекратить живодерство и святотатство, обвинили в псевдопатриотизме, в неумении масштабно мыслить. Один из членов правления даже выкрикнул в адрес противников строительства дороги: «Стрелять надо этих троцкистов!» И собрание всколыхнулось, устрашенное давним и незабываемым призывом. Люди отступили и изо дня в день терпели насилие взрывников, истязавших святую гору. Святыне пришлось самой защитить себя и напомнить о себе.
В течение нескольких дней взрывникам никак не удавалось подорвать скалу, стоящую на пути к святыне. Эта сторона горы оказалась из особо прочной породы. Затем, осознав бесполезность своих усилий, дорожники решили прорубить дорогу намного выше. Но для этого пришлось начать работы, намного отступив назад по уже развороченному склону. И вот от середины исходного края горы вскоре пополз новый шрам, на этот раз переполосовав все лицо святой горы по диагонали, и бригада взрывников, воодушевленная успешными работами, вышла наконец на гребень горы и уверенно прорубалась дальше, к девственным рощам гудаутских предгорий.
Для скорого завершения работ, бригада дорожников была укреплена еще одним, кстати единственным работающим трактором села. Он должен был разравнивать дорогу, делая ее пригодной для проезда большегрузых лесовозов, за что леспромхоз обещал подарить селу пилораму.
Местный парень, включившийся в бригаду, возвращался в село на своем тракторе и в сумерках задел ковшом за ослабившуюся и прогнувшуюся к земле линию электропередачи и был убит током. Они учились с Мавриком в одном классе.
Парень был не виноват. Он не взрывал, а лишь разравнивал дорогу после взрывников. Но взрывники были чужаками для святыни, с них спрос другой. И святыня сделала больно тем, кого тысячу лет берегла от напастей и бед. Так считал Маврик и в этом была своя правда. Нет, не своя, правда не бывает своей или чужой, просто – правда. Маврик запалил сигарету, когда мы подошли к большой известковой глыбе, положил сигарету на камень, и от нее заструился кудрявый, неуместно игривый и жизнелюбивый дымок, окуривая душу покойника.
Не прошло и сорока дней после этого случая, как наше приморье облетела долгожданная, хотя и припозднившаяся весть. Вышло верховное постановление, которое запрещало промышленную рубку в лесах Абхазии, и дорожники, как французы из спаленной Москвы, вышли из лесу по развороченным ими же урочищам, прошли под шпицрутенами укоряющих взглядов ачандарцев, которые снова уверовали в силу святыни и смотрели долго вслед бригаде дорожников, которая колонной военнопленных уходила в сторону моря.

____________________________________

СУЛТАН ЧУЖБИНЫ 
(ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ)

 

____________________________________

ПЬЕСЫ

АЛИ-БЕЙ

ИСТОРИЧЕСКАЯ ДРАМА
В четырех действиях 
Одиннадцати картинах 
С эпилогом

«Али-Бей» – историческая драма, отображающая события, имевшие место в Египте во второй половине XVIII века во время правления Али-Бея. Это мамлюкский правитель впервые за долгое время турецкого владычества сумел добиться независимости Египта от Оттоманской империи.
В своей борьбе против Турции Али-Бей умело использовал обстановку первой русско-турецкой войны 1768–1774 гг. и имел влияние на ее исход. Средиземноморская эскадра под командованием графа Орлова-Чесменского поддерживала с Али-Беем военно-политические связи и оказывала ему помощь.
Однако независимое государство, созданное Али-Беем, просуществовало недолго. Агентам Порты удалось подкупить и противопоставить Али-Бею его же приемного сына, главнокомандующего его войск – Магомед-бея и инспирировать раскол.
В пьесе показан художественно-обобщенный образ исторической личности, имя которой и дало название драме. Султан независимого Египта выведен здесь в обста-новке острой политической борьбы, отмеченной жестокостью противоборствующих сторон, и одновременно – на фоне прогрессивных реформ, произведенных Али-Беем за время его правления.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Али-Бей – военный правитель, впоследствии – султан Египта.
Давид – отец Али-Бея, священник.
Мария – его жена.
Магомед – их приемный сын.
Гатига – их малолетняя дочь.
Шхануква – их второй приемный сын.
Рабия – сестра Али-Бея, впоследствии – жена его приемного сына Магомеда.
Росван – племянник Али-Бея.
Тантави, Зулфикар, Исмаил, Сулейман, Бек Мурат, Рахман – полководцы.
Риск – министр Али-Бея.
Яков – торговый представитель Египта в странах Средиземноморья.
Муслим, Ибрагим – секретари Али-Бея
Амина – служанка Марии.
Дагер – союзник Али-Бея, шейх Акры, полководец.
Ахмет – сын Дагера, также полководец.
Панагиотти – торговый представитель Венецианской республики.
Хусейн – посол Оттоманской империи.
Плещеев, Клингенау – офицеры русской эскадры.
Гонцы, телохранители, мамлюки, танцовщицы-гавази…

Действие происходит в Египте и Сирии во второй половине XVIII столетия.
 
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Палуба египетского корабля под английским флагом на фоне удаляющегося абхазского берега. Вдалеке видна сосновая роща на Пицундском мысу. Над рощей возвышается купол древнего собора.
Рабия: Отец, я никогда не видела нашу землю с моря.
Господи, до чего она красива!
Давид: Да, доченька. Она была, видимо, столь же красива и для твоего брата, когда его увозили в неволю. Тебя еще не было на свете…
Рабия: Значит, когда мама была беременна мной, ты желал, чтоб у тебя родился мальчик?
Давид: Да, доченька. Я ведь остался без наследника. Иосиф был у меня единственным. А наш род, как и многие другие дворянские фамилии, идет на убыль. Это глубоко переживал и твой дед. Я тоже был у него единственный.
Рабия: (лукаво и весело). Но ты ведь не очень расстроен, не правда ли, отец? К тому же, если б, к слову, похитили меня – я тоже могла стать правительницей Египта, как и мой брат!..
Давид: В Египте невольницы попадают в гарем. Это тебе не Россия. Египет – мусульманская страна.
Появляются Яков – хозяин корабля, с внуком Давида Росваном.
Яков: Как самочувствие, отец Давид?
Давид: Не знаю, что и ответить. Такого ощущать мне не доводилось.
Росван: Дедушка, а я вместо капитана стоял! Руль крутил!
Яков: Он очень скоро может стать капитаном. При таком великом дяде это – сущий пустяк!
Давид: Я очень переживаю, сумеем ли мы благополучно миновать Константинополь и проливы. Султану может не понравиться, что Иосиф тайно общается с родиной и со своим отцом – христианским священником…
Яков: Росван, дай-ка и Рабие покрутить штурвал!
Рабия: Пошли, племянничек. Как погляжу, мы здесь лишние.
Рабия и Росван уходя как бы огорченные.
Яков: Так вот, отец Давид… сын ваш, Иосиф, или как мы его называем Али-Бей, сосредоточил в своих руках большую власть. Задерживать корабли Али-Бея не в интересах турков. Сделай они это – завтра же будет поднят на ноги не только весь Египет, но и палестинские земли, на которые Али-Бей имеет весьма большое влияние. А во-вторых, чтобы все-таки ничего не случилось непредвиденного – над нами реет флаг английского королевства.
Давид: Откуда мне знать ваши хитрости… И вообще, когда человек попадает в непривычные обстоятельства, его смущает обилие незнакомых вещей, отчего он перестает что-либо понимать.
Яков: А вот у меня есть к вам свой вопрос… Вы служитель христианской церкви, не так ли?
Давид: Так…
Яков: И дети ваши крещеные?
Давид: Все… и родственники тоже.
Яков: В таком случае, позвольте спросить: почему у ваших детей мусульманские имена?
Давид: У моего сына, которого вы зовете Али-Беем, не было другого имени, кроме христианского Иосиф. Но с тех пор, как я его крестил, и тем более с тех пор, как его у меня выкрали – времена настали совсем иные. Турки часто нападают на нашу землю, занимают то одну крепость, то другую, убивают людей, уводят в плен детей и девушек… Я думаю, что на палубе и в трюмах этого корабля была увезена не одна сотня наших подростков.
Яков: Но продают их в неволю нередко ваши соотечественники.
Давид: Позорный промысел!
Яков: Но им сейчас охвачено полмира!..
Давид: (меняя тему разговора). Слушай, Яков, ты мне говорил, что мой Иосиф женат и что есть у него приемный сын…
Яков: О, невестка вам придется по душе, отец Давид. Она из Черной России. Есть такая южная область в Малороссии на склонах Карпатских гор. Она столь красива, отец Давид, что не будь Али-Бей отважен, кто знает в чьи руки она могла попасть!
Давид: Яков, ты меня обрадовал, что невестка у меня единоверная, но если она действительно столь красива, как ты говоришь, это прибавляет опасностей моему сыну… У него в самом деле плозии дела с султаном?
Яков: Да как вам объяснить, отец Давид?!. Ну вот, например, незадолго до того, как Али-Бей вернул себе потерянную должность военного правителя Египта, султан требовал от каирского паши голову вашего сына.
Давид: Боже правый, почему он в такой немилости у своего повелителя? И как же теперь?..
Яков: А теперь Али-Бей вернул свое место и попрежнему правит Египтом. И более того, он так усилился в своем правлении, что султану пришлось утвердить его во власти и прислать соответствующий фирман через дамасского пашу.
Давид: А те беи, что участвовали в изгнании Иосифа, не сопротивлялись его возвращению?
Яков: Они бы оказали сопротивление, если смерть не застала бы их врасплох. Четыре ярых врага Али-Бея в то утро не проснулись вовсе.
Давид: Господь милостивый! Что я слышу! Я ведь дал сыну имя Иосиф, чтоб он был смиренным и привязанным к отцу, как Иосиф Прекрасный.
Яков: И совершенно не подозревая, что он может перенять всю остальную судьбу своего библейского двойника?..
Давид: Что вы имеете в виду?
Яков: А то, что Иосиф Прекрасный был продан своими братьями в рабство, и не куда-нибудь – а в Египет… 
Давид: Да, да! (растроганно)… «и сказал Иосиф: жив ли еще отец мой?»
Яков: (весело переиначивая). И послал Якова-армянина за отцом своим в Абхазию…
Давид: (не в силах совладать с собой, садится. Слезы выступили на его глазах). Как стыдно, что я плачу, не правда, сын мой?.. Старею.
Яков: На вашем месте любой бы заплакал.
Давид: Утешаешь? Спасибо…
Появляются Росван и Рабия:
Рабия: Отец, что с тобой?
Давид: Плачу.
Рабия: Почему?
Давид: Потому, что брат твой жив… нашелся наш Иосиф! (Плачет и обнимает Рабию).
Росван: Так ты, дедушка, радуйся!
Давид: А я и радуюсь.
Яков: Ну как, покрутили штурвал?
Рабия: Это вот, кто крутил (показывает на Росвана).
Он у нас героем растет!
Давид: А нам обязательно нужно заехать в Константинополь?
Яков: Обязательно. Мы должны взять на борт газнедара. Того, кто казной заведует, казначея то есть. И еще одного – полководца Тантави, верного сподвижника вашего сына. Они отвозили дань султану и заодно устраивали другие наши дела. А пока они были этим заняты, сын ваш велел чтоб мы, как говорится в Библии, узнали: а жив ли отец!
Давид: Отец-то жив, а вот мать так и не дождалась того счастливого дня… Не дождалась того дня, когда ты пришел в мою обитель, где я служу господу с поредевшим приходом моим. И ты пришел с доброй вестью на устах. Как сразу я это понял! (К Давиду подсаживается и Росван, обнимает деда.) Да, Яков, ты мне так и не дорассказал о моей невестке. Говоришь, она из Карпат?
Яков: Да. И зовут ее Мария.
Давид: Храни ее господи! (крестится).
Яков: Она так понравилась вашему сыну, что он выкупил ее у купцов, но не бросил в сераль, где у него и без того немало прекрасных невольниц, а женился на ней. Но прежде Али-Бей предложил взять ей мусульманское имя и принять магометанский закон. Но Мария ответила, что быть вероотступницей не может. Вы представляете, отец Давид, и это несмотря на то, что ей, пленнице, предлагает стать женой правитель страны!
Давид: Народ ее велик в христолюбии, храни ее господи!
Яков: Али-Бей позволил ей и имя оставить и вере своей служить тайком.
Давид: Спасибо, Яков, спасибо… Господи, дай сыну раба твоего премудрость в правлении! (крестится).
 
Картина вторая

Каир. Палаты Али-Бея во дворце Эзбекие. В роскошном убранстве тронного зала восседает военный правитель Египта. Входят, учтиво здороваются – Тантави, Исмаилбей, Маалим Риск, Сулейман, Яков, Селим, Зулфикар, Бек Мурат. Начинается церемония прощания с Давидом. Появляется Давид. Али-Бей поднимается с трона и становится в стороне от места, где 
остановился Давид.
Тантави: Достопочтенный отец наш, высокий посланник славной земли! Вот уже более полугода прошло как один день, с тех пор, как ваша счастливая нога ступила на древнюю землю Египта и осчастливила – в лице присутствующих здесь особ – весь народ, населяющий эту страну. Мы были рады узнать от вас о том, какие события сейчас происходят на Кавказе и какая обстановка царит ныне в тех местах. За это время много умного и поучительного вы нам открыли, чему каждый из нас будет стараться следовать. Ваше знакомство с достопамятными местами древнего Египта, как об этом уже говорилось в диване у паши каирского, общение как с лучшими представителями нашей знати, так и с простым людом, несомненно, послужит взаимопониманию и общению, как торговому, так и политическому, между нашими землями, чему немало старается в своем мудром правлении сын ваш, славный шейк-эль-белет Египта. Разрешите от имени каирской знати просить у всевышнего благословения вашему отбытию к родным берегам.
Подходит к Давиду, приложив руку к груди, склоняет голову. Становится рядом.
Давид: С чувством глубокой признательности я обращаю свои слова к лучшим представителям этой земли. Все, что я увидел и услышал здесь, превзошло удивительные рассказы , слышанные мной с детства о вашей восхитительной стране. Мне очень жаль расставаться со столь любезными и обходительными господами, но свет родины подобен маяку, зовет к себе настойчиво… Господа, прошу передать, в первую очередь паше каирскому и всему дивану, мою благодарность за радушный прием, который они мне оказали, едва я ступил на эту землю. Кланяйтесь от меня всем, кто хотел, но не смог сегодня попрощаться со мной.
Риск: Господа! Шейк-эль-белет приглашает вас вечером на прощальный ужин в честь отъезда отца Давида!
Знатные гости раскланиваются перед Али-Беем и Давидом, выходят, уступая друг другу дорогу. Остаются Али-Бей, Давид и Магомед.
Давид: (глядя на бравый вид Магомеда). Будущий полководец!
Али-Бей: (хлопая Магомеда по плечу). Почему «будущий». Он и сегодня уже настоящий полководец. Просто решающие победы у него еще впереди. Только и всего.
Давид: У юноши хорошие способности.
Али-Бей: Магомед, пойди и скажи Рабие, чтоб она пришла сюда.
Магомед: ?
Али-Бей: Да, да! Пускай идет сюда. И не забывай, что она не только обитательница женской части твоего дома, но и сестра шейк-эльбелета Египта… и жена будущего правителя страны Магомеда Абу-Дагаба!
Магомед: (смущенно). Ну какой же я «Абу-Дагаб!»
Али-Бей: Абу-Дагаб! И никак иначе! Не скромничай! Золото и роскошь это твоя слабость. Для правителей это не порок. Богатство надо не только любить, его нужно уметь добывать и хранить. Беречь его надо уметь! Ступай! (Магомед уходит.)
Али-Бей: (вслед Магомеду, восторженно). Это моя гордость!
Давид: Не балуй его. Юноша действительно хорош.
Али-Бей: Возможно, я его и балую. Но иначе не могу. 
Давид: Я повсюду по Земле Обетованной буду молиться за тебя и детей. Иосиф, не будь опрометчив. Пожалей мою старость. Оставляю тебе внука и дочь... Я поддался твоим уговорам и выдал Рабию, сестру твою младшую, за твоего же приемного сына Магомеда. В вашей стране такое никого не удивляет, но представь себе, как это воспримут у нас в Абхазии. Что я отвечу нашим родным? Но я на все пошел, чтоб только ни в чем тебе не отказать!
Али-Бей: Спасибо, отец. Я это ценю. Но почему ты не можешь меня понять, когда я также не могу ни в чем отказать Магомеду?!
Давид: Но ведь я не видел тебя тридцать пять лет!
Али-Бей: Зато я тебе – кровный сын. А Магомеда я воспитываю. И сестру выдал за него лишь для того, чтоб Магомед чувствовал себя в моем доме хозяином. Не подкидышем, а – хозяином! Он должен быть мне надежной опорой и продолжателем…
Давид: Продолжателем твоих мятежей?..
Али-Бей: Возможно и так. Здесь на чужбине со своими мятежами я могу быть Абхазии полезней… Хотя бы тем, что могу вернуть ей десяток-другой украденных и проданных в неволю подростков, которые подобно мне в детстве, неосмотрительно играют поодаль от родного дома… (успокаиваясь). Это я так, к слову сказал. Не сегодня, так завтра столкнутся Россия и Турция. Все идет к этому. И вот тут надо будет сказать свое слово. И не только тогда, я уже это начал…
Давид: В чем же заключается это начало?
Али-Бей: А в том ,что уже сегодня я ослабил турецкую армию, находящуюся в Египте. Я лишил ее наиболее решительных офицеров, и теперь она, с одной стороны, уже не является опорой империи, с другой стороны – не является препятствием для моих будущих действий.
Давид: А как в этой ситуации вести себя нам?
Али-Бей: Держать сторону России. И только… И Турция – империя и Россия – империя. Разница в том, что Турция – старая империя. Ее гнет надоел народам. Они начинают роптать. Они все решительней выступают против нее с оружием в руках. Россия же – империя молодая. Она умело пользуется антитурецкими мятежами, воодушевляет их, снабжает оружием и между тем проводит свою колониальную политику. И главное, режим ее не столь жесток по отношению к покоренным народам, их религиям, привычкам.
Давид: Не желаешь ли ты, чтоб у меня на этот счет состоялся разговор с Леваном Чачба? Так я тебя понял?
Али-Бей: Именно. Обстановка, возможно, будет не из легких. И не всегда будет понятно, что чему предпочесть. Но опять-таки, пусть Чачба не забывает, что Россия – это империя, набирающая силу. За ней будущее. Исходя из этого должен действовать не только Леван, но и весь Кавказ. И пусть им примером в этом послужат Балканы.
Давид: И Египет?
Али-Бей: И Египет тоже. Верно, отец.
Давид: Я согласен, Иосиф. Я все передам нашему строптивому правителю. Передам обязательно, тем более, что ты меня убедил.
Али-Бей: Я приготовил дары для Чачба, которые поедут с тобой, а также золотой шандал для твоего собора и прочие вещи. Ты их раздашь по своему усмотрению от моего или своего имени.
Давид: Спасибо, сын. У тебя доброе сердце. Храни тебя господь. Но знай, что превыше всех богатств для меня – твое возвращение под родительский кров. А ты и сам не возвращаешься, да еще вдобавок отнял у меня Рабию и Ровсана.
Входит Мария. Припав на колено ,целует руку Давиду.
Он осеняет ее крестом.
Давид: Мне так больно вас оставлять.
Мария: А вы, отец, будьте с нами.
Давид: Нельзя мне… Я бы всех вас забрал с собой, да Иосиф неумолим. Я его понимаю. Но и меня ждет служба. Уже более полугода нахожусь в Каире. А мне еще предстоит поездка по святым местам, в Иерусалим. Затем снова по морю до самых берегов Абхазии.
Мария: Нам будет не хватать вас.
Давид: А мне каково, доченька, доживать свои дни вдали от детей своих?! Но я благодарен господу, он услышал мои молитвы и послал мне единоверную и благочестивую невестку. Это мое единственное утешение из всего, что я здесь увидел. Будь ангелом хранителем мужу своему и детям своим.
Али-Бей: Мы вернемся, отец. Я ведь еще кое-что помню из твоих рассказов. Подобно блудному сыну к родному порогу…
Давид: Иосиф, а ты помнишь, как вышел меня встречать с великой свитой своих людей? Полгода тому назад, когда я ехал к тебе сюда?..
Али-Бей: Как же не помнить! Мы столько с тобой слез пролили. Как дети, плакали от счастья. И больно, и стыдно становится.
Давид: Слез не надо стыдиться. Слезы очищают душу. Так вот, сын мой, библейский Иосиф точно также выходил навстречу своему отцу из Египта с многочисленной свитой, и точно также плакали они, забыв о словах.
Али-Бей: Об этом ты мне не рассказывал.
Давид: Не может быть. К тому времени, когда тебя похитили, ты уже знал немало библейских историй.
Али-Бей: А как этот Иосиф попал в Египет?
Давид: Братья продали его в рабство.
Али-Бей: Надо же! Да это же моя история!
Давид: Только случилась на много лет раньше. Полторы тысячи лет тому назад.
Али-Бей: А как было дальше? Кем был Иосиф в Египте?
Давид: Царем.
Али-Бей: (нетерпеливо). А дальше?
Давид: А дальше… дает ему отец благословение. (Давид достает крестик с цепочкой. Али-Бей становиться на колени и Давид надевает ему на шею крестик) «Да благословит тебя благословениями небесными свыше, благословениями бездны, лежащей долу, благословениями сосцов и утробы»… И еще, сын мой, – Иосиф прожил 110 лет. Так молись богу, чтоб он и тебе даровал многие лета.
Мария всхлипывает, растроганная увиденной сценой, и вслед за Али-Беем становится на колени и целует руку Давиду. Он скрепляет их руки. Входит Рабия, она вместе с Магомедом и Ровсаном также целует руку Давида. Тот осеняет их крестом. Молчание. Его нарушает Давид. Гаснет свет. Давид, выхваченный из темноты лучом, воздев руки к небу, молится, прося у бога благословения для тех, кого он оставляет, пускаясь в дальний путь на родину. Слышны вопли муэдзина, провозглашающего, что нет божества, кроме Аллаха – «Ля-илля-ха ил-ля-лла!» На фоне голоса муэдзина приглушенный и гулкий звон колокола.
 
Картина третья

Каир. Палаты дворца Эзбекие. На троне восседает Али-Бей. Рядом с ним стоит Муслим.
Появляется Росван-Бей.
Али-Бей: Ты чем-то расстроен?
Росван: Тетя просила, чтоб ты не приходил.
Али-Бей: Что это значит?
Ровсан. Не знаю.
Али-Бей: И больше ничего?
Ровсан. Больше ничего.
Входит Мария:
Али-Бей: (Ровсану. Хорошо. Ступай. Я разберусь.
Мария: Тебя хотят убить!
Али-Бей: Кто?
Мария: Не знаю. Только к Магомеду тебе ходить нельзя. Там тебя ждет опасность. Рабия человека прислала. Говорит, чтоб ты остерегался и самого Магомеда. Причем, в первую очередь – Магомеда! (закрывает лицо руками). Господи, что это такое?!
Али-Бей: Сумасшедшие женщины! Я сейчас все сам узнаю! (Собирается выходить).
Мария: Али-Бей! Не ходи!
Навстречу Али-Бею входят Магомед и Бек Мурат. Последний бросает незаметно для других вожделенный взгляд на взволнованную Марию. Али-Бей делает Марии знак удалиться.
Али-Бей: (сохраняя спокойствие). Что-нибудь случилось?
Магомед: Измена, отец!
Али-Бей: Что это значит?
Магомед: Твои военачальники – Абдрахман-бей, Мустафа-бей, Юсуф-бей, Газиви-бей, Джемал-бей обещали сделать меня шейк-эль-белетом, если я убью тебя!
Али-Бей: И ты не согласился?!
Магомет: (протягивая отцу мешочек золотых монет). За такие деньги любой бы согласился, а для меня этого не достаточно!
Али-Бей: (держа в руках мешочек и прикидывая, сколько он весит). А знаешь, это не так уж и мало.
Магомед: Это цена их страха перед тобой.
Али-Бей (Муслиму): Сулеймана сюда. (Магомеду). А почему женщины узнали об этом раньше меня?
Магомед: Я им специально о том рассказал, чтоб заодно узнать, надежное ли окружение у моего отца.
Али-Бей (сдержанно): Твои поступки умны, но небезопасны.
Входят Сулейман и Муслим.
Али-Бей: Магомед раскрыл заговор, в котором ему же поручалось убить меня!
Сулейман: Это невозможно!
Али-Бей (перебивая Сулеймана): Очень даже возможно, причем, во все времена и при всех правителях. Речь не о том. Поручаю тебе, Сулейман, тебе – Магомед, и тебе – Бек Мурат достать их хоть из-под земли… (пауза). Впрочем, этого следовало ожидать. ( Как бы себе самому). Мир находится на пороге больших перемен, и это чувствуют особенно те, кто жаждет воспользоваться ожидаемыми переменами. Благоприятнейшее время для предательств и переворотов! Время политических оборотней! Именно в такое время они могут показать свое истинное лицо… (спохватившись). Ступайте!
Входит взволнованный Яков: Останавливается перед Али-Беем. Старается отдышаться.
Али-Бей (со спокойствием обо всем знающего наперед человека). Что, началось?
Яков: Да, мой господин!
Али-Бей: Серьезно?
Яков: Серьезней и быть не может. Запорожские казаки спалили турецкий город Балту. Турки же в ответ на это заточили в семибашенный замок русского посла в Константинополе Алексея Обрукова. Причем, со всем персоналом посольства. И Мустафа III объявил России войну.
Али-Бей: И давно это случилось?
Яков: Тому назад две недели.
Али-Бей: И ты не мог известить меня раньше?
Яков: Погода не благоприятствовала, мой господин.
Али-Бей: Ну что ж, спасибо тебе за известие. Да спасет нас Аллах от неверных!
Яков: Аллах не спасает православных. У него своих хватает.
Али-Бей: И то верно.
Муслим: Прибыл посланник Великой Порты Оттоманской!
Али-Бей ( Якову): Вот так тебе!
Стремительно входит гонец. Останавливается посреди залы, разворачивает свиток, читает.
Гонец. Вследствие неоднократных посягательств России на наши земли на Кавказе, в Крыму и на Балканах и открытых враждебных выступлений, каким явилось недавнее вооруженное нападение казаков Запорожья на наш мирный город Балту, который в результате был сожжен до основания, Великий Диван принял высочайшее решение, согласно которому России объявлена война.
В этой связи Султан Оттоманской империи Блистательный Мустафа III и Великая Порта повелевают своему наместнику в пашалыке Египта и его шейх-эль-белету собрать и привести в готовность 10 000 вооруженных мамлюков и янычар.
Али-Бей: Хватит! Все понятно!.. Передай Мустафе и Дивану, что верный их слуга Али-Бей приведет назначенное количество войска в готовности и в срок. (Муслиму) Проводи его к Маалиму Риску. Пусть он им займется.
Муслим увлекает гонца, недовольного тем, что ему не дали дочитать свиток, к Риску.
Али-Бей (Якову): Быстро они гонца прислали. Забеспокоилась Порта. (Вернувшемуся Муслиму) Тантавия ко мне. (Якову) Да, в этой обстановке, любезный друг, тебе будет нелегко отправлять торговлю.
Яков: А когда нам легко было?!. В Трапезунде я приобрел хороший товар для вас.
Али-Бей: Мамлюки?
Яков: Разумеется.
Али-Бей: Откуда?
Яков: Из Абхазии, Черкессии, Мингрелии… Со всего света. Есть даже армяне и албанцы.
Али-Бей: Моих много?
Яков: Тридцать четыре. Вы ведь просили…
Али-Бей: И все одного возраста?
Яков: Все, как на подбор. 10-12 лет. И лишь одному шесть лет.
Али-Бей: Плату за этих получишь двойную, как договаривались. А пока поручи их Сулейману. Пускай даст им приют. При первой же возможности доставить детей к берегам Кавказа моему отцу. Он найдет их родителей. Это будет частью его благотворительной деятельности… А самому маленькому сколько, говоришь?
Яков: Шесть.
Али-Бей: Скоро грудных детей будут продавать! Есть же предел всему!.. Малолетнего покажи Марии. А остальных сколько?
Яков: Сорок три подростка и восемнадцать невольниц… Когда будете смотреть?
Али-Бей (несколько раздраженно): Не знаю… Завтра.
Яков: Хорошо, господин. Мне можно идти?
Али-Бей кивает головой. Яков удаляется.
Муслим: Прибыли военачальники.
Али-Бей распоряжается жестом, чтоб заходили. Входят Тантави, Риск, Сулейман.
Али-Бей: Надеюсь, вы слышали, что султан Оттоманской империи Мустафа III объявил России войну.
Сулейман: Мы готовы выполнить свой воинский долг.
Али-Бей (не обращая внимания на слова Сулеймана): В этой обстановке мы должны в срочном порядке собрать не менее 10 тысяч человек для победоносной армии повелителя всего мусульманского мира… Приказываю сейчас же разослать гонцов во все 24 области Египта. Пусть каждая из них даст соответствующее число мамлюков и пехоты. А сами чтоб в субботу, через две недели, присутствовали на чрезвычайном сборе Каирского дивана и военного совета.
Тантави: Сбор будет в Эзбекие или в цитадели?
Али-Бей: Здесь в Эзбекие решаются дела войны и мира. И здесь следует быть в тот день всем. И паше каирскому тоже. Всем понятно?
Военачальники утвердительно кивают головами.
Али-Бей: Вы свободны. (Риску) Потом зайдешь ко мне. (Военачальники удаляются). Муслим!
Муслим: Да, мой господин!
Али-Бей: Где Мария? 
Муслим: Она здесь, ждет. Входит Мария:
Мария: Да,мойгосподин(кланяетсяпо-мусульмански). 
Али-Бей: Моя госпожа (приложив правую руку к серд-
цу, склоняет голову).
Мария: Мусульманину, тем более правителю страны, склонять перед женщиной голову – великий грех!
Али-Бей: Если б Али-Бей не преступал бы предписания Корана, он вовсе не имел бы такой красивой и доброй жены, такой очаровательной гяурки.
Мария: Зато он мог иметь ее наложницей в своем серале.
Али-Бей: Держать тебя в серале невозможно: все наложницы умерли б, завидуя твоей красоте… Дюже гарная баба!
Мария: Эти твои казаки других слов не говорили?
Али-Бей: Говорили. И я кое-что знал, но ведь столько лет прошло… Они приезжали на кочермах и вместе с абхазами ходили бить турков. Часто возвращали на родину таких вот, как ты, красивых пленниц. А как причалят к Пицунде, обязательно принесут дары в наш Успенский храм, помолятся, свечки поставят за упокой погибших да утопших товарищей. Достигнув берегов Абхазии, они считали, что уже дома, у своих находятся. Разбивали на поляне целый городок, жгли костры, пели песни…
Мария: А песни какие, не помнишь?
Али-Бей (задумчиво): Много разных пели: и грустных и веселых, но нам, пицундским мальчишкам, более других нравилась казацкая песня.
Мария: Ну вспомни, хоть слово одно… казацких песен очнь много!
Али-Бей: Погоди, не мешай! Мелодию я хорошо помню, значит и слова где-то рядом должны быть. (Задумчиво):
Ой на… ой на гори тай женци жнуть.
Мария прислоняет голову к плечу Али-Бея и подпевает ему:
Ой на… ой на гори тай женци жнуть. А по-пид горою, яром-долиною Казаки идуть…
Мария (всплакнув): Словно в хате родной побывала!..
Что они с нами сделали!
Али-Бей: Ну хватит. Где наша Гатига?
Мария: Она занята с мальчиком.
Али-Бей: С каким еще мальчиком?
Мария: Ты ведь сам велел, чтоб Яков показал мне мальчика, которого купил в Трапезунде. Очень славный ребенок. Несчастная мать! Давай возьмем этого малыша. Они почти ровесники с Гатигой. Им будет весело вдвоем. И тебе сыном будет.
Али-Бей: Что на это скажет Магомед?
Мария: А что он может сказать?
Али-Бей: Не знаю. Он человек ревнивый… А как зовут мальчишку?
Мария: Спроси у него сам. Он ведь турецкого не знает, а я абхазского не разумею…
Али-Бей: Муслим!
Муслим: Да, мой господин.
Али-Бей: Приведи ребенка из гарема. Мальчика. Тебе покажут кого.
Муслим уходит.
Мария: Али-Бей, я тревожусь за отчизну. Турки – жестокий народ.
Али-Бей: В войне все жестоки. Но ты не тревожься, милая, от этой войны ни с Россией, ни с Турцией ничего не случится страшного. От этой войны куда больше пострадают те народы, на землях которых и за земли которых она идет.
Мария: Стало быть, твоя земля находится в большой опасности?
Али-Бей: Стало быть, да!
Появляется Муслим. За ним – Гатига. Она тянет за собой упирающегося мальчика.
Али-Бей (привстает): Здравствуй, мальчик!
Шхануква: Здравствуй, мужчина! 
Али-Бей: Вот это да! А как тебя зовут? 
Шхануква: Шхануква.
Али-Бей: Прекрасное имя. Оно означает – «Горный ходок». А ты ходил когда-нибудь по горам?
Шхануква: А тебя как зовут?
Али-Бей: Али!
Шхануква. Оно что-нибудь значит?
Али-Бей: По-турецки это значит «ангел».
Шхануква: В таком случае, где твои крылья?
Али-Бей начинает смеяться. Смеются и Гатига с Марией, но больше от того, что видят хохочущего Али-Бея.
Шхануква: Лучше обучил бы ее языку, а то она совсем меня не понимает.
Али-Бей (сквозь слезы): Обязательно научу. И ты мне в этом поможешь.
Шхануква: Для такого дела я себя не пожалею.
Али-Бей: А ты домой, в Абхазию, не хочешь?
Шхануква замешкался на мгновенье. Затем, словно спохватившись, срывается с места и вон из палаты. Видно, что не сдержал слез.
Мария: Как же ты так неосторожно? 
Али-Бей (досадливо): Действительно. Мария и Гатига уходят.
Али-Бей (им вслед): Скажите ему, что Али-Бей перед ним извиняется.

З а н а в е с
 
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина четвертая

Каир. Заседание дивана во дворце Эзбекие, перед которым Али-Бей держит речь.
Али-Бей: Господа! Вы представляете высший орган власти в стране, являетесь ее лицом и совестью.
Сегодня Оттоманская империя, в которую мы входим на правах пашалыка, находится в состоянии войны с Россией. И в этой обстановке четыре наших бея нашли возможным написать Султану донос на меня.
Возгласы возмущения.
О чем же этот донос? О том, что шейх-эль-белет Египта Али-Бей собрал многотысячное войско, но вовсе не для того, чтобы помочь блистательному султану, а напротив – пойти войной на него.
Возгласы недовольства. Али-Бей жестом руки успокаивает возмущение дивана.
В ответ на этот донос за подписью султана Мустафы III и Великого Визиря прибыло письмо. Его перехватили мои люди. Письмо у меня в руках (Али-Бей поднимает руку с письмом). В этом письме паше Каирскому, который также участвовал в составлении доноса, приказывается казнить Али-Бея, а его голову в кратчайший срок доставить в Стамбул.
Возгласы возмущения.
А также убить членов моей семьи… (возгласы возмущения). Получив такое письмо, я не мог не предпринять действий самозащиты и, как вам известно, арестовал нашего пашу, решить судьбу которого предоставляю вам.
Но есть предательство еще большее, чем это. Это предательство чести своей страны. Подумайте сами: почему отдельные беи или диваны в целом, или военный совет Египта вообще должны обращаться за решением своих дел в Стамбул? Почему эта страна, колыбель древнейшей цивилизации, должна быть окраиной какой-то державы, провинцией чьей-то империи, платить унизительную дань?!
Несколько возгласов одобрения, которые Али-Бей также останавливает жестом.
Почему Порта должна относиться к нам свысока, пренебрегать нами, не считаться ни с нашими желаниями, ни с нашей гордостью?! Как долго можно быть западной частью или западным побережьем Оттоманской империи, как называют Египет стамбульские политики?!
Возгласы одобрения усиливаются.
Поэтому, господа, я призываю наш диван удовлетворить требование народа и объявить Египет независимым!
Продолжительные возгласы одобрения.
Каирского пашу, которого за участие в заговоре надлежало бы казнить, предлагаю изгнать из пределов нашей страны. Пускай диван вручит ему бумагу с требованием, чтоб он в течение одного дня покинул Каир и направился бы за пределы Египта. Составление этого письма пусть будет поручено Маалиму Риску, которому предлагаю ведать арабскими делами.
Возгласы одобрения.
Подписавших на меня донос султану я прощаю по их покаянии, с которым они придут ко мне в любое время. Имена их не оглашаю и упрекать их в содеянном – запрещаю.
Возгласы, скандирующие – «Али-Бей! Аль-Кабир!» «АлиБей! Аль-Кабир!» «Али-Бей! Аль-Кабир!»
Диван свободен. Членам военного совета завтра вечером быть в цитадели. Отныне мы там будем встречаться.
Все расходятся. Остаются Али-Бей и четыре бея, авторы доноса. Они подходят поочередно и целуют руку АлиБею со словами: «Бес нас попутал».
Али-Бей: Аллах вам судья!
Один из четырех: Да воздаст он тебе за твое милосердие (удаляются).
Появляется Маалим Риск.
Риск: Мой господин, ты сегодня был неподражаем! Насколько мне известно, ни один из правителей нового Египта не удостаивался такого высокого прозвища – АльКабир! Ты сегодня был воистину великим. Народ ликует! Ты вселил в него веру!
Али-Бей: Благодарю, Риск! И я рад за тебя, что тебе, копту, представилась возможность составлять бумаги, согласно которым изгоняется турецкий паша, и твоя страна объявляется независимой.
Риск: Я рад, мой господин. Хотя, разумеется, счастливым я был бы лишь тогда, когда б знал, что Али-Бей сможет сделать Египет страной коптов.
Али-Бей: Возродить Египет как страну коптов также сложно, как пробудить в самих коптах былое величие фараоновых цивилизаций. Расцвету и упадку подвержены не только державы, но, к сожалению, и сами народы.
Риск: Благодарю, мой господин. Я все понял.
Али-Бей: Приступай к своим делам. Их у тебя много. И все важные. (Муслиму) Тантави ко мне. (Собирающемуся уходить Риску) Как ты привыкаешь к своей должности министра по арабским делам?
Риск: Мне кажется, будто я занимался этим всю жизнь.
Али-Бей: Надо же! А если я отстраню тебя от этой должности?
Риск: Мне будет казаться, словно я этим никогда не занимался!
Али-Бей: Ты умница! Ну, ступай!
Входит Тантави.
Али-Бей (обращаясь к Тантави): Срочно послать шейху Дагеру гонцов с предложением в союзе с нашими войсками сражаться за освобождение арабского мира от турецкого владычества. Как ты это находишь?!
Тантави: Омар Дагер твой давний и верный друг. Такого полководца не сыщешь во всей Западной Азии. Он прекрасный стратег. Отлично знает местность, вооруженность каждой крепости в окрестностных ему землях. Заручиться его поддержкой – значит иметь гарантию на успех.
Али-Бей: Дагер, как никто, знает крепости Палестины и Аравии. Я всегда чувствую себя спокойно и уверенно, когда он рядом.
Тантави: Дагер любит тебя. Он как-то особенно горд тобой кинуться на твой первый клич.
Али-Бей (несколько смутившись, но не без гордости). Ну, хватит. Значит – гонцов к Дагеру. И как всегда: одного морем, другого – сушей. И чтоб друг о друге они не знали. В полночь соберемся у меня. Приведешь Зулфикара, Сулеймана, Магомеда, Исмаил-Бея.
Тантави: А как военный совет, назначенный на завтрашний вечер?
Али-Бей: Если б я сказал, что военный совет будет сегодня же ночью, это выдало бы чрезвычайность собрания, выдало бы наши намерения выстепить завтра же на рассвете.
Тантави: А не слишком ли мы торопимся, Али-Бей?
Али-Бей: Армия находится в полной готовности к бою. Ее нельзя держать в бездействии. Она начнет думать! А это уже не армия!.. Военачальникам прикажешь собираться у тебя и лишь затем приведешь их ко мне. Больше ни о чем не говорить. Чтоб никто не знал, что эта встреча имеет сколько-нибудь важное значение.
Тантави: Все будет сделано, мой господин.
Али-Бей: Тантави, я на тебя надеюсь, как не надеюсь на себя. А прежде тебя надеюсь только на Аллаха.
Тантави: Аллах тебя храни! (уходит).
Муслим: Панагиотти просится.
Али-Бей: Очень кстати. Неси покурить.
Входит Панагиотти. Али-Бей любезно встречает его.
Али-Бей: Рад приветствовать Венецианскую республику в лице ее славного представителя!
Панагиотти: Наши вам наилучшие приветы. Мы рады видеть правителя Египта в столь хорошем здравии и расположении духа.
Али-Бей (иронично). Отныне просим нас величать султаном Египта.
Панагиотти: Это серьезно?
Али-Бей: Более, чем серьезно. Мы ведь от Стамбула отложились не на словах – на деле!
Панагиотти: Стало быть, этот восторг на улицах Каира надолго?!
Али-Бей: Стало быть – да! В худшем случае, на то время, пока страной буду править я. За то, как будет дальше – ручаться не могу.
Панагиотти: Да, господин, вы, как вижу, будете всерьез стараться в отношении независимости этой страны. 
Али-Бей: В отношении независимости ее торговли – тоже.
Панагиотти: Это как раз то, что нас больше всего волнует. Мы думаем укреплять наши торговые сношения с Египтом. Что вы на это можете сказать?
Али-Бей: Основа нашей торговли – сарацинское, как вы его называете, пшено! Идет?
Панагиотти: Даже очень.
Али-Бей (продолжая): Кофе, шафран, лен и прочее.
Панагиотти: Прекрасно.
Али-Бей: Это не самое прекрасное. Самое прекрасное – это условия торговли. А чтоб они были именно прекрасными, я своим друзьям из Венецианской республики предоставлю самые выгодные условия в торговле. Это, во-первых. И самую низкую пошлину, во-вторых.
Панагиотти: Мы на такое не рассчитывали, хотя знали о вашей к нам благосклонности. Венецианская республика постарается ответить вам взаимностью.
Али-Бей: Я в этом уверен… И вообще я намерен произвести в деле торговли весьма решительные перемены. Торговля – одна из наиболее запущенных у нас областей. И это при нашем выгоднейшем географическом положении и богатых ресурсах!
Панагиотти: А какова будет ваша политика относительно других европейских стран?
Али-Бей: Торговать будем со всеми и много. Более всех – с Францией. Разумеется, не более, чем с вами.
Панагиотти: Сколько товару вы можете предложить в ближайшее время?
Али-Бей: Думаю, много. Если вы того пожелаете.
Панагиотти: Разумеется, пожелаем.
Али-Бей: По этой части вам придется более подробно поговорить с Яковом. Ведь вы с ним давние приятели. И с Риском – вашим ходатаем при дворе… Кстати, сколько вы ему платите?
Панагиотти (смутившись): Откуда вы это взяли?
Али-Бей: Просто он больно рьяно просит всегда за то, что касается вашей республики. (Заметив смущение Панагиотти) Ну ладно, это ваши дела. Словом, идите к Якову и прикидывайте, сколько и чего будете везти.
Панагиотти: Благодарю вас, господин. Позвольте откланяться?
Али-Бей: Будьте здоровы.
Панагиотти уходит.
Али-Бей: Муслим! Муслим: Да, мой господин. Входит Рабия.
Али-Бей (Муслиму): Чем занята госпожа?
Муслим: Мариам гуляет на террасе с детьми.
Али-Бей: Пусть зайдет (встает навстречу сестре).
Рабия: Как ты, мой Иосиф?
Али-Бей: Ничего. Как видишь. А как тебе живется, милая сестричка?
Рабия (иронично): Как жене преуспевающего полководца.
Али-Бей: Магомед, действительно, восходящая звезда. У него великое будущее.
Рабия: Твоя любовь к нему безгранична, Иосиф, и он это знает. Он счастлив становится, когда слышит твое имя.
Али-Бей: Магомед – наследник моих дел.
Рабия (уже не слыша слов брата): Иосиф, я скучаю по дому. Мне очень тяжело. Сны недобрые вижу. Я боюсь за отца, за тебя. Я не привыкла к разлуке с домом.
Али-Бей: За меня не беспокойся, Рабия. За Магомеда тоже. А насчет дома можно придумать что-нибудь. Будущим летом отправлю вас к отцу погостить.
Рабия: У вас с Магомедом дальняя дорога. И очень важная. Что вы задумали?
Входит Мария.
Али-Бей (продолжая): Сестра, ты поменьше слушай гадалок. У нас, действительно, много дел, в которых я не обойдусь без Магомеда. Наберись терпенья. Ты ведь жена полководца. К тому ж – преуспевающего, как сама говоришь. (Марии) Я сейчас вернусь (уходит, оставляя Марию и Рабию наедине).
Мария: Рабия, милая, как поживаешь? 
Рабия: Ничего… только тоска меня заедает. 
Мария: ?
Рабия: Домой душа просится. Сны вижу недобрые.
Мария (глубоко вздохнув). О боже! И мне так хочется хоть одним глазом глянуть на родные Карпаты. Как живут там мои батько и маты? Мой усатый красавец, брат мой старший… Ты представить не можешь, как красивы Карпаты. Всегда. В любое время года!
Рабия: Не знаю, но, наверно, так же, как и наши абхазские горы. Стоишь в роще пицундской, а над тобой, как мачты на ветру, поскрипывают стволы исполинских сосен. Белки прыгают с ветки на ветку. Там каждый куст, каждый камень связан с детством. Слышен колокол отцовского собора, как его добрый родительский зов… Не знаю, чем унять эту боль. Хоть бы ребенок у меня был, что ли?! Может, тогда забыла б все на свете?! Тогда мне и дела не было б до того, где и чем занят мой воинственный муж.
Мария: Я вижу, не легко тебе, Рабия. Но ты постарайся, возьми себя в руки. Любое замужество тяжело поначалу. А при таких мужьях, как наши – тяжесть особенная. Того и жди, что кто-то кого-то отравит, убьет, застрелит, казнит… Эти стены видели столько убийств и насилия… Но не будем думать о мрачном, Рабия.
Рабия: Думай – не думай, а порой страшно становится… Ты, Мария, заходи ко мне, хоть изредка. У меня легче спрятаться от мужских глаз. Поговорим. На кофе погадаем. Мне так часто не хватает тебя.
Мария: Мне тоже, Рабия.
Входит Али-Бей.
Али-Бей: И жена моя, и сестра чувствуют себя во всех палатах дворца, как франкийские женщины – свободно и нестесненно.
Рабия: Наших мам в гаремах не держали, и мы не приучены, брат.
Али-Бей: Зато наши мамы не были приучены перечить старшим братьям.
Рабия: А я разве в чем-нибудь тебе перечила, Иосиф? 
Али-Бей (прижимая к себе сестру): Нет, милая, я шучу. Ты не унывай. Летом отправлю тебя с Марией в Абхазию. Мария тоже тоскует. Наберитесь духу.
Рабия: Спасибо, братец. Но без тебя мы не поедем.
Али-Бей (сокрушенно): В Абхазию мне нельзя. Она для меня потерянный рай… Муслим!
Муслим (появившись). Да, господин.
Али-Бей: Трубку!
Рабия (робко): Я пойду, до свиданья!
Мария: До свиданья, Рабия. Заходи почаще.
Рабия кивает головой в знак согласия и уходит. Муслим, подав Али-Бею трубку и кофе, удаляется.
Мария: Али-Бей, ты сегодня как-то особенно возбужден.
Али-Бей (закуривает трубку). Да, Мария. Я начинаю дело, которое долгое время лелеял в душе.
Мария: Я это чувствую, Али-Бей, и переживаю. Ты мне нравишься в такие минуты. Хотя именно в это время ты и бываешь наиболее опасен. Для всех.
Али-Бей: Потому, что это время моего вдохновения. Я полностью отдаюсь ему, служу ему службу, исповедую его. В это время я подобен Нилу. Мне нельзя перечить. Я выхожу из берегов и затопляю долины. Это время моего духовного вожделения. И ему помешать, боже сохрани! У человека, в котором живет царь или фараон, есть такое время, когда он не может удержать напора своих внутренних сил, и они прорываются, круша и разрушая плотины. И лишь потом эта сила истомлено растекается, заполняя просторы и оплодотворяя равнины. А когда сойдет влага, – на песке и иле, оставленном им, пробиваются к небу звонкие ростки…
Мария: Что ты задумал, Али-Бей?!
Али-Бей (возбужденно): Я восстаю против империи!
Мария: Ты сошел с ума, Али-Бей! Опомнись!
Али-Бей: Да, Мария! Да! Я давно ждал этого дня. И он настал. Я был терпелив. Я старался его не торопить. Он пришел сам…
Что есть история человечества? Это история гибели одних империй и создания других… Когда турки хлынули с востока и взяли Константинополь – столицу блистательной Византии, трепетал весь мир. И долгое время казалось, что нет силы, которая может поколебать новую империю. Она стала чудовищным пауком, который принялся высасывать кровь из своих многочисленных провинций, в которые были превращены Кавказ, Балканские страны, страны арабского мира. Я порву эту паутину. Мне хочется потревожить паука! Пускай он забегает!
Мария: Али-Бей, это очень опасно! Порта могущественна!
Али-Бей: Она сильна за счет таких провинций, как Египет. И если Египет поднимется на борьбу – это будет хорошим примером для остальных. Это колосс на глиняных ногах. Только о том еще не знают запуганные народы, хотя некоторые из них уже начинают подозревать. А я докажу это на деле. Я расшатаю до основания то, что до недавнего времени казалось незыблемым!
 
Картина пятая

Каир. Палаты цитадели. Служанка Амина приносит письмо своей госпоже Марии.
Амина: Госпожа, вам письмо.
Мария: В такую рань? (Про себя) Вот и сбылось, что мне вчера нагадала Рабия. (Амине) Погоди, от кого?
Амина: Не знаю. Мне передал его один молодой и красивый мужчина. Я не могла его спросить, кто он. И хотя он сказал, будто является всего лишь посредником, судя по тому, с каким волнением он это говорил, письмо принадлежало ему.
Мария: От тебя, Амина, ничего невозможно утаить.
Амина: Мне удалиться?
Мария: Не надо. Ты ведь и так все поймешь! (читает письмо, волнуется, ей становится плохо). Боже, да что это со мной? (прислоняется к стене).
Амина: Что с вами, госпожа? (поддерживает ее).
Мария: Ничего. Все хорошо. Все в порядке.
Амина: Слова любви отнимают у женщины рассудок и силу в ногах.
Мария: Да, Амина. Ты, как всегда, права. Здесь такие слова написаны, что я боюсь их прочесть вновь. Боже мой, кто этот безумец? Амина, забери это письмо и больше мне его не показывай. Что хочешь с ним сделай (отдает письмо Амине). Ступай.
Амина уходит.
(Про себя). Кому понадобилось нарушать мой покой?! Кто этот искуситель? Он говорит, что непременно увидит меня сегодня. Боже, за что мне такое?!
Входит Али-Бей.
Али-Бей: Мария, сегодня нашему сыну Магомеду Абу-Дагабу и его полководцам будут оказаны почести.
Мария (скрывая волнение): Он будет счастлив. Магомед любит почести. Хотя и заслуги его действительно велики. Между тем, как он жесток! Но на войне, видимо, нельзя иначе.
Али-Бей: Как раз таки можно. И именно в этом самый большой изъян его натуры. Полководец должен быть жестоким, но во время сражения. После победы полководец должен уметь проявить великодушие к покоренным, если он собирается их держать в повиновении. Магомед этого делать не умеет. Потому из него никогда не выйдет правитель. Но завоеватель он непревзойденный.
Мария: Думаю, вы не только Магомеда будете чествовать.
Али-Бей: Нет, конечно. В первую очередь моего друга и союзника шейха Акры Омара Дагера!
Мария: Прекрасный старик. Ему ведь уже под восемьдесят, а он все не угомонится, все воюет.
Али-Бей: В этом старике живет тысяча чертей. И еще четыре чертенка находятся вне его – это его сыновья. Удивительно воинственное семейство!
Мария: Кто еще, кроме Дагера?
Али-Бей: Тантави, Исмаил-бей, зулфикар, Сулейман, Бек Мурат.
Мария: Имя последнего мне менее известно. Чем он отличился?
Али-Бей: Бек Мурат – ближайший друг и сподвижник Магомеда. Он участник всех его побед, лихой мамлюк и красавец. Ты их всех сегодня увидишь. А потому можешь пойти и переодеться.
Мария: В чем ты хотел бы меня видеть?
Али-Бей: Одень свое самое любимое. В твоих дневных нарядах я плохо разбираюсь.
Мария (шутливо). Аль-Кабир, вы допускаете грубости! И вам это не к лицу.
Али-Бей: Султану двух морей и двух земель все к лицу.
Мария: Шутишь?
Али-Бей: Нет, всерьез говорю!
Мария (смеется): Я повинуюсь вам, мой господин, султан Египта и Сирии, двух земель и двух морей, священных городов Мекки и Иерусалима, султану жены своей Марии.
Али-Бей: Это мой самый высокий титул.
Мария уходит.
Али-Бей: Муслим!
Муслим: Слушаю, Аль-Кабир!
Али-Бей: Позови Риска, пусть придет с сообщениями, полученными за последнее время.
Муслим едва выходит, как возвращается вместе с Риском.
Али-Бей: Есть что-нибудь интересное?
Риск: Разумеется, мой господин. 
Али-Бей: Нами интересуются? 
Риск: По-моему, даже слишком. 
Али-Бей: Приступай!
Риск (зачитывает бумаги): Из Венеции. Известие, что Али-Бей овладел Меккою, где родился Магомед, а также Мединою, где тот погребен, и лежащими при Красном море гаванями, не только подтверждается, но и арабские князья совершенно отпали от Турции и упомянутого Али-Бея признали султаном над Египтом и всей Аравией. 
Али-Бей: Толковое сообщение. Особенно относительно того, что арабские князья отпали от Турции. Это полезно знать Европе.
Риск (продолжает): Из Ливорны. Из одного только города Каира ожидают в здешнюю гавань до 20 судов, разными товарами груженными – льном, шафраном, сарацинским пшеном, пряными кореньями, кофием, которым надлежало идти в Константинополь, но с восшествия упомянутого Али-Бея на престол египетский, назначены они сюда.
Али-Бей: Устаревшее, и все-таки важное, поскольку в нем говорится, что мы отказали Стамбулу в наших товарах.
Риск: Опять из Италии. Али-Бей, египетский султан, дозволил всем европейцам ездить в его государстве на лошадях, на коих уже 18 лет не дозволено было, как только ездить на ослах.
Али-Бей (смеется): Али-Бей – великий преобразователь. Если б не он, Европа еще 100 лет ездила бы по Египту на ослах! Надо же! Есть еще что-нибудь?
Риск: Есть. Намерения Али-Бея клонятся к великим делам, к чему он склонен от природы. Знатность и власть его в Египте и других местах беспрестанно увеличивается. Он, отложившись вовсе от Порты Оттоманской, принял намерение не только отнять у нее Египет, но также Сирию, Аравию, Йемен, священные города Иерусалим, Мекку, Медину и прочее. И ежели приведет он свои намерения в действо, то высокомыслие, пышность и сила Оттоманская весьма умаляется, что ради в Константинополе стараются всячески усмирить сего неприятеля и возвратить от него завоеванные земли. Сказывают, что Али-Бей, который уже называется наследником фараоновым, решил отнять у Порты весь арабский мир, и войско его простирается до 100 тысяч.
Али-Бей: Любопытно, каково бывает самочувствие Мустафы III, когда ему читают подобные сообщения?
Риск: Кстати, здоровье султана часто бывает худым.
Али-Бей: Я думаю. Против него сейчас поднялись Россия, народы Кавказа и Балкан, Египет, наконец. А благодаря нам – все страны арабского мира. Сейчас никто более, чем мы, не причиняет вреда султану на суше и не представляет для него опасности. Был бы у меня флот посильней и пушки, я б не искал союзников – сам пошел на Стамбул. Кстати, как дела у русской эскадры в Архипелаге?
Риск: Пока ничего не слышно. Ждем из тех краев Якова. Он что-то задерживается.
Али-Бей: Меня беспокоит эскадра Орлова. Она слишком малочисленна, чтоб вести военные действия против турков.
Муслим: Корабль Якова причалил к каирской пристани.
Риск и Али-Бей направляются к веранде.
Али-Бей: Он самый. Легок на помине. Посмотрим, чем он нас порадует. (Муслиму) Неси трубки. (Риску) Нам нужно научиться самим отливать пушки. Венецианцы неплохие мастера. Надо перенять у них это ремесло. Ведь наша артиллерия собрана со всего света и уже устарела. Между тем, как ты видишь, никто не хочет продавать нам пушек в том количестве, в котором они нам необходимы. Пушки – это сила.
Риск: Раньше у нас и вовсе не было артиллерии. 
Али-Бей: Потому и были захудалой провинцией. 
Входит Яков. Взволнован.
Яков: Мой государь, как ваше самочувствие?
Али-Бей: К черту самочувствие! Что там случилось?
Яков: Русские сожгли турецкий флот!.. Урон неслыханный! Потери турков в живой силе колоссальны!
Али-Бей: Погоди. Успокойся. Повтори, что сказал.
Яков: Русская эскадра адмирала Орлова при Чесме, что напротив острова Хиос…
Али-Бей: Ну, ну!
Яков: Окружила турецкий флот в гавани и начала сражение. Один из русских сумел проникнуть на турецкий корабль и устроить поджог. Поднялся пожар. Корабли турок стояли скученно. Ветер дул со стороны загоревшегося корабля, на котором взорвались пороховые бочки. Огонь перекинулся на другие корабли…
Али-Бей: Так-так!
Яков: Началась паника. А тут и русские не перестают палить из пушек. Таким образом, весь флот, что стоял при Чесме, сгорел. Залив кишел тонувшими в панике людьми. 
Али-Бей: О, Аллах! Кто мог подумать, что у турецкого флота будет столь печальный конец. Что ж ты, блистательная Порта, так подвела?! Вот это понимаю – победа! 
Риск: Это невообразимо. Империя имеет флот, в четыре раза превосходящий русский.
Али-Бей: Не имеет, а – имела! Зато русские обладают тактикой, превосходящей в пять раз! Я ж вам говорил, что это восходящая звезда.
Яков: Я боялся, что не доплыву до Каира: такая радость переполняла мою грудь, мне не терпелось донести ее до вас.
Али-Бей: Кто мог такого ждать. Ну, русские!.. Теперь и мы добавим этому Мустафе на суше. Слушай, Риск. Дай распоряжение произвести пять залпов из пушек в честь победы наших союзников в чесменском сражении. То же самое пусть сделают и в Александрии. Прикажите народу гулять на улицах и площадях, петь, плясать, веселиться. На завтра пускай назначат состязание джигитов в долине. Я сам приму в них участие.
Риск удаляется.
Яков: Мой господин, вы слышали о волнениях в Армении?
Али-Бей: Не слышал и даже не предполагал.
Яков: Вот что пишут Санкт-Петербургские ведомости (достает газеты, читает). В Лондоне носится слух о полученной из Смирны важно новости, что в Армении и в околичности горы Арарата последовало всеобщее возмущение против турков. Сверх того объявляют еще, что в Токкате, Ангоре и Эфесе произошли смятения и что также Палестина в подобных обстоятельствах находится.
Али-Бей: Любопытно и похвально.
Яков: А о том, что абхазы восстали, слышали?
Али-Бей: Разумеется, хотя против турков не восставать, а воевать нужно. Воевать по-настоящему. Некоторое удовлетворение могут вызвать на Кавказе действия русского генерала Тотлебена и его союзников – грузинских правителей Ираклия и Соломона. Но опять-таки, это не та война, которую надлежало бы развернуть против турков. И Левану Чачба, и Ираклию, и Соломону я посылал людей с призывом действовать сообща, но они даже между собой не очень ладят.
Входит Риск.
Риск: Мой господин, сейчас будут палить.
Слышны залпы орудий.
Али-Бей: Вот как надо воевать! Здорово!
Риск: Мой господин, генералы прибыли для церемоний.
Али-Бей: Пускай входят.
Появляется Мария.
Мария: Я поздравляю вас с победой русского флота!
Яков: Благодарю, госпожа. Эта победа очень важна для нас.
Входят генералы, занимают места. Среди них мы видим Дагера, Тантави, Сулеймана, Магомед-бея, Исмаилбея, Зулфикара, Бек Мурата. Али-Бей подходит к Дагеру, обнимает его, ведет к тому месту, где он восседает, сажает Дагера рядом с собой. По другую сторону от него, несколько позади – стоит Мария. Она глазами встречается с Бек Муратом, вожделенные взгляды которого на Марию не заметны присутствующим. Марию смущают его взгляды, она старается не реагировать на них, но краска заливает ее лицо. Она, не выдержав, уходит. На ее уход обращает внимание Али-Бей, но не останавливает жену. Все это происходит на фоне разговора Али-Бея с Дагером.
Али-Бей: Дагер, я давно не скакал рядом с тобой в бою.
Дагер: А разве этому что-нибудь мешает?
Али-Бей: Ничто, кроме государсвенных дел. Приходится устранять унаследованные неполадки.
Дагер: Я всегда гордился, Али-Бей, что ты сочетаешь в себе талант полководца с умом государственным. Это редкий дар. И все твои завоевания ничего не будут стоить, если ты не приведешь в порядок свои управленческие и торговые дела.
Али-Бей: Спасибо, Дагер. Твоя похвала для меня всего ценней (Али-Бей встает и обращается к генералам) Господа!.. Хотя мы с Россией не скреплены договором, но действия наши против Оттоманской Порты делают нас по существу союзниками. И боремся мы против единого врага. Все вы уже знаете о блестящей победе русского флота под командованием графа Орлова при Чесме. Эта победа воодушевляет нас. Она также послужит новому подъему освободительных движений в странах, угнетаемых турками.
Замечательные победы наших генералов в Азии имеют также важное значение в деле ослабления Османской империи. За продвижение наших войск пристально следят все европейские, западно-азиатские страны, не говоря уже о странах Северной Африки. 
В этот радостный день, украшенный победой русского флота, мне приятно говорить о выдающихся успехах наших полководцев, в столь короткое время отторгнувших от империи и присоединивших к Египту большую часть Сирии, Палестину, Йемен, Аравию, святые города Иерусалим, Мекку, Медину, города Газу, Триполи, Алеппо и другие арабские земли, в свое время захваченные Султанской Турцией.
Мне особенно хочется отметить выдающийся вклад в наши победы шейха Омара Таира Дагера и в память о нашей совместной борьбе преподнести ему золотой ятаган (обнимает Дагера, вручает ему ятаган)…
За великие военные заслуги, за вклад в славу нашего победоносного оружия золотыми ятаганами награждаются генералы Тантави, Зулфикар, Исмаил-бей, Бек Мурат (происходит церемония вручения названным генералам памятных ятаганов).
За решающий вклад в отторжение арабских стран от Порты, за укрепление боевой мощи нашей страны главнокомандующий нашими войсками, не знающий поражения, генерал Магомед-бей Абу-Дагаб награждается также золотым ятаганом и ему присваивается имя Победоносный с присовокуплением к его титулу названий всех отвоеванных в этих войнах земель!
Одобрительные возгласы присутствующих. Магомеду вручается золотой ятаган.
Дагер: Да пошлет Аллах тебе премудрость в правлении, Али-Бей Аль-Кабир! Я, как и все твои сподвижники, сегодня глубоко взволнован победой русского флота при Чесме и торжеством, которое совпало с этим радостным известием. Нам вдвойне приятно было услышать высокую оценку наших предприятий от человека, который сам немало личного участия принимал в сраженьях, а кроме того, хорошо знает и чувствует военное искусство, ибо имеет к нему прирожденную одаренность. Мы убедились в этом и во время подготовки к осадам крепостей, и во время самих сражений, и нам приятно быть сподвижником такого великого полководца и правителя.
Кроме того, я считаю верным и своевременным признание выдающихся заслуг Магомед-бея Абу-Дагаба и нахожусь в числе тех, кто от души его поздравляет с этим признанием (Дагер подходит к Магомеду, обнимает его. Его примеру следуют другие полководцы).
Али-Бей: Господа генералы! Прошу вас пройти на галереи, где нас ждет праздничный обед. Туда мы переносим и наши последующие разговоры.

Картина шестая

Та же обстановка дворцовых палат в каирской цитадели. К Али-Бею входит торговый представитель Венецианской республики Панагиотти.
Али-Бей (вставая и идя навстречу): Приветствую славную венецианскую республику и нашего друга сеньора Панагиотти.
Панагиотти: А мы рады видеть в полнейшем здравии освещенного славой боевых побед султана Египта и всего Ближнего Востока Али-Бея Аль-Кабира Булут-Капана!
Али-Бей: Я очень рад вашему приходу, мой друг.
Панагиотти: Премного благодарен. И рад за ваши успешные продвиженья. Я слышал, что на днях пал Дамаск. Поздравляю.
Али-Бей: Благодарю. Это действительно большая победа. Она завершает целый этап наших предприятий. Дамаск сопротивлялся долго и упорно. Но Магомед-бей и шейх Омар Дагер принудили их сдаться.
Панагиотти: Я сейчас еду из Марселя. Там уже известно о падении Дамаска.
Али-Бей: Удивительно!.. Недавно мы овладели частью острова Кипр и уже предоставили русской эскадре гавани на этом острове.
Панагиотти: Об этом также мне стало известно в Марселе.
Али-Бей: В таком случае, я ничего нового вам не рассказал… Скажите лучше, каковы ваши впечатления о марсельском купечестве?
Панагиотти: Богатство и роскошь!
Появляется Риск. Останавливается в двери. 
Али-Бей: Входи.
Риск: Образцы новой монеты готовы, Аль-Кабир.
Али-Бей: Ну-ка покажи! (берет монеты, всматривается, передает Панагиотти).
Панагиотти: Красивый шрифт.
Али-Бей: Интересно, что скажет султан Мустафа, увидев это.
Панагиотти: Да, можно представить себе его негодованье.
Али-Бей: Прочитай-ка надпись сеньору Панагиотти:
Риск: Султан Египта и Сирии, двух земель, двух морей, двух священных городов Али-Бей Аль-Кабир, БулутКапан.
Али-Бей (подписывая бумагу): Первую же партию новых денег вручите Панагиотти. Пусть покажет и употребит первым в своей Венеции.
Панагиотти: Премного благодарен, Аль-Кабир, оказанной честью (кланяется).
Али-Бей: Муслим!
Входит Муслим. Риск удаляется.
Али-Бей: Трубки и гавази! (К Панагиотти) Да, друг мой, султан лишился всех своих владений в Западной Азии, лишился здесь морских и караванных путей. Между тем я восстановил торговлю через Суэцкий залив в Индию. И предоставлю вам, Венецианской республике, а затем и всей Европе возможность плыть на Восток не через мыс Доброй Надежды, а через земли и Красное море. Кратчайшим путем!
Панагиотти: Это будет превосходно!
Слуга приносит трубку и кофе. Али-Бей и Панагиотти располагаются поудобней на подушках. Пьют кофе и курят табак. Входят гавази и начинают свои обольстительные танцы под едва слышимую музыку.
Али-Бей: В народе нашем много талантливых певцов, актеров, танцоров. Но все их искусство сводится лишь к уличным вымогательствам. Мне хочется приучить лучших из них выступать в помещении и привлекать к эти зрелищам знатную публику.
Панагиотти: А как к этому относится ваш духовный отец-муфтий?
Али-Бей: Думаю, положительно, я и его буду приглашать на эти представления.
Панагиотти: Это было б весьма похвально и поучительно. Меня удивляет другое, Аль-Кабир. Как вам вообще удалось в столь короткое время очистить все города и караванные пути от разбойников и грабителей, а таможни от живодеров?!
Али-Бей: Жестокостью. Иного выхода не было. Ведь из-за такого положения ни Европа, ни Азия не хотели с нами торговать. Теперь наши дороги и караванные пути не представляют опасности для купцов и путешественников, которые буквально хлынули в наши пределы. В таможнях наведен порядок, установлены единые тарифы.
Размеры пошлин немного снижены и приведены в строгое соответствие с нашей торговой политикой.
Панагиотти: Я слышал, что для наведения порядка вы даже казнили наиболее невыносимых таможенных бандитов и сборщиков налогов.
Али-Бей: Да, и такое имело место (глядит ласково на приблизившуюся к нему танцовщицу, исполняющую бедром удивительно сладострастные движения). Кстати, Панагиотти, я рассчитываю, что вы вскоре привезете мне новую партию пушек. Тем более, что Венецианская республика, по моим сведениям, не собирается в ближайшее время воевать.
Панагиотти: Думаю, что привезу их в таком количестве, которое вас удовлетворит.
Гавази удаляются.
Али-Бей: Такого количества вам скорей всего не дадут, но все-таки мы на ваши старания надеемся (встает, провожая Панагиотти).
Панагиотти: К этому обязывает нас наша с вами дружба. Желаю вам славных предприятий.
Али-Бей: Благодарю. Надеюсь, что вы будете радовть нас своими наездами (Панагитоот уходит).
Входит Риск с бумагами.
Риск: Аль-Кабир, вы желали выслушать последние сообщения.
Али-Бей: Да-да!
Риск (читает): Германия. С нижней реки Эльбы. Из находящегося в Сирии города Сент-Жан-Дакр сообщают, что Алеппо или Антиохия и Триполи покорились победоносному Али-Бея оружию. Сирия, слыша имя Али-Бея, трепещет. Большая его армия состоит из 120 тысяч человек.
Али-Бей: Преувеличивают, но не намного. Продолжай.
Риск: Из Венеции. Али-бей объявил жителям Каира пушечной пальбой одержанную его войском победу и взятие Дамаска. Европейские консулы, находящиеся в Александрии и Каире, поздравляют его с победой. В городах Египта повсюду проведены народные гулянья.
Али-Бей: Дальше.
Риск: Из Константинополя. Правительство с последнею почтою разослало вторичные повеления для набора великого числа рекрутов, ибо не только армия Великого Визиря требует многочисленного пополнения, но надлежит также выставить немалое число войск и против АлиБея. Шести пашам дано повеление набрать войска до 40 тысяч, которое, соединившись с упомянутым, должно пойти в Сирию и Египет.
Али-Бей: Вот к этому делу надо отнестись со всей серьезностью. Завтра же снарядить людей. Наши агенты должны поднять народные восстания против турков именно в тех местах, где Порта намеревается набирать наемников.
Риск: Будем действовать методом императрицы?
Али-Бей: Этот метод использовался во все времена. Хотя Екатерина действительно пользуется им особенно умело. Есть еще что-нибудь?
Риск: Из Константинополя. Здесь уведомляют, что Али-Бей Аль-Кабир послал корпус своего войска с сирийскими и египетскими кораблями к великому и выгодному острову Кипру, и что победоносному его войску удалось овладеть большей частью острова. Если это известие подтвердится, то такой урон можно будет сравнить с потерянием знатнейшей баталии.
Али-Бей: Говорят о нас в мире, действительно, много. Теперь нужно навести порядок во всех освобожденных землях. Еще более укрепить торговлю, наладить централизацию власти… Да, Риск, я все никак тебя не спрошу: что у вас произошло с Магомедом? Как я посмотрю, у вас великая вражда. Откуда она взялась?
Риск: В тот день, когда вы награждали генералов, я не заметил, как он вошел в кабинет и, естественно, не поднялся, приветствуя его.
Али-Бей: А если б заметил, то сразу поднялся б, не так ли? Ты тоже хорош. Ты ласков только со мной и весел не со всеми.
Риск: И служу только вам, а не двум султанам сразу!..
Али-Бей: Ты что этим хочешь сказать?
Риск (спохватившись): То, что всегда был вам предан и остаюсь таким.
Али-Бей: Магомед-бей человек властолюбивый и не терпящий от своих подчиненных никаких пререканий. Не будь ты в моем подчинении, он давно бы нашел способ наказать тебя.
Риск: Он бы просто меня убил или умертвил. Догадаться не трудно.
Али-Бей: Единственный человек, которого он не может открыто ослушаться – это я! Более того, он много старается, чтобы осуществить мои планы по части военных предприятий. И тут я не могу не гордиться им… Многие старались поссорить меня с сыном путем доносов на него. Причем, делали это через моих ближайших людей, чтоб донесение выглядело более весомо и правдиво. Однако Магомед-бей всегда доказывал мне сыновнюю верность. 
Риск: Значит, если я скажу вам что-нибудь относительно неблагодарного или неверного отношения к вам
Магомеда, то вы…
Али-Бей (перебивая Риска): То я не обижусь на тебя, будучи уверен, что ты это сделал, действительно беспокоясь обо мне… Магомед-бей личность сильная и популярная. Было б удивительно, если вокруг него не было б множества сплетен и кривотолков.
Риск: Почему он не сдает богатства, полученные с завоеванных земель, в казну, а сосредоточил их в своих руках?
Али-Бей: Это верно, и я об этом знаю. А между тем, нам скоро нужны будут средства. Особенно для строительства флота и создания собственной артиллерии. Потому я весьма беспокоюсь о сохранении этих сокровищ. Я направил к сыну людей с распоряжением создать войско особого назначения для сопровождения этих богатств в Каир и приобщения их к казне.
Риск: Об этом я узнаю только сейчас… А сами посланники знают, с какой они миссией едут?
Али-Бей: Разумеется, нет. О своей миссии они узнают лишь после того, как Магомед-бей вскроет конверт, посланный мной с ними.
Риск (спохватившись): А где Муслим?
Али-Бей: Отец у него при смерти. Отправился… Чтонибудь случилось? Почему ты так волнуешься?
Риск: Странно.
Али-Бей: Муслим очень исполнительный парень.
Риск: И тебя не насторожило, что этот человек отправшивается, будучи посвященным в одну из самых важных государственных тайн?!
Появляется Мария.
Али-Бей (Риску): Зайдешь попозже. Продолжим разговор.
Риск уходит.
Мария: Я, может, не вовремя?
Али-Бей: Нет, нет, в самое время.
Мария: Как твое самочувствие, Али-Бей? Чем озабочен?
Али-Бей: И сам не знаю… Многим полководцам удавалось захватывать более или менее значительные территории. Но весьма не многим удавалось превратить все это в единый организм. Эти завоеватели не знали, что им делать с пространством, с этой звенящей пустотой, в которой едва стих грохот боев.
Входит Тантави.
Али-Бей: Ты как здесь оказался, что случилось?
Тантави: Я горевестник! Убей меня!
Али-Бей: С Магомедом что-нибудь случилось?
Тантави: Он казнил твоих посланников, сдал Дамаск, вывел все гарнизоны из крепостей и, соединив со своим войском, идет на Каир…
Али-Бей: О чем ты говоришь?! Ты даешь отчет своим словам?!
Тантави: Да! Да!
Мария: Мне тоже… пришло письмо от Рабии. Она пишет, что Магомед заточил ее в крепости и она опасается, что это, может быть, связано с его возможным предательством. Она просит, чтоб ты был осторожен.
Али-Бей: Да нет, нет! Вы с ума сошли! Магомед! Да нет! Этого не может быть! (кричит в безумстве) Не может быть!

З а н а в е с
 
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Картина седьмая

Шатер Магомед-бея. Он уже находится недалеко от египетских границ. Бек Мурат входит в шатер и докладывает Магомеду.
Бек Мурат: Господин главнокомандующий, лазутчики сообщают, что к нашему лагерю приближаются войска Дагера и его сыновей.
Магомед: Против нас это не войска, а всего лишь отряды… Дай распоряжение привести полки в готовность. Дагер – хитрая бестия. От него все можно ожидать. Это верный пес моего отца.
Бек Мурат: Больше никаких распоряжений не давать?
Магомед: Пошлите навстречу Дагеру парламентеров с предложением оставить войска на том берегу ручья. Переход войск на эту сторону вызовет с нашей стороны ответные действия. А сам Дагер с сыновьями может пожаловать в наш шатер на чашечку кофе.
Бек Мурат уходит.
Исмаил: Много я воевал с тобой, Магомед, много одерживал побед, порой очень трудных и всегда – с великой охотой быть с тобой рядом, но сейчас…
Магомед: Если мой верный друг Исмаил-бей признается в таком настроении, я могу представить, что скажут остальные, если дать им раскрыть душу.
Исмаил: Нет, Магомед. Не торопись… Пройдя с тобой столько голодных пустынь, разделив с тобой тяжесть стольких сражений, радость стольких побед, я не сумею тебя предать. Но идти против Али-Бея, имя которого для меня подобно родительскому кличу… Не знаю, Магомед…
Магомед: Все вы заворожены его именем. Вы из него сделали фараона! Но ведь трон его стоит на наших спинах. Стоит нам разогнуть свои спины и фараон будет низвержен. Он собирает с нас дань в виде богатств и славы. Ему легко быть мудрым и великодушным. А мы – рабы его величия. Он принимает послов, а мы воюем в голодных песках, на островах, в море! Нашими неимоверными трудами он стяжал себе мировую славу!
Исмаил: Тебе почти не приходилось видеть Али-Бея в бою. Между тем, редко какой правитель имеет за своей спиной столько сражений, в которых он лично участвовал. Ты не видел молодого стремительного мамлюка Али у стен каирской цитадели, когда он вел сражение, чтоб изгнать тогдашнего правителя Египта Ридван-бея. Ты не видел какие чудеса джигитовки выделывал твой отец во время игр «Джедир» в долине Нила. Ты не видел, не пережил его молниеносного и блистательного возвращения в Каир из ссылки, когда Али-Бей силой вернул себе место военного правителя Египта. Его враги не успевали очнуться. Он разил их повсюду. Али-Бей был неуловим, неумолим, недосягаем. Вот почему с таким благоговением относятся к нему опытные мамлюкские военачальники. А не потому, что нами с тобой расширены его владенья… 
Магомед: Исмаил, я уже не знаю, рассчитывать на тебя или нет?! В минуту, когда я негодую на Али-Бея, когда я преисполнен ненависти к нему, ты находишь возможным восхищаться его гением!
Исмаил: Нет, Магомед. Я уже сказал, что считаю себя твоим соратником и не брошу тебя при любых обстоятельствах. Мы требуем от своих мамлюков и янычар быть орудиями, быть саблей, которая рубит там, куда ее направляют. Но ведь полководцу, причем имеющему за плечами не одно сражение, можно поразмыслить кое над чем. Словом ты, Магомед-бей, не обижайся, что я впадаю в рассуждения. То, что я обязан тебе жизнью, никогда не забуду… Нет, я не из тех, кто будет служить до гроба любому, кто случайно спасает его. Ты спасал меня, сознавая опасность, которой подвергал свою жизнь…
Магомед: Я не к тому, Исмаил. Просто ты не так активен сегодня, как мне того хотелось бы.
Исмаил: Не обращай на меня внимания. Я по крайней мере не помешаю тебе. У тебя громадная армия. Перед тобой ничего не устоит.
Магомед: Возможно, оно и так…
Входит Муслим.
Муслим: Дагер один без сопровождения приближается к шатру.
Магомед: Я так и знал. Эта хитрая бестия побоялась ко мне с сыновьями пожаловать. Боится ловушки. Пускай заходит.
Муслим уходит.
Исмаил (имея в виду Муслима): Этот давно работает на тебя?
Магомед: С тех пор как я стал беем. Он пока еще должен был находиться у Али-Бея, но нервы не выдержали, прибежал. Это он мне раскрыл замыслы отца. Ничего, без агента я не останусь. Были б деньги – предатели найдутся…
Исмаил: Собаку, что привыкла таскать яйца, отучить невозможно.
Магомед: Я это знаю. Но он мне пока нужен.
Муслим: Омар Дагер!
Входит Дагер. Молча жестами приветствуют друг друга. Пауза.
Дагер: Что означает это «бегство в Египет»?
Магомед: Дагер, я уважаю твой возраст, но попрошу деликатности в обращении. Тем более, что это не «бегство в Египет», а поход на Египет. В этом есть существенная разница.
Дагер: Как бы то ни было, я сомневаюсь, что ты сумеешь уважить меня, если не сумел уважить отца!
Магомед: С отцом мы разберемся без посредников!
Дагер: Посредником я быть не собираюсь, ибо всецело нахожусь на стороне Али-Бея.
Магомед: Это уж я знаю.
Дагер: И все-таки, что все это значит, Магомед?!
Магомед: Не Магомед, а Магомед-бей Абу-Дагаб! И не кричи на меня. Тем более, что здесь – я кричу!
Дагер: Ты предатель! Али-Бей из тебя, бесправного пленника, сделал бея, затем – полководца и, наконец, – главнокомандующего. Ты стал самым богатым человеком в арабских странах!
Магомед: Богатства эти добыты мной в сражениях!
Дагер: Но ты их должен был сдать в казну, Ане присваивать, пользуясь опять-таки тем, что ты алибеев сын!
Магомед: Али-Бей мне не отец, а воспитатель!
Дагер: Ты бы сказал об этом, когда он выдвигал тебя. Тогда ты дышал воздухом, в котором звучало только имя Али-Бей! Ты клялся его именем! Ты гордился им как отцом!
Магомед: А теперь я не желаю подставлять свою шею под его саблю! Он использовал меня в своих военных предприятиях. Для них он меня воспитывал и выдвигал. Для них он женил меня на своей сестре, вопреки нашим обычаям и приличиям. То, что он задумал, всегда должно быть превыше любых устоев! А если у меня сегодня есть слава и богатство, то их я добыл сам!
Дагер: Как ты можешь так говорить?!
Магомед: Али-Бей желал покорить весь арабский мир и почти добился того, благодаря мне и моим генералам. Теперь же он решил избавиться от меня. Тем более, что у него растет другой наследник. Пока еще несмышленый, но более любимый, чем я, ибо не требует от него ничего. Он ему не соперник! Он не владеет несменными богатствами, как я!
Дагер: Да ты помешался на этом богатстве!
Магомед: Нет, Дагер! Просто я не люблю, когда меня обманывают! Я эти богатства отнял у народов ценой крови, а Али-Бей хочет их отнять у меня просто так, задаром! Нет уж! Эти сокровища можно заполучить лишь той ценой, какой они добыты!
Дагер: Кто тебе сказал, что Али-Бей собирается лишить тебя этих сокровищ?
Магомед: Мной казнены его посланники, через которых он предлагал мне отправить сокровища особым караваном в Каир. По благополучному прибытию каравана ко дворцу он собирался убить меня!
Дагер: Этого не может быть.
Магомед: А не он ли убил Салех-бея, единственного человека, который спрятал его у себя, когда изгнанный из Каира Али-Бей скрывался от преследования в Верхнем Египте?! Этот человек пригрел его, помог собрать армию и выиграть осаду Каира. Став снова военным правителем Египта, как поступил Али-Бей? Мамлюки зарубили своего благодетеля, а Али-Бей лицемерно воздал почести им же погубленному Салех-бею!
Дагер: Да ты представляешь, чем тебе может обернуться недавняя любовь Али-Бея! Его ненависть столь же сильна!
Магомед: Это я знаю. Но со мной великая армия.
Дагер: Победа не всегда бывает на стороне числа. Это тебя может не выручить!
Магомед: На худой конец, у меня есть более сильная поддержка.
Дагер: На Порта ли стоит за твоей спиной? Ведь когда предают сильного хозяина, обычно переходят под покровительство его сильного противника!
Магомед: Это вы предатели! Это вы держите сторону гяурской России, воюете против единовременного Стамбула, которому вы до недавнего времени прислуживали! Не это ли есть предательство?!
Дагер: Я крепко знаю две вещи. Одно – что ты предал своего отца! И другое – что я Али-Бея предать не могу. И не удивляйся, когда увидишь меня среди полководцев своего отца.
Магомед: Я удивлюсь, если тебя не будет среди них!
Дагер уходит.
Исмаил: Этот будет тебе сильно вредить. Он и его сыновья. Мне не приходилось встречать полководцев, действующих так слаженно, как дагерево семейство (встает, собирается уходить).
Магомед: Завтра утром выступаем в поход. Ночной лагерь будет разбит уже не территории Египта.
Входит Рахман.
Рахман: Мой господин, мамлюки настойчиво спрашивают: «Почему мы отступаем? Почему идем на Каир?» Что им сказать?
Магомед: А разве ты им не сказал, что Али-Бей умер, что мы возвращаемся в Каир отдать ему последние почести?
Рахман: Они спрашивают, почему мы вывели гарнизоны и сдали завоеванные крепости?
Магомед: О, Аллах! Скажи, что таково было завещание Али-Бея!
Рахман: В смерть Али-Бея они не верят. Они спрашивают, если умер Али-Бей, то почему Абу-Дагаб не торопится занять престол и идет в Каир с такой великой армадой?!
Магомед: Не знаю, придумая сам, скажи, что АлиБей сдал Каир гяурам и надо освободить Египет от неверных!
Исмаил: Мне можно идти?
Магомед: Иди и будь готов выступить на рассвете.
Исмаил уходит.
Магомед (вынимая кинжал и наступая на Рахмана): Я из тебя выпущу кишки, если ты еще раз зайдешь в шатер в панике. Причем, когда у меня находятся полководцы.
Рахман (в ужасе отступая): Больше не буду, господин! Не убивай! Больше не буду!
Магомед: Пойди и успокой войска! Будь мужчиной, а не женщиной в тюрбане! Скажи им, что Али-Бей продал египетские гавани русским, что выгнал из мечетей Египта мусульман, а мечети превратил в конюшни! Что он сын гяурского священника! И что жена его тоже гяурка!
Рахман: Слушаюсь, мой господин. Сейчас все сделаю.
Магомед (поправляя его): Сделаю и доложу!
Рахман: … И доложу!
Появляется Бек Мурат. Магомед отпускает Рахмана и кладет кинжал в ножны.
Магомед: Жду от тебя вестей. (Бек Мурату) Ну, что там у тебя?
Бек Мурат: Все хорошо. Настроение у янычар боевое.
Магомед: Еще бы! Так платить, как мы им платим, да еще чтоб настроения не было?! Как охрана казны?
Бек Мурат: Полный порядок.
Магомед: Смотри, чтоб караулы сменялись в разное время, и расписание их смены знал только ты. Чтоб никто из начальников охраны не ведал, когда он заступает и когда снимается.
Бек Мурат: Мы действуем в строгом соответствии с предписаниями, мой господин.
Магомед: Как ты думаешь, через кого Порта пришлет мне обещанные дары?
Бек Мурат: Наверняка через дамасского пашу… Но это только после взятия Каира.
Магомед: Это я знаю… Вот что, посиди-ка здесь и дождись моего возвращения. А я пойду и посмотрю, так ли там все ужасно, как говорит Рахман, и так ли все прекрасно, как говоришь ты! (уходит).
Входит Муслим, озирается. Бек Мурат передает ему что-то. Муслим прячет это за пазуху.
Бек Мурат: Это твой самый большой заработок.
Муслим: А разве я его не заслужил?
Бек Мурат: Еще как!
Муслим: Магомед хорошо знает почерк отца, так что, если бы я написал все письмо за Али-Бея, он это легко разоблачил. Я лишь одно слово вписал, которое поменяло весь характер письма. Тон его из доброжелательного превратился в требовательный.
Бек Мурат: А я думал, что ты все письмо сам подделал.
Муслим: Почерку правителя тяжело подражать. Он уверен, размашист. Подражать почерку Али-Бея тяжело, как подражать ему самому.
Бек Мурат: Хватит философствовать. Ты лучше ответь: не боишься ли ты встречи с Али-Беем?!
Муслим: Боюсь даже подумать.
Бек Мурат: Но теперь тебе стоит опасаться и Магомеда. Ты ему был нужен, покуда находился у Али-Бея в цитадели.
Муслим: Я об этом подумал прежде, чем покинуть Каир. Я завербовал там другого агента. Тот работает за более скромную плату, чем работал я. Но связи с ним не было до вчерашнего дня.
Бек Мурат: За такие услуги ты хочешь отдельную плату?
Муслим: Я и сам за них плачу.
Бек Мурат: Докладывай в долг.
Муслим: С Аль-Кабиром случилась неслыханная лихорадка. Он бредит и кричит: «Магомед! Магомед!»
Бек Мурат: И это все?!
Муслим: А разве этого мало?
Бек Мурат: Пожалуй, нет. Это очень хорошо. Значит, кроме всего, правитель Египта чувствует себя не побоевому. Что ж, с таким Али-Беем нам еще легче будет справиться.
Муслим: Он мог бы победить нас умом, но раз уже и ум ему не подчиняется, то это все! Это значит, что у нас нет препятствий, и Египет, эта жемчужина в короне Стамбула – будет возвращена на место.
Бек Мурат: Слушай, Муслим, а как жена Али-Бея, Мариам?
Муслим: Я знаю, что ты посылал ей письма. После них она несколько дней пребывала в недомогании.
Бек Мурат: Значит они тронули ее сердце?
Муслим: Думаю, что да… А как она не выдержала твоего взгляда и ушла? Это было в тот день, когда вас награждали.
Бек Мурат: Ты и это заметил?
Муслим: У нас работа такая – все замечать. Я знаю не только что вы делаете, но и то, о чем каждый из вас думает или видит во сне.
Бек Мурат: В таком случае, может, ты скажешь, что видит во сне Мариам-ханум?
Муслим: Я занимаюсь мужскими снами.
Бек Мурат: Не дождусь того дня, когда смогу завладеть этой красотой.
Муслим: Мечтать об этом могут только безумцы.
Бек Мурат: А я и есть тот безумец, который ни перед чем не остановится ради нее. И разве мало я уже сделал для этого? (Самому себе, отстранясь от Муслима). Ведь я не только лишил Али-Бея всех его обширных завоеваний, я направил против него его же войска, которые ведет его обезумевший сын! Порта ломала голову, не зная как покорить Али-Бея, а я сына поднял на отца!

Картина восьмая

Палаты Али-Бея в каирской цитадели.
Тантави: А где Аль-Кабир?
Риск: Отдыхает. Скоро придет.
Тантави: Как у него со здоровьем?
Риск: Восстанавливается. Уже может даже сесть в седло и вести сражение.
Тантави: Хвала Аллаху!.. А чем занят Магомед в Верхнем Египте, что о нем слышно?
Риск: Отбывает ссылку с небольшой армией.
Тантави: Меня интересует, что он думает делать дальше?
Риск: Этого никто не может знать.
Тантави: Но можно предугадать!
Риск: Ну, во-первых, он поддерживает связь со Стамбулом. Думаю, что ему будет оказана помощь. Время подходящее для его вылазки. Мы ведь лишились поддержки русских после того, как они заключили перемирие с турками.
Тантави: В самое неподходящее для нас время.
Риск: Теперь Мустафа III может вплотную заняться Египтом.
Тантави: Да, мы остались лицом к лицу с опасным врагом. К тому ж за спиной нашей притаился его союзник Магомед-бей.
Риск: Надо было Абу-Дагаба добить до конца, а не оставлять его за спиной.
Тантави: Я тоже так думаю. Но Али-Бей думает иначе.
Риск: Он все понимает, хотя никогда не решится на это. Между тем, мы знаем, что Мустафа послал войска на нас. Но им пришлось поменять направление и пойти усмирять сначала Черногорию, затем – Сербию. Затем они должны направиться сюда.
Тантави: Уже сколько недель мы держим войска наготове! На всех возвышенностях выставлены дозорные.
Появляется Али-Бей.
Али-Бей: Есть какие-нибудь новости?
Тантави: Пока никаких.
Али-Бей: Подозрительно. Пошли снова людей на дозорные пункты. Может их давно уже обошли.
Тантави: Будет сделано.
Тантави уходит.
Али-Бей: Что в Архипелаге?
Риск: Граф Орлов, заключив с турками перемирие, отбыл в Петербург по зову императрицы Екатерины.
Али-Бей: Одно к одному! Как нарочно! Надо же!
Риск: Яков сообщает, что граф Орлов, уведомленный о нашем сожалении по поводу перемирия, обещал просить императрицу о продолжении военных действий. Он считает, что перемирия можно было достичь на более выгодных для России условиях.
Али-Бей: Я тоже считаю так. Но я, прежде чем заключать перемирие, постарался б еще более измотать силы противника. Иначе такое перемирие будет носить фиктивный и недолговечный характер… Словом, Орлов будет просить разрешения на продолжение военных действий и прибудет не раньше, чем через полгода. Да, России торопиться незачем.
Входит Ибрагим.
Ибрагим: Мой господин, прибыл Зулфикар с пленником. Кажется, мой предшественник.
Али-Бей: Как, Муслим?!
Ибрагим: Да.
Али-Бей: Сюда его!
Входит Зулфикар.
Зулфикар: Аль-Кабир, я привел вашего предателя. Его выкрали мои люди.
Али-Бей: О, Аллах, что ж мне с ним сделать?!
Вталкивают Муслима. Все замирают. Муслим лежит, распластавшись, ничком, у ног Али-Бея.
Али-Бей (громовым голосом): Подними голову, ублюдок!
Муслим поднимает голову, но глаза его в ужасе зажмурены. Али-Бей хватает его за грудки, поднимает усилием одной руки и приближает к своему лицу.
Али-Бей: Открой глаза!!!
Муслим открывает глаза и встречается с уничтожающим взглядом Аль-Кабира, в ужасе икает и закатывает глаза. По телу несчастного пробегают жуткие судороги. Али-Бей разжимает пальцы и голова бездыханного Муслима падает к его ногам. Тело Муслима уносят.
Али-Бей (сквозь зубы): Собака!

П а у з а.

Али-Бей (Ибрагиму): Распорядись, чтоб все суда стояли у берега! Неспокойно мне что-то сегодня!
Ибрагим удаляется.
Али-Бей: Мне бы русские корабли и пушки, что бездействуют сейчас в Архипелаге… (кричит) Риск!
Риск: Слушаю, мой господин!
Али-Бей: Срочно передать Якову на остров Парос. Пускай не дожидается приезда Орлова и просит у русских помощи. Огнем они нас не прикроют, наемников не дадут, но пушек и пороху могут дать. Для нас и это сейчас немаловажно.
Риск: Да, Аль-Кабир!
Зульфикар: Аль-Кабир… Этот мерзавец, тело которого только что унесли, уверял, что имеет вам сказать нечто важное.
Али-Бей: Сожалею, но оживить его не могу. Самое важное, что он мне мог сказать, это то, что я должен остерегаться своего опального сына. Так я это и без него знаю… Правителю так ошибаться нельзя… Дьявол послал мне тебя, Магомед! (пауза).
Входит Риск.
Риск: Магомед со своим войском продвигается к Каиру с юга!
Али-Бей: Они убрали или подкупили наших дозорных! (Риску) Где Исмаил-бей?
Риск: Он переправляет войска на другой берег, чтоб занять позиции и установить на возвышенностях артиллерию.
Али-Бей: Это хорошо. Главное не дать им соединиться.
Риск: Кому «им»?
Али-Бей (Зулфикару): Ахмет-пашу сюда! (Риску). Если Магомед идет с юга, то будьте уверены, что войска султана уже подошли к нам с северо-востока. Магомед не будет воевать без союзника.
Входят Тантави и Ахмет-паша.
Тантави: Аль-Кабир, войска Осман-паши идут на нас с востока.
Али-Бей: Понятно. Выступишь со своим войском им навстречу. Исмаил должен вклиниться между двумя, идущими на соединение, армиями противника. Сосредоточьтесь на турках, пускай и артиллерия бьет больше по ним. Если Осман-паша дрогнет, войска Магомеда либо побегут, либо вовсе перейдут на нашу сторону, побоявшись расправы. Ступайте!.. Зулфикар, минутку… (Тантави и Ахмет-паша уходят). Если удастся окружить Магомеда, имей в виду, что жизнь у него отнять имею право только я!
Зулфикар: Я понимаю, Аль-Кабир!
Али-Бей (вслед уходящему Зулфикару): Магомед не должен погибнуть.
Риск: Мой господин, как быть с казной?
Али-Бей: Тебе это должно быть понятно и без меня. (Ибрагиму). Ибрагим! Марию!
Ибрагим удаляется.
Али-Бей (Риску): Займись казной. Приставь к ней гвардию (появляется Мария).
Риск: Непременно (уходит).
Али-Бей (Марии): Исход любого сражения невозможно предугадать. Собери детей. Если потребуют обстоятельства – покинете Каир!
Мария: А ты?
Али-Бей: Во-первых, я рассчитываю на лучший исход, во-вторых, говорить заранее, как я поступлю…
Мария: Хорошо.
Али-Бей: От Рабии никаких вестей?
Мария: Никаких.
Али-Бей: Жива ли она вообще? Изверг!..
Вбегает Ахмет-паша.
Ахмет: Исмаил-бей предал! Предал! Предал Исмаилбей!
Али-Бей: Что это значит?!
Ахмет: Со всем 20-тысячным войском перешел к Магомед-бею!
Али-Бей (неистово): Страна предателей!.. Как это случилось?
Ахмет: Он склонил его угрозами! Устрашил расправой!
Али-Бей: Это крах!
Ахмет: Надо бежать! 
Али-Бей: Как это?!
Ахмет: Цитадель они рано или поздно возьмут. Здесь нельзя оставаться!
Али-Бей: И на что это будет похоже?
Входит Ибрагим.
Ахмет: Надо срочно покидать Каир. Мы должны бежать к моему отцу в Акр. Государство можно вернуть позже. Сейчас главное – сохранить себя. У нас нет никаких сил для сопротивления. На подступах к городу будет устроен артиллерийский заслон. Они задержат врага. Надо воспользоваться. Это желание ваших генералов.
Али-Бей (согласившись): Готовьте обозы! Марию и детей вперед! Затем казну!.. Найдите Риска! Куда делся Риск?
 
Картина девятая

Каир. Палаты цитадели. На торне восседает Магомедбей Абу-Дагаб. Гавази исполняют свои танцы. Воскуриваются благовония. Абу-Дагаб принимает посла Оттоманской Порты Хусейна-пашу. Они возлежат на подушках, курят кальян и неторопливо беседуют.Хусейн: Султан остался доволен знатной данью, которую твой газнедар доставил ко двору.
Магомед: Надеюсь, по прибытии ты доложишь блистательному Мустафе, что Магомед-Бей Абу-Дагаб принял его дары с великой радостью и благодарит султана за щедрость души.
Хусейн: Султан гордится тобой и часто в разговоре находит возможным твою решительность и полезность для империи ставить другим в пример. Он доволен также, что ты ужесточил свою торговую политику по отношению к европейским странам
Магомед: Гяуры чувствовали себя в Египте, как у себя на родине.
Хусейн: Во времена твоего отца, не так ли?.. 
Магомед: Это была характерная черта его правления. 
Хусейн: Как его дела теперь? Я слышал, что он совершает набеги в Сирии.
Магомед: Это далеко не набеги. Это настоящие войны, в которых завоевываются города, разрушаются крепости. А армия его усиливается, пополняется казна.
Хусейн: Я слышал, что Али-Бей лишился своей казны, когда убегал из Каира?
Магомед: Один из министров незадолго до того, как его правитель покинул Каир, воспользовался суматохой и исчез с казной. Мои люди искали этого мерзавца, к которому я питаю личную ненависть. Во всех областях Египта, во всех ближневосточных странах мои агенты разыскивали этого поганого копта, но не нашли. Думаю, что его уже нет в живых, а сокровища, очевидно, разграбили… Впрочем, если б это было так, я должен был бы услышать. Словом, к Али-Бею казна не вернулась, иначе он мог бы развернуть свои дела куда стремительней.
Гавази заканчивают свои танцы и удаляются.
Хусейн: У султана есть сведения, что Али-Бей попрежнему встречается с офицерами Орлова, через которых получает военную помощь.
Магомед: Решающей помощи они ему не окажут, но, разумеется, кое в чем поддержат. Опасность может представлять сам Али-Бей: он стремительно сколачивает войско. Причем, за численностью особенно не гонится. Армии. Усиленно обучает. И те сражения, которые я выигрывал 50-тысячной армией, он выигрывает всего 8-10 тысячами.
Хусейн: Не думал, что ты можешь быть столь требовательным к себе, Абу-Дагаб.
Магомед: У Али-Бея хороший расчет и живой ум. Каждое его новое сражение не похоже на предыдущее. Я вспоминаю, как однажды мы с Дагером по плану Али-Бея выиграли одно крупное сражение, причем в пух и прах разбили противника, не понеся практически никакого урона. Мы разыграли сцену отступления. В панике бросили весь свой провиант, словно противник застал нас во время пиршества. Нами было брошено недопитое якобы вино, жареное мясо и прочие продукты. Победители великодушно не стали преследовать нас, тем более, что наткнулись на такую добычу. Принялись праздновать победу, к чему весьма располагала трофейная хлеб-соль. Словом, между тем, как сытая и пьяная армия противника отдыхала, наша кавалерия вернулась, напала на их второпях разбитый лагерь, разбила врага наголову и пленила большое число людей.
Хусейн: Я знаю много историй о разных сражениях, но ничего подобного не слышал. Да, это свидетельство тактической находчивости.
Магомед: Поэтому я б не советовал Порте смотреть сквозь пальцы на действия Али-Бея в Сирии. Падают крепости одна за другой, города на побережье Средиземного моря… Это вам не набеги.
Хусейн: Вы, вижу, боитесь, что он пойдет на Каир?..
Магомед: Запомните, Хусейн, моя благосклонность к Стамбулу и посланникам Султана может быть только взаимной.
Хусейн: Я допустил бестактность, прошу прощения.
Магомед: Раз уж у нас зашел такой разговор, то скажу еще одно, чтоб больше не возвращаться к щепетильным вещам. Если у меня с отцом великая вражда и я в противоборстве с ним прибегаю к помощи Порты, это вовсе не значит, что я самый лучший собеседник людям, говорящим о нем худое. Кто хочет позлословить об Али-Бее, пусть ищет собеседника лучшего, чем я. И кроме того, я сомневаюсь, что авторитет сына повышался бы в зависимости от того, как дурно он отзывается об отце. Вообще, мое желание – не возвращаться к подобным разговорам.
Хусейн: Я думаю, что мы договорились.
Магомед: Прекрасно (встает). Кроме того, я сожалею, что не смогу сопровождать тебя в Александрию, когда будут осматриваться наши корабли. Но офицеры, которые поедут с тобой, это опытные военачальники и прекрасные собеседники.
Хусейн (прощаясь): Благодарю за радушный прием!
Магомед: Аллах тебя храни!
Хусейн уходит. Магомед хлопком вызывает слугу и телохранителя Бирама.
Магомед: Как себя чувствует Рабия? 
Бирам: Много лучше, мой господин! 
Магомед: Ест что-нибудь?
Бирам. Пока очень мало… Да после такого голода и нельзя есть много.
Магомед (полушепотом, про себя): Сумасбродная женщина… Это порода такая!.. Бек Мурат!
Бирам вызывает Бек Мурата. 
Магомед: Надо составить письмо. 
Бек Мурат: Какое?
Магомед: От имени большинства наших беев. Я потом скажу тебе их имена. Суть письма такова. Магомедбей нам надоел, его правление нас не устраивает. Он груб и жесток. Просим тебя, Аль-Кабир, быстрей пойти на Каир и мы поможем вернуть тебе твой престол.
Бек Мурат: И что это нам даст?
Магомед: Во-первых, он пойдет на нас с меньшими силами, надеясь на поддержку изнутри. Во-вторых, он, действительно, может предпринять поход без поддержки русских, не дожидаясь их.
Бек Мурат: А не заподозрит он подделку?
Магомед: Вряд ли. Все это очень близко к правде… Если хочешь, чтоб противник был обманут, ты должен говорить ложь, предельно близкую истине. А истина такова, что среди наших беев действительно есть немало людей, питающих симпатии к Али-Бею. И он об этом знает. Поэтому и не должен проверять подлинность этого письма. А обстановка складывается нешуточная… (Бираму). Вызови Исмаил-бея.
Бек Мурат: Относительно чего? Вы думаете, что АлиБей может пойти на Каир?
Магомед: Вот именно. По логике вещей, Али-Бей должен пойти на нас лишь после того, как захватит всю Малую Азию. Но к этому времени Порта, предугадав дальнейшее продвижение к Каиру, должна будет нам оказать решительную помощь. И именно это должно не устраивать Али-Бея.
Бек Мурат: Стало быть, чтобы предупредить ответные действия Порты, Али-Бей действительно может выступить много раньше?
Магомед: Обязательно. Он сейчас ночами не спит. Он уже осаждает Яффу. Но не о ней думает Али-Бей. Али-Бей обдумывает ночами планы своего возвращения в Каир. (Входит Исмаил-бей). А тут письмо от беев подхлестнет его. С таким Али-Беем, не подготовленным тщательно и выступающим без поддержки русских, мы можем воевать. В противном случае, он захватит Каир, повесит нас целыми связками на минаретах столицы и вдохновит всех арабов пойти войной на Стамбул!
Бек Мурат: Что б делал султан, если бы у Али-Бея был более послушный сын!
Магомед: Я запрещаю тебе рассуждать вслух на такие темы!
Бек Мурат: Прошу прощенья, Абу-Дагаб.
Исмаил: Что мы можем предпринять?
Магомед: Вот что… С одной стороны, мы должны просить у султана вспомогательных войск. Причем – в ближайшее время, а не тогда, когда Али-Бей будет стоять у стен Каира. С другой стороны, мы должны обеспечить себя рекрутами. Срочно послать людей для набора наемников в Ливии и Эфиопии.
Исмаил: А почему ты думаешь, что Али-Бей выступит в союзе с русскими, ведь русские заключили с турками перемирие?
Магомед: Мне стало известно, что Екатерина разрешила Орлову возобновить военные действия против Турции. Потому на скорую помощь Порты я не очень надеюсь. Она сейчас будет защищать себя.
Исмаил: Да… это меняет расстановку сил в пользу Али-Бея.
Бек Мурат: Он уже прибрал к своим рукам прилегающие к Египту области Средиземноморья.
Магомед (раздраженно). Вот именно! Но султана это почему-то мало тревожит! Он, видимо, решил: пускай сын-раскольщик воюет со своим отцом, а мы займемся более важными делами.
Бек Мурат: Ваше имя в почете при дворе султана.
Магомед (раздражаясь): Мурат! Я все прекрасно понимаю без твоих подсказок!
Появляется Рабия. Она измождена до неузнаваемости. Похудевшая и растрепанная. Идет шаткой походкой.
Магомед: Бирам! Что это значит? Как она здесь оказалась? (Бирам пожимает плечами). Ты разве не знаешь, что женщинам здесь нельзя находиться?!
Рабия (надтреснутым голосом): Меня впускал сюда твой отец и мой брат – Али-Бей Аль-Кабир!
Исмаил-бей и Бек Мурат в замешательстве. Начинают уходить, видя, что Магомед не против их ухода.
Рабия: Небось опять что-нибудь против брата моего задумываете?!
Магомед: Нам сейчас не до твоего брата.
Рабия: От чистого сердца?
Магомед: От чистого.
Рабия: От чистого?
Магомед: Да.
Рабия: Ты обманываешь меня… но бог с тобой.
Магомед: Возьми себя в руки.
Рабия (смотрит на свои безжизненные руки): Они у меня такие слабые. Я не удержу себя… Боже мой, что вы со мной делаете? Вы принесли меня в жертву своей вражде. Ты – свою жену. Он – свою сестру. За что?!
Магомед: Рабия, успокойся!
Рабия: С чего мне успокаиваться?! Я засыпаю в страхе, что муж убьет моего брата или брат убьет моего мужа или своего сына! Но прежде… вы убили меня! Почему не до конца?! Почему ты не убьешь меня, Магомед?! Или может я нужна тебе как заложница на случай, если до тебя доберется гневная рука Али-Бея? Чтоб ты мог ему диктовать свои условия и поставить на кон мою жизнь?! Опять-таки – мою!
Магомед: Ты с ума сошла!
Рабия: Конечно! Иначе в этом мире правды не скажешь. Надо сначала потерять рассудок. Действительно, как можно говорить правду и оставаться при этом нормальным человеком?! Нормальные это те, что все видят и молчат. А те, что говорят вслух об истине – су-ма-сшедшие!.. Но ведь рассудок потерял и ты. Но ты потерял его, чтоб этой правды не видеть, чтоб спрятаться от нее!
Магомед: Рабия, прекрати!
Рабия: Ты изверг! Ты убийца!.. Какой ты был красивый, боже! Ты ослепил меня при первой нашей встрече. И это сразу заметил мой брат. Но не о моем счастье он заботился, когда соединял наши судьбы. Он больше был занят устройством твоего счастья. Он в этом видел лучшую возможность приблизить тебя к себе… А теперь вы стали звери! Сила вашей любви стала силой ненависти вашей. И вы не успокоитесь, пока не загрызете друг друга. А я? Несчастная я! Я, глупая, хочу, чтоб вы меня заметили, чтоб обратили на меня внимание!.. (начинает рыдать).
Магомед: Рабия, тебе нельзя так. Ну погоди. Ну выслушай меня… (громко). Пускай он не идет на Каир!

З а н а в е с
 
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Картина десятая

Шатер Али-Бея. Идет осада Яффы. Вдалеке видны крепостные стены. Слышны залпы орудий.Ибрагим (объявляет): Руские офицеры – барон Клингенау и лейтенант Сергей Плещеев.
Али-Бей: Пускай заходят. (Входят русские офицеры, одетые по-турецки). Мы рады приветствовать героев Чесменского сражения! (Клингенау и Плещеев вразнобой произносят «Салам алейкм!» Али-Бей приглашает их садиться). Одеты вы как султановы послы!
Плещеев: Пришлось маскироваться. Мы проходили под самыми крепостными стенами.
Али-Бей: Как самочувствие графа Орлова? 
Плещеев: Хорошее. И настроение боевое. 
Али-Бей: Приятно слышать.
Ибрагим приносит трубку. Клингенау и Плещеев неловко берут их в руки, не зная, как обращаться с трубками. Затем, наблюдая за Али-Беем, следуют его примеру. Пьют кофе.
Ибрагим: Алексиано Панагиотти!
Али-Бей: Очень кстати, как всегда!
Входит Панагиотти, здоровается, усаживается. Ибрагим и ему дает трубку и кофе.
Али-Бей: Что приятного привез нам славный сын Венеции?
Панагиотти: Письмо от графа Орлова (достает пакет и протягивает его Али-Бею).
Али-Бей (принимает пакет): А это офицеры Орлова.
Вот какое совпадение!
Плещеев: Удивительно!
Панагиотти: Очень приятно.
Клингенау: Я думаю, что в письме будет содержаться примерно то же, что граф поручил нам.
Али-Бей (протягивает пакет Ибрагиму): Читай!
Ибрагим (распечатывает конверт, читает письмо про себя и тут же пересказывает его содержание): Граф Алексей Орлов передает вам дружеские приветы, выражает удовлетворение вашими продвижениями и теми обстоятельствами, что он получил высочайшее позволение продолжать военные действия и содействовать вашим предприятиям. На такое распоряжение благотворно повлияло ваше личное письмо императрице, на которое Екатерина II ответила доброжелательством и расположением. Далее граф говорит о том, что послал вам двух своих офицеров, которые весьма опытны в военном искусстве, как на воде, так и на суше, отправлены с ними пушки, бочки с порохом и прочее, предназначенное вам в дар.
Али-Бей (повернувшись к русским офицерам): Весьма признателен. (Ибрагиму) Дальше.
Ибрагим: Далее граф просит, чтобы вы сообщили через его офицеров, где и когда вам будет необходима наиболее решительная помощь со стороны русской эскадры. Али-Бей (к русским офицерам). Премного благодарен, господа. И ваша славная императрица Екатерина II, и ее победоносный адмирал граф Орлов-Чесменский оказали мне содействие в моей борьбе. Буду рад возможности от-
ветить взаимностью.
Клингенау: Моряки сейчас сгружают на берег пушки и боеприпасы. Кроме того, с нами прибыли дары лично от графа Орлова.
Али-Бей: У меня нет слов, господа. (К Панагиотти) Моа благодарность и тебе, Алексиано. Ты всегда привозишь мне приятные известия (Панагиотти покорно опускает голову).
Плещеев: Аль-Кабир, нам хотелось, покуда мы находимся в этих турецких платьях, пойти и осмотреть осаждаемую крепость, чтобы распределить силы и произвести артиллерийские расчеты.
Али-Бей (Ибрагиму). Зулфикара! (К Плещееву) Наше искусство состоит в сабельном кавалерийском налете в открытой степи. Наука осаждать крепости пока нам дается хуже.
Клингенау: Между тем, артиллерию вы используете, пожалуй, лучше турков… Вот еще что, мне нужно осмотреть берега вокруг бухты.
Али-Бей: Это для чего?
Клингенау: Чтобы устроить нечто подобное Чесменскому пожару.
Али-Бей: Каким образом?
Клингенау: Пусть это будет нашей заботой. Я вам обещаю: не этой, так будущей ночью, подпалю вражеские корабли, что стоят в гавани. Вы сомневаетесь в этом?
Али-Бей: После Чесменского сражения, когда турецкий флот сгорел, как стог сена, я просто не имею права не верить…
Плещеев: Он может даже тюрбан на голове султана подпалить.
Все смеются. Входит Зулфикар. Здоровается.
Али-Бей: Зулфикар, у нас сегодня высокие гости – посланцы Орлова, русские офицеры, господа Клингенау и Плещеев. Они прибыли оказать нам военную помощь. Твоя задача: провести их как можно безопасней вдоль стен крепости, ознакомить с окрестностями и дать интересующие их сведения.
Входит Дагер. Подавляет в себе смех.
Дагер: Добрый день, господа…
Али-Бей: Дагер, заслон готов?
Дагер: Да, Аль-Кабир! Ни одно турецкое судно не сумеет провезти продовольствие к голодающей крепости. Думаю, они скоро образумятся (едва сдерживая смех).
Али-Бей: Друг мой, что-то очень ты весел.
Дагер: Да, Аль-Кабир, у меня есть сюрприз для тебя. Можно показать?
Али-Бей: У нас гости, Дагер: Русские офицеры, посланники Орлова.
Дагер: Мой поклон вам, господа. Адмирал мне друг… это еще лучше…
Открываются двери. Ибрагим вводит упирающегося… Маалима Риска. Пауза. Все смотрят на Риска, как завороженные. Тишину нарушает Али-Бей, который произносит удивленно и нараспев: «Риск?» Затем Али-Бей, уже уверенный, что стоящий перед ним пустынник и оборванец не кто иной, как бывший его министр – исторгает гомерический смех. Его поддерживают Дагер, Зулфикар. Русские офицеры ничего не понимают, но тоже смеются, ибо Маалим Риск действительно представляет из себя убогое зрелище. Волосы его подвернуты, как у эфиопа, на голове венчик из роз, шорты из лохмотьев.
Али-Бей (прижимая к себе оборванца): Где ты пропадал! (Риск опускает голову и ничего не отвечает). Мы по тебе так соскучились… Я думал, что тебя из-за казны прибил где-нибудь Магомед. А ты, смотри, жив! (Смех потихоньку стихает). Ибрагим, сейчас же выкупать Риска, одеть. Затем снова ко мне. (Риску) У нас есть о чем поговорить, но это после бани.
Риск кивает головой и следует за Ибрагимом, вновь вызывая всеобщий смех.
Али-Бей (русским офицерам): Это мой бывший министр. Он исчез незадолго до того, как я покинул Каир, в который стремился предавший меня Магомед. Он отвечал за казну, но в панике бросил ее на произвол судьбы, и она пропала. А он более всего боялся расправы Магомеда… В общем, это не так важно. Я вижу, вы хотите приступить к делу.
Плещеев: Да, мы уже достаточно отдохнули.
Али-Бей: Зулфикар, как мы договаривались.
Панагиотти: Он ждет ваших распоряжений, о которых справиться поручил мне.
Али-Бей: В таком случае тебе придется немного подождать, пока у нас не прояснятся дела с русскими офицерами.
Панагиотти: Мне можно откланяться?
Али-Бей: Да, мой друг.
Панагиотти уходит.
Ибрагим: Маалим Риск готов!
Али-Бей жестом велит входить. Появляется богато одетый Рсик. Али-Бей выходит навстречу, усаживает его с картинным почтением.
Али-Бей: Ну, докладывай, как тебе удалось остаться в живых?
Риск: Я сохранил казну.
Али-Бей (не веря тому, что услышал): Что ты говоришь?!
Риск: Казна цела…
Али-Бей: Каким образом?
Риск: Я знал, что Магомед будет искать ее, и заранее, до вашего распоряжения, вывез ее. Иначе казну постигла бы та же участь, что и драгоценности, которые везли вы из Каира. Ведь на ваш караван тогда напали бандиты перед Газой?!
Али-Бей: Ну, говори живей! Где казна?
Риск: Магомед…
Али-Бей (испуганно): Что «Магомед»?
Риск: Магомед, узнав, что казны нет, сразу понял, чьих это рук дело и во все концы послал своих сыщиков. Были перекрыты караванные пути, все гавани, во всех таможнях рыскали его люди.
Али-Бей (трясет Риска): Ты можешь покороче?
Риск (в азарте): А я зарыл эти богатства в пустыне. Отсюда три дня ходьбы. Голодал в пустыне, погибал от жажды, но от сокровищ не смел отойти. Затем, когда я изнемог, ко мне пришло великое очищение…
Али-Бей: Ну, говори же, где казан?
Риск (отрешенно продолжает): Я освободился от этого дьявольского груза, который послан людям, чтоб они пожирали друг друга. И я пошел по пустыне, и стопы мои не касались земли.
Али-Бей: Где же казна, Маалим?
Риск (заговорщически): Я закопал ее под развалинами старой крепости.
Али-Бей: Ибрагим! (Появляется Ибрагим). Позови Росвана! (Ибрагим удаляется). Еще кто-нибудь знает о местонахождении казны?
Риск: Да.
Али-Бей (испуганно): Кто?
Риск (показывая пальцем в небо): Тот, кто не знает смерти.
Али-Бей (облегченно): Ты плохо шутишь, Риск… Сейчас прибудет Росван. Поедете с ним за казной. Возьмете необходимое число людей. Казна – это все! Это корабли и пушки, это новые армии наемников! (Али-Бей хлопает Риска по плечу).
Входят Ибрагим с Росваном.
Али-Бей: Росван, возьми необходимое число людей и поезжай с Риском. Нашлась казна!
Росван: Как это?
Али-Бей: А вот так! Риск ее спрятал в пустыне! Возьмите с собой гвардию для прикрытия. Оцепите эту местность. Но никто не должен знать о цели выезда.
Входят Тантави и Дагер.
Дагер: Аль-Кабир! Поздравляю тебя с еще одной важной победой! (обнимает Али-Бея).
Тантави: Гасан-паша просит пойти с ним на переговоры.
Али-Бей: Какие у него условия?
Дагер: Отпустить его живым и не убивать защитников.
Али-Бей: Приемлемо. Пускай сдают крепость, гарнизон сложит оружие и выйдет из крепости отдельно. Затем ополчение… Это великолепно!
Тантави: Я очень рад (также обнимает Али-Бея).
Пусть вам всегда сопутствует удача!
Али-Бей: Теперь можно готовить поход на Каир!.. Тантави, будьте предельно великодушны к пленным. Пускай и защитники других крепостей знают, что лучше сдаться Али-Бею, чем воевать с ним!
Тантави: Мы так и поступим, Аль-Кабир!
Али-Бей: Вы молодцы! Я горжусь вами! Дагер, это все твоя продовольственная блокада и расчеты русских артиллеристов.
Дагер (лукаво улыбаясь): Натощак хорошо думается.
Вот они и пораскинули мозгами.
Али-Бей: Ни одну крепость я так долго не осаждал. Защитники Яффы достойны всяческой похвалы! А? А вы как думаете?
Росван: Это большой успех!
Риск: Поздравляю вас, Аль-Кабир!
Али-Бей: Наконец, моему взору открылся путь на Каир! (Росвану) Ступайте и не теряйте времени.
Росван: Все будет сделано (Росван и Риск уходят).
Дагер (им вслед): О, Аллах, Риск ли это?! (смеется).
Али-Бей (улыбаясь): Он самый. Только купаный и одетый. Я не зря его любил.
Дагер: А не он ли потерял твою казну? Что он об этом говорит?
Али-Бей: Разве казна это главное?! Казна – это верные друзья и сподвижники, такие как Омар Таир Дагер!
Дагер: Я думаю, ты прав, Аль-Кабир!
Али-Бей (Ибрагиму): Найди мне срочно венецианца.
Ибрагим: Сейчас же, мой господин (удаляется).
Али-Бей: Господа! Вы самые близкие и самые верные мои друзья, и я хочу сообщить вам взамен вашего известия о сдавшейся Яффе другое, не менее радостное известие… Найдена казна.
Тантави: Не может быть!
Дагер: Как это?
Али-Бей: Риск меня не подвел. Я не зря доверял ему.
Дагер: Это поразительно!
Али-Бей: Он захоронил сокровища в пустыне.
Тантави: Такой смелости я от Риска не ожидал.
Али-Бей: Но эти сокровища породили в душе Риска нехорошие странности. Страх одиночества в пустыне, боязнь попасть в руки Магомеда, голод и лишенья нанесли ущерб его душе.
Дагер: Это настоящий подвиг.
Али-Бей: Я тоже думаю так.
Тантави: И главное – никто уже не ожидал, что казна найдется.
Али-Бей: Честно говоря, и я – тоже.
Входит Панагиотти.
Панагиотти: Аль-Кабир! Я разделяю с вами радость победы!
Али-Бей: Благодарю, друг мой.
Входит Ибрагим. Взволнован.
Ибрагим: Аль-Кабир! Клингенау погиб!..
Али-Бей: Как это могло случиться?!
Ибрагим: Не знаю. Пришли Зулфикар и Плещеев.
Али-Бей жестом показывает, чтоб они вошли. Входят Зулфикар и Плещеев
Али-Бей (встает со скорбным видом и подходит к Плещееву): Как могло произойти такое несчастье? (К Зулфикару). Я ведь просил принять меры предосторожности. 
Плещеев: Зулфикар тут не при чем. Он его предупреждал, но Клингенау не послушался. И между тем, как он осматривал бухту, в пробоину крепости кто-то выстрелил из флинты.
Али-Бей: И насмерть?
Плещеев: Клингенау очень близко подошел к крепостной стене. Он просто думал, что защитники крепости уже не осмелятся стрелять, тем более в человека, одетого по-турецки.
Али-Бей: Примите мои сожаления и соболезнования. Мы потеряли в его лице верного союзника и храброго офицера.
Зулфикар: Мы не распорядились относительно захоронения.
Али-Бей: Я думаю, везти покойника в Архипелаг нет смысла.
Плещеев: Да, это не так близко.
Али-Бей: В таком случае, следует захоронить у стен крепости. И со всеми почестями. Но только после полной сдачи крепости, ибо сейчас это может вызвать нездоровую реакцию среди защитников города.
Плещеев: Понятно… Теперь… мне придется самому отъезжать в Архипелаг.
Али-Бей: Вы повезете с собой подарки графу. Среди них конь арабской породы, мой любимый скакун, верблюды, съестные припасы для эскадры и ценные вещи. Панагиотти поедет с вами. Он повезет письмо Орлову и дождется ответного письма.
Плещеев: Я думаю, что мы с вами встретимся еще…
Али-Бей: У стен Каира!..
Плещеев: Где угодно. (Уходит с Зулфикаром).
Али-Бей (Панагиотти): Завтра утром вам передаст Ибрагим два пакета. В одном из них не будет содержаться ничего секретного. Можете держать его на виду. А второй – подальше от глаз.
Панагиотти: Я все понял.
Али-Бей: Значит, до завтрашнего утра. Отплываете вместе с Плещеевым.
Панагиотти: Под английским флагом?
Али-Бей: Как угодно. Хотя, мне кажется, что после Чесменского сраженья в Средиземном море престижней – под русским.
Панагиотти: Согласен. Всего доброго.
Али-Бей: В добрый час!
Панагиотти уходит.
Али-Бей (сам с собой): Яффа пала! Сколько я пережил под этими вот стенами. Они закрывали мне Каир…
Появляется Мария.
Али-Бей (не замечает ее и продолжает): Теперь Каир открылся взору моему.
Мария: Зато и Каир много заслоняет от твоего взора.
Али-Бей: Что это значит, Мария?
Мария: Тебе во что бы то ни стало нужно взять Каир и наказать Магомеда. Но, боже, какой ценой ты этого добьешься?!
Али-Бей: Верно. Для меня нет ничего важней, чем возвращение Каира!
Мария: А как Магомед? Он ведь тоже не может уже без Каира?!
Али-Бей: Что, мне убить Магомеда?!
Мария: Боже упаси! Ты раньше себя убьешь… Хорошо, не будем об этом.
Али-Бей: Нет, будем!.. Магомед – это часть меня. Я его не родил, но его создал, как человека, как полководца. Только полководец убил в нем человека. Он потерял сердце. Но разве ты бросила б свое дитя, если с ним случилось увечье? (у Али-Бея начинается горячка). У Магомеда не может быть униженного отца. Я верну себе трон, и сын придет целовать мне руку. Отец полководца должен быть силен. А быть отцом Магомеда не так просто! Магомед может любить меня только за силу, и меня должно хватить, чтобы внушить это ему. Магомед мне сын! Лишь завоевав Каир, я могу вернуть себе отцовство!
Мария (в панике): Что ты говоришь, Али-Бей? Боже мой, успокойся!
Али-Бей (представляя перед собой Магомеда): Негодяй! Иди и целуй руку отца своего! Моли пощады, великодушья, родительского прощенья проси, раскольник!!!

З а н а в е с
 
Картина одиннадцатая

Шатер Али-Бея. Ночь перед сражением с войсками Магомеда Абу-Дагаба. Молящаяся Мария.Мария: Господь милостивый, верни разум отцу и сыну, пошедшим друг на друга с мечом. Зарони луч любви своей в их ожесточившиеся души. Смилуйся, господи, и сотвори чудо! Дай им крупицу от мудрости своей! Дай им самую малость от доброты своей, ибо ненависть застит им глаза! Убереги сына перед отцом, отца перед сыном и меня между ними. Пощади, не отдавай нас дьяволу на глумленье!..
Амина (шепотом): Мария! 
Мария (испуганно): Кто это? 
Амина: Это я, Амина.
Мария: Тебе что-нибудь нужно?
Амина: Я боюсь.
Мария: Утром начнется сраженье. 
Амина: Тебе нужно быть осторожней. 
Мария: Почему именно мне?
Амина: Прошлое сраженье – по пути нашему сюда – Бек Мурат дал для того, чтоб убить Али-Бея и выкрасть тебя. Ты ведь это сама понимаешь.
Мария: Понимаю. Если б тот налет удался, Магомед осуществил бы свои планы без сраженья и заодно расплатился бы мной с Бек Муратом. Но ты не беспокойся, Амина, я знаю что такое плен. Второго плена у Марии не будет.
Слышны мужские голоса.
Амина: Мария, Али-Бей идет!
Мария и Амина исчезают. Входят Али-Бей, Тантави, Росван, Дагер, Ахмет, Сулейман.
Али-Бей: Пушки нужно поднять на холмы и с двух боков поставить кавалерию резерва. А на твоих янычар, Сулейман, завтра вся надежда.
Сулейман: Обучены бою неплохо, бойцы опытные. У Магомеда, правда, ополчения много, но это сброд, а не войско. Даже при таком соотношении янычары всегда обращают ополченцев в бегство.
Тантави: Кроме того, мы имеем преимущество в мамлюках и артиллерии.
Али-Бей: Согласен. Их численное преимущество ничего не значит. Но ведь главное их преимущество не в этом, а в том, что Магомед сумел их убедить, что я предатель, что я продался русским, и вообще жена у меня русская, поэтому я только то и делаю, что оскверняю мусульманские святыни и покровительствую гяурам! Он, собрав знатных и влиятельных людей Каира, навел на них страх, что в случае, если Али-Бей вернется в Египет, он приведет с собой русских, которым предоставит дворцы и поместья, а мечети отдаст им под конюшни. Они убеждены, что спасают Египет от неверных. Эта убежденность и есть их преимущество.
Тантави: Нам бы сейчас албанских рекрутов с русских кораблей!
Али-Бей: Ты жалеешь, что мы не дождались русских? 
Тантави: Прибытие русских сделало бы нашу победу неизбежной. А письму каирских баев, в котором они выражают готовность содействовать нашему наступлению
на Каир, я не верю. Это приманка Магомеда!
Али-Бей: Допустим. А что ты скажешь насчет того, что многие знатные мамлюки отказали Магомеду пойти с ним против меня?
Тантави: Справедливо. Но ведь этот пробел он с лихвой заполнил ополчением. И это ополчение убеждено, что идет оно чуть ли не на священную войну за спасение Египта от гяуров?
Али-Бей: Не хочешь ли ты сказать, что мы уступаем врагу?
Тантави: Нет, Аль-Кабир. В общем, перевес на нашей стороне. Просто я говорю о том, что соотношение сил не такое, чтоб быть спокойными.
Али-Бей: Это другое дело. Потому я и полагаюсь на ваши знания и опыт… Словом, до рассвета уже не так много. Идите к своим войскам. Я хочу побыть один…
Сулейман: Вам не здоровится?
Али-Бей (не обращая внимание на вопрос Сулеймана): Сотникам не говорите заранее о том, как утром расположатся войска. Ступайте!
Полководцы уходят. Видно по всему, что Али-Бею плохо.
Появляется Мария.
Мария: Что с тобой, Али-Бей?
Али-Бей: Почему ты перестала называть меня Иосифом? Когда ты зовешь меня этим именем – я слышу звон отцовского колокола.
Мария: Тебе плохо, Иосиф?
Али-Бей: Да… Какой горячий озноб!.. (обнимает Марию).
Мария: Чем тебе помочь, Иосиф?
Али-Бей: Обними меня покрепче…
Гаснет свет. Пауза… Затем медленно высвечивается фигура сидящего Али-Бея. Он встает.
Али-Бей: Светает. Какое чистое небо! И странно подумать, что в такое утро может не проснуться какое-нибудь живое существо. А месяц! Как на минарете главной мечети! (Падает комета и гаснет где-то у горизонта). Какая красивая была звезда! Чья она?.. У воюющих отца и сына не может быть отдельных звезд… Одна на двоих. Иначе зачем им воевать?..
Али-Бей выходит на порог шатра. Раздаются звуки горна.
Али-Бей: Начинается…
Прибегает Риск.
Риск: Аль-Кабир, полководцы поднимают войска!
Али-Бей (отрешенно): Кто это? А, Риск? (улыбается). Ты еще не убежал? Штаны у тебя чистые?!
Риск (сконфуженно): Нашел время шутить… Ты себя плохо чувствуешь, Аль-Кабир!
Али-Бей: Не хуже тебя по крайней мере.
Али-Бея шатает. Прибегает Ибрагим, хватает его за пояс и удерживает. Появляется Тантави.
Тантави: Аль-Кабир, ты нездоров. Нужно прилечь. Мы сделаем все, что в наших силах. Войска уже выстраиваются и занимают позиции. Все будет сделано четко и быстро.
Али-Бей: Не сомневаюсь (его лихорадит). Появляется Мария.
Тантави: Нужно прилечь.
Али-Бей: Я не в гареме, а на поле сражения. Стул мне дайте! А ты, Мария, уйди!
Мария уходит. Али-Бею дают стул и сажают перед шатром так, чтоб он видел как проходит сраженье.
Тантави: Личную охрану Аль-Кабира из гвардии!
Появляются десять мамлюков – телохранителей АлиБея.
Али-Бей (отрешенно, делая попытку улыбнуться): Ангелы-хранители, где ваши крылья?
Тантави: Аль-Кабир, я ухожу!
Али-Бей: В добрый час… святой Георгий!..
Тантави уходит. Риск крестится. Ибрагим и телохранители молятся Аллаху. Раздается барабанный бой. Слышно, как воины скандируют: «Али-Бей! Аль-Кабир! Али-Бей! Булут Капан!» Затем раздаются пушечные выстрелы, крики первых раненых, вопли скачущей на врага кавалерии.
Али-Бей: Началось (старается привстать). Что этот дым никак не рассеется?! (глядит в подзорную трубу).
Риск: Сейчас отнесет в сторону.
Али-Бей: Ибрагим! Трубку!
Ибрагим приносит трубку. Али-Бей начинает нервно курить.
Али-Бей: Правый фланг скоро будет наш!
Риск: Это ведь Дагер! Али-Бей: Бог войны! Появляется Росван.
Росван: Аль-Кабир! Правый фланг неприятеля отступает под натиском Дагера. Левый фланг сильно атакует Тантави. Судя по всему, и там скоро будет сломлено сопротивление! Самый напряженный участок у Сулеймана. 
Али-Бей: Нужно подбодрить их. Скажи им, что фланги уже сломлены, пускай поднатужатся. Артиллерия пусть не перестает бить в тыл!
Росван: Сейчас же! (убегает).
Али-Бей: Никакого продвижения в середине. Что случилось с Сулейманом?!
Риск: Я и сам не пойму.
Прибегает ошеломленный Росван. 
Росван: Предательство! Предательство! 
Али-Бей (вскакивая): В чем дело?
Росван: Наемники предали. Они оказались подкуплены!
Али-Бей: Как это? (теряет самообладание). Ублюдки!.. Сейчас же скачи к Дагеру! Пошли кого-нибудь к Тантавию! Пускай сдвигаются к центру, пускай не дадут прорвать его, иначе – конец!
Росван убегает.
Али-Бей: Магомед! Дьявол родил тебя мне на горе! Магомед! (Али-Бей плачет в ярости). Магомед!

Пауза.

Али-Бей вглядывается в даль. Появляется Мария.
Али-Бей: Ничего не вижу… Риск, что там?!
Риск: Плохи дела. Сюда скачут наши полководцы!
В шатер вбегают Росван, Ахмет-паша, Тантави, Сулейман…
Росван: Скоро неприятель будет здесь! Надо бежать!
Али-Бей: Почему Ахмет-паша плачет! Разве он не Дагера сын?!
Росван: На его глазах убили всех трех его братьев!
Али-Бей: Они на моей совести.
Ахмет (его душат слезы). Аль-Кабир!.. Пока отец удерживает их!..
Али-Бей: Да. Задерживаться здесь нет смысла! Росван! Отвечаешь за Марию и детей. Не теряйте времени! Скажи Дагеру, чтоб спасал себя! Я… остаюсь здесь. Мне нужно разобраться.
Тантави: Это безумие!
Али-Бей: Безумие было все, что было прежде.
Мария: Я никуда не уйду! Я буду с тобой, Иосиф! (падает перед ним). Разреши мне!
Али-Бей (поднимая ее): Нельзя!
Мария: Мне, может, никогда так не хотелось быть рядом с тобой, как сейчас! Не оттолкни меня! (Закрывает лицо руками, плачет и отворачивается). Я не прощу тебе этого! Не дай мне умереть с обидой!
Главный телохранитель: Я остаюсь верным своей клятве!
Тантави: Что ж, и мы остаемся здесь!
Али-Бей (в ярости): Сейчас же уходите! Я вырвусь с мамлюками за вами. Сейчас же убирайтесь! Росван! Я что тебе сказал?!
Росван подходит к Али-Бею и, став на одно колено, целует ему руку. Его примеру следуют Тантави, Сулейман, Риск, Ахмет, Ибрагим. В конце нерешительно подходит и Мария. Она вновь бросается к ногам мужа, обнимает их, рыдая – «Никуда не уйду!» По жесту Али-Бея все уходят из шатра. Остаются Али-Бей, Мария, телохранители.
Али-Бей (телохранителям): Дети мои, ступайте и вы, пока не поздно. Вы так молоды (вздыхает). Мария, ты чего дрожишь?
Мария: Я боюсь, Али-Бей! Иосиф!
Мария тянется к нему. Али-Бей отворачивается. В этот момент в шатер врывается Бек Мурат со своими мамлюками.
Али-Бей: Явился! А почему сам? Где твой господин? Я с ним хотел встретиться.
Мурат: Прежде – со мной!
Али-Бей: А твой господин трус, однако. Посмотрим, может ты посмелей.
Мурат: На смелость не жалуемся.
Али-Бей: Что ж!.. (обнажает саблю).
Мария в ужасе отходит в угол шатра. Начинается сабельный бой, в котором многие неприятели гибнут от сабли Али-Бея. От его же ударов мамлюки Бек Мурата защищают своего господина. Кто-то кричит: «Так его не взять, стреляй в него!» Раздается выстрел. Али-Бей, раненный в плечо, падает. Мария кидается к нему. В сабельном бою гибнут последние телохранители Али-Бея.
Али-Бей (поддерживаемый Марией): Негодяй!
Мария (умоляюще): Иосиф, убей меня! Помоги мне! (протягивает ему свой женский кортик).
Али-Бей выхватывает свой кинжал и убивает им Марию. Она сползает к его ногам и в блаженном безумии шепчет: «Спасибо! Мне так хорошо, Иосиф!» Али-Бей с саблей в левой руке, окровавленный, идет навстречу противнику. Бек Мурат, заметив, что Али-Бей убил Марию, в ярости кидается на него.

З а н а в е с

ЭПИЛОГ 

Палаты каирской цитадели. Магомед, склонившийся над смертельно раненным, лежащим на одре Али-Беем. Магомед тихо рыдает.Али-Бей: Подними голову, полководец! От того, что ты плачешь, тебе становится легче, а мне – еще тяжелей.
Магомед (сквозь слезы): Придумай мне казнь, отец!
Али-Бей: Ты сам ее себе уже назначил.
Магомед плачет еще сильней.
Али-Бей (со слезами в голосе): Да прекрати же ты плакать! Абу-Дагаб!
Магомед, услышав грозный голос отца, встрепенулся, встает перед ним навытяжку. Утирает слезы.
Али-Бей: Мое последнее желание… Сейчас же сам приведи сюда Рабию.
Магомед: Тебя нельзя оставлять…
Али-Бей: Можно! Можно! Я себя чувствую лучше! Без нее нельзя мне умирать! Ступай!..
Магомед уходит. Али-Бей с трудом встает. Его шатает из стороны в сторону. Раздается все усиливающийся звон колокола. На его фоне слышен приглушенный речитатив муэдзина.
Али-Бей: Что это? Боже?.. Мне пора! Меня зовут!.. (с трудом добирается до своего ложа. Ложится. Начинаются предсмертные судороги).
Колокол слышен все сильней. Сквозь набатный звон его доносится плач Рабии: «Иосиф! Несчастная сестра твоя, Иосиф!»

З а н а в е с.

К о н е ц.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ 

• ал-Джабарти, абд-ар-Рахман: Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий. М., 1978.
• Анчабадзе Г.З. Абхазы во главе борьбы за независимость Египта и Ирака (вторая половина XVIII в. и начало XIX в.) // Алашара. 1982. № 1 (На абх. яз.).
• Баумгартен М. Посетитель и описатель святых мест или путешествие Мартына Баумгартена, немецкой империи дворянина в Египет, Аравию, Палестину и Сирию (пер. с нем. Рубан Василий). СПб., 1794.
• Бей-Мамиконян Г. Судьба мамлюка. В кн. Уиараго «Мамлюк». Тбилиси, 1959.
• Бинос. Путешествие игумна Биноса через Италию во Египет, на гору Ливанскую, в Обетованную землю и в Иерусалим (пер. с нем.). СПб., 1793.
• Бумаги Екатерины II, хранящиеся в Государственном Архиве Министерства иностранных дел. (Письмо Вольтеру). Т. 2. СПб., 1872.
• Волне (Вольней) Констанц. Путешествие Вольнея в Сирию и Египет, бывшие в 1783, 1784 и 1785 годах. Москва, 1791.
• Джанелидзе Д. Клод Савари о мамлюках грузинского происхождения // Лит. Грузия. № 7. Тбилиси, 1981.
• Клот-Бей А. Б. Египет в прежнем и нынешнем своем состоянии. Сочинение А.Б. Клотбея: В 2-х частях. Пер. А.А. Краевского. СПб., 1843.
• Луцкий В. Б. Новая история арабских стран. М., 1966.
• Лэйн Э.У. Нравы и обычаи египтян в первой половине XIX в. Москва, 1982.
• Люзиньян Совер. История о возмущении Али-Бея против Оттоманской Порты с различными новыми известиями о Египте, Палестине и Турецком государстве, также о путешествии из Алеппа в Бальзору. Пер. с нем. А. Алексеева. Москва, 1789.
• Петровский Н., Матвеев В. Египет – сын тысячелетий. Ленинград, 1959.
• Плещеев С. Дневные записки путешествия из Архипелагского, России принадлежащего острова Пароса в Сирию к достопамятным местам, в пределах Иерусалима находящимся. С краткою историей Алибеевых завоеваний, Российского флота лейтенанта Сергея Плещеева в исходе 1772 года. СПб., 1773.
• Радзивил Н. Х. Путешествие по Святым местам и Египет князя Николая Христофора Радзивила. СПб., 1787.
• Ресми-Эфенди. Рассказ Ресми-Эфендия, Оттоманского министра иностранных дел, о семилетней борьбе Турции с Россией (1769-1776) // Библиотека для чтения. Т. 124. Кн. 3.
• Санкт-петербургские ведомости. СПб., 1768 – № 40; 1771 – №№ 36, 40, 42, 43, 63, 64, 71, 72, 74, 78, 79, 84, 86, 87, 89, 90, 91, 94, 97, 99, 103, 104; 1772 – №№ 27, 28, 31, 32, 40, 43, 50, 60, 63, 67, 68, 71, 77, 78, 81, 82, 83, 84, 86, 87, 89, 90, 93, 95, 96, 102; 1773 – №№ 56, 64.

____________________________________

СОЛНЦЕПЕК

Эпизодическая трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
 
Арда – барменша. Ее муж был убит в этом же баре при неизвестных обстоятельствах. После его смерти она работает здесь.
Леста – бывший спортсмен, завсегдатай бара. Без определенного рода занятий. Импозантный мужчина, незаурядный и спивающийся,
Зина – подруга и соседка Арды. Крестная мать ее детей.
Беслан – старший сын Арды,
Гудиса – ее младший сын.
Раста – свекор Арды.
Магда – иностранная журналистка, отдыхающая. 

В ЭПИЗОДАХ

Эдуард – преуспевающий комсомольский работник, Адгур – освободившийся из заключения молодой человек.
Кроме них – неудавшийся ухажер иностранки Магды, милиционеры, охранники санаториев и пансионатов, посетители бара, жители курорта, участники демонстрации, случайные свидетели событий и происшествий.
Действие происходит в приморском курорте, застроенном и застраивающемся санаториями, пансионатами, дачами различных ведомств.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Эпизод первый

Арда одной ногой стоит на подоконнике, другой – на столе, придвинутом к окну. Вешает занавески. За стеклом серванта – увеличенная фотография улыбающегося мужчины. Входит Зина.
Зина: Добрый день, Арда!
Арда: Как хорошо, что ты пришла, а то у меня настроение такое...
Зина: Нашла у кого настроение занимать.
Арда (продолжая свою работу): Все равно с тобой легче. Ты умеешь не унывать.
Зина (переобуваясь): Давай помогу.
Арда: Ты лучше кофе свари, Я сейчас закончу.
Зина: выходит в кухню,
Зина (громко): А где кофе?
Арда: Открой хлебницу, Зиыа, там в банке стоит. Неси сюда. Кофемолка здесь, в серванте.
Появляется Зина. Достает из серванта кофемолку, засыпает в нее зерна.
Зина: А занавески у тебя красивые. Где брала?
Арда (вздохнув): Их еще Батал привозил из Прикарпатья. В командировку ездил. Это его единственная покупка для дома. Первая и последняя... Приехал он тогда, улыбается... как на этой вот фотографии. И говорит: «Ну, жена, ты своего мужа не узнаешь. Я такую покупку сделал. Только ребятам не говори – засмеют, обхохочут. А я глянула и, действительно, чуть не ахнула, А он мне: «Это мы в новой квартире повесим.. Уже полтора года, как его нет. А занавескам больше трех лет...
Зина (участливо): А что с квартирой? Так ничего и не прояснилось?
Арда (повесила занавески, спускается с подоконника): На днях распределили этот злополучный дом...
Зина: И что же?
Арда: Пролетела. Как картонка над Парижем. (Растрогавшись.) А я переживала: как это я без него в новую квартиру вселюсь (утирает набежавшие слезы). Боже, до чего я наивная! Столько всего перевидела, а ума не набралась. Друзья мужа хлопотали. И я решила, что этого достаточно.
Зина: Да и я была уверена, что в этот раз ты обязательно получишь.
Арда (иронично): Обеспечили вне очереди приезжих специалистов.
Зина (время от времени перестает крутить кофемолку. Возмущенно): Знаем этих специалистов. Десантники, И действуют, как группа захвата. Очнуться не успеешь, а они уже в квартирах, в машинах, в кабинетах!
Арда (улыбается сквозь слезы): Ну, ты такое скажешь! Язык у тебя, Зина!
Зина: А что, неправда?! Только в нашем пансионате «Аргонавт» их человек двадцать пристроилось. И как они друг дружку тащат. И тут же прикидываются местными, перенимают местные привычки, стараются держаться независимо. Им кажется, что они нас обманывают. Да мы просто немеем перед их нахальством. Потому и молчим. 
Арда (вытирая подоконник): Ты не распаляйся. Я не очень переживаю, что не получила квартиру. Мы здесь жили с Баталом и оставить этот барак мне нелегко. Хотя ребята подросли и нам, конечно, тесновато.
Зина: А где сейчас мои крестники?
Арда: Табак сажают.
Зина: Это еще что такое?
Арда: Сами захотели. Взяли здесь недалеко участок у колхоза, распахали, сейчас рассаду пикируют.
Зина: Что с ними? Солнце ведь такое!
Арда: Да, действительно сильно печет, хотя настоящая жара еще впереди. В тени пока еще прохладно.
Зина: И все же, кто их надоумил?
Арда: Ей-богу, сами. Заработать решили на мотоцикл с коляской. Беслан ведь как вернулся из армии, так нигде и не пристроится. Нет, говорит, приличной работы на курорте. Прошлым летом пытался поступить в сельхоз. Ты знаешь, чем закончилось.
Зина: Тебе нужно было не в Акву, а в Краснодар его отправить. Там и рассовой дискриминации нет, и взятки божеские.
Арда: Ничего. Для меня главное, чтоб дети перед глазами были и дурным не занимались.
Зина (вздохнув): Это верно, а я, Арда, уже последние надежды теряю. На прошлой неделе была в лагере, у моего Сережи, навьючилась, как всегда, а дружки его дают мне целый блок сигарет «Космос» и объясняют, как передать, чтоб все пачки до одной попали сыну. Смотрю, а они распечатанные, и все дурью заряжены.
Арда: И ты их повезла сыну?
Зина: А что мне оставалось! Повезу обычные пачки, он ведь сразу поймет, что я их заменила. Накричит. А потом, все равно ведь через кого-нибудь достанут. Ведь эту дрянь не он один ждет в зоне.
Арда: Да, да... Понимаю... А ведь голова у него какая сообразительная. Ему на профессора выучиться – раз плюнуть.
Зина: Потому его и не проведешь. Все наперед знает.
Разве мне с ним управиться.
Арда: Конечно, тем более, когда он в зоне. Там его талант совсем в ином направлении развивается.
Зина (перестает крутить кофемолку): Все, кажется. (Открывает кофемолку.) Где кофеварка?
Арда: Пошли на кухню.
Уходят на кухню, Арда ставит электрокофеварку.
Зина: Как твоя работа?
Арда: Да как сказать... паршиво, в общем. Но другой жизни у меня нет. Любимая работа стала каторгой. Но и без нее не могу. Все мне кажется, что душа его там осталась бесприютная, и никуда уходить не хочет.
Зина: Да, Батал был прекрасный бармен. Настоящий мастер. Все его знали. Сейчас такой популярностью пользуется только Алябрик. А у тебя сохранилась его фотография с Хрущевым?
Арда: Нет ее у меня.
Зина: Как это?
Арда: Зла не хватает. Приехал из Аквы этот краевед. Да знаешь ты его, этот зануда из нашего музея... длинный и горбатый, как вопросительный знак.
Зина: И ты отдала ему эту фотографию?!
Арда: Не отвязался. Вымолил, божился, что перефотографирует и тут же привезет.
Зина: Он и у моего деверя взял одну редкую книгу и не возвращает.
Арда: Погоди, выберусь в Акву, покажу ему.
Зина: А фотография ведь историческая.
Арда: Хрущев тогда новоселье здесь свое справлял. Дачу открывали. Батал обслуживал банкет. Только из Парижа приехал с конкурса барменов. Первый приз взял. Никита любовался, как у Батала все красиво, изящно получается. Я была тогда совсем юная. Бегала к нему в бар с девчонками, посмотреть как он за стойкой чудеса выделывает. (Арда разливает кофе в чашечки.) Рассядемся за стойкой, как курочки на насесте. Батал такие коктейли делал, такие в бокалах краски переливались – душа обмирала! Он красиво бросал их на стойку и они останавливались перед каждой из нас. Батал понимал, что меня приводило к нему. И мой бокал был всегда последним. Я это воспринимала, как признание, что я ему своя. Да что же я! Не могу, Зина, не могу говорить о нем... Он все у меня отнял, все унес с собой. У меня ничего не осталось!
Зина: Я помню это время, и как тебе доставалось дома за эти побеги на курорт. Родители так старались уберечь нас от этих баров. Ну, а ты потом сама стала хорошей мастерицей. Ты была первая женщина-бармен.
Арда: Полюбилась мне эта работа. Другой жизни я не желала. Но Батал меня не взял к себе, устроил в другой, только что открывшийся бар.
Зина (пьет кофе): И к тебе бегали молодые ребята. На тебя было приятно посмотреть.
Арда: Да, мне это нравилось. Я любила свой бар. Но после гибели Батала оставила его. Решила почему-то, что бар Батала нельзя отдавать в чужие руки,
Зина: Ну и работай себе спокойно. Кто тебе мешает!
Арда: Легко сказать. Я ведь даже спиной чувствую, что там душа Батала. Вижу его глаза, в них такая грусть, что в дрожь меня бросает. А я улыбаюсь посетителям и подаю им коктейли. Они пришли отдохнуть. Им какое дело до моей печали. Вот подходит клиент. Я смотрю на него и гадаю, обсуживал его Батал или нет. И сразу узнаю. Мне кажется, безошибочно. (Достает сигарету, закуривает.)
Зина: Ты постоянно куришь?
Арда: Нет. Но чаще, чем прежде. Дети знают, хотя при них я не курю... Ночью, после работы, в голове шум такой. Сразу не уснуть. Покурю сигаретку, погрущу...
Зина: Ну, так мы и раньше с тобой покуривали. (Тоже берет сигарету.)
Арда: Но раньше для меня это было озорство. Теперь горечь. Как институт у Лики?
Зина (запаливая сигарету и тут же отмахиваясь от дыма), паршиво. Отец ее и так с нами не живет, а как Сережу посадили, она вовсе стала отбиваться от рук.
Арда: В мой бар она не появляется. Но в других, слышу, бывает нередко.
Зина: И до меня это доходит. А что я могу? Отец дает ей деньги. Машину свою обещал ей дать. Сам новую покупает.
Арда: Он все у этой ставропольской бандерши живет?
Зина: Мало сказать «живет». На рынок ездит, сам ей шмотки покупает.
Арда: Не могу понять, что они нашим мужикам показывают. Ведь жил с тобой, считал это не мужским делом, как и все наши ребята. А сейчас живет примаком и не стыдится.
Зина: Отец его ко мне приезжал. Сокрушается: «Опозорил меня сын, хоть уходи из села. Мужчине жить в доме жены не к лицу. Но кому говорить? Он ничего не видит, ничего не слышит.
Арда: Действительно, его словно подменили. Сглазили будто.
Зина: А мне гадалка так и сказала: околдовали твоего. 
Арда (тычет сигарету в пепельницу): Гаси. Мальчики идут. (Убирает пепельницу, открывает окна настежь.) Пошли в комнату.
Зина (входя в комнату): Пока мальчики не пришли, хочу попросить...
Арда: Очем?
Зина: Деньги мне нужны. Сережа через товарища письмо прислал. Срочно требует 500 рублей. Иначе, говорит, дела мои плохи.
Арда: Здесь у меня таких денег нет. Но завтра будут. Приходи в бар.
Зина: Ну, слава богу. А то я и не знала, как мне быть.
Арда: Лишь бы в карты не заигрался. Иначе все бармены курорта и вскладчину его не выкупят.
Зина: Господи, избавь меня хоть от этого!
Появляются Беслан и Гудиса. Беслан с магнитофоном. Играет оркестр Поля Мориа.
Беслан. Привет, тетя Зина!
Гудиса стесняясь, подходит к Зине и целует ее в щеку.
Беслан ставит магнитофон на сервант.
Зина: А ты чего не целуешь маму свою духовную?
Беслан: Вот умоюсь, тогда держись.
Зина (нарочито небрежно): Валяй!
Беслан выходит во двор. Умывается под краном. Зина выглядывает из окна. Гудиса обнял ее одной рукой.
Арда с полотенцем стоит в стороне от Беслана.
Зина: Ну, и как дела у наших табаководов?
Беслан: Отлично. Рассаду высадили. Теперь отдыхаем. Затем первая подкормка удобрениями. Ограждение кое-где укрепили. Такая будет плантация, тетя Зина – закачаешься.
Зина (ехидничает вроде): И кто вам землю доверил?
Беслан: Председатель, мировой дядька. Сидели бы везде такие, жить было б легче. Я готов у него работать, и никакого института мне не надо.
Зина: А далеко это? Как-нибудь приду посмотреть.
Беслан: Пока смотреть нечего, но через месяц уже можно будет похвастать.
Зина (Гудисе) Правду он говорит?
Гудиса улыбается, опустив голову, кивает и сильней прижимается к Зине.
Зина (опять Гудисе): А ты чего слова не скажешь?
Беслан (берет у матери полотенце, вытирается): А он у нас как Герасим, добрый и молчаливый.
Зина: Какой Герасим?
Беслан: Ты что, в школе не училась?
Зина: Училась.
Беслан: И чему вас учили?
Зина: Я училась в бериевской школе. Грузинские стихи заставляли зубрить. А за каждое абхазское слово – линейкой били.
Беслан: Ну, и что ты помнишь?
Зина: «Бакаки цкалши кикинебс!»
Беслан: Это я и без школы знаю (отдает полотенце матери.) Ну, тетя Зина, держись! Давай, наклоняйся.
Зина, свесившись с подоконника, подставляет крестнику щеку, Беслан целует ее. Одновременно хватает за пояс, снимает вопящую Зину с окна и ставит на землю во дворе.
Зина (дает Беслану подзатыльник): У тебя и повадки стали как у тракториста.
Арда: Беслан, ну разве можно так?
Беслан: Все, тетя Зина – мир и взаимопонимание.
Зина (примиренчески): Ну, смотри!
Арда уходит в дом. Теперь уже она выглядывает из окна вместе с Гудисой, Зина садится на лавочку под окном.
Беслан: Что от Сергея слышно?
Зина: Ничего особенного. Скоро полсрока будет, как сидит, на вольное поселение хочет.
Беслан: Там он может начудить и новый срок заработать, пусть лучше досидит в зоне,
Зина: Откуда мне, Беслан, знать что хуже, что лучше. Что я в этом понимаю? Вот ты мне объясни.
Беслан (поднимая Зину со скамьи): А ты, составь нам компанию с Гудисой. Мы проголодались. Там и потолкуем...
Уводит Зину в дом.
 
Эпизод второй

Бар. Светомузыка, Несколько посетителей смотрят видеозаписи зарубежной эстрады. Время от времени за стойкой появляется Арда. Она одета неброско, но со вкусом. Улыбка то и дело преображает ее печальное лицо, когда она обслуживает клиентов. Две молодые пары сидят в полутемном углу. В бар заходит завсегдатай Леста, закуривает сигарету и кладет ее в пепельницу, стоящую на звуковой колонне. Здесь же зажигает свечу. Все это в память о друге, бывшем хозяине бара. Один из молодых людей встает и выходит навстречу Лесте. Это комсомольский вожак Эдуард. Он подводит Лесту (интересной наружности, но несколько небрежно одетого мужчину) к своим товарищам и знакомит их.
Эдуард (громко, нарочито торжественно): Прошу любить и жаловать. Жемчужина черноморского побережья Абхазии, гордость древнего княжеского рода, владетелей этих прекрасных мест – Леста Цанба, по кличке – Гигант. Мой дядя. В прошлом бомбардир футбольных команд Ростова, Сталине, Луганска. В настоящее время – тренер местной сборной по застольному поло.
Леста стоит с опущенной головой и ждет, когда закончится тирада. В баре танцуют под негромкую музыку. 
Одна из спутниц (иронично): Надеюсь, мы не нанесли большого ущерба Вашему родовому имению. (Компания сдержанно смеется).
Леста (пропитым и одновременно громким голосом): Что вы! Что вы! Святыни наши давно осквернены и вам трудиться не придется. (Громко барменше Арде). Арда, милая, если ты принесешь сюда грамм сто пятьдесят, мое напутствие племяннику может стать ласковым... И чем быстрей ты это сделаешь, тем меньше я успею наговорить грубостей.
Арда: Леста, кофе будешь?
Леста: Кофе потом. (К Эдуарду.) Так вот, дорогой племянник. (Предупреждающе). Я тебя вижу в этом баре в последний раз. Потому не удивляйся прощальной интонации моего наставления.
Эдуард (стараясь отшутиться): Ты отпевать меня собрался?
Леста: Не перебивай. Ты лидер. Комсомольский вожак.
В это время подходит Арда Ставит на стол перед Лестой три рюмки коньяка и большой бокал с соком. Леста задерживает Арду, целует ее в лоб.
Леста (уходящей барменше): Спасибо, Арда. Очень вовремя.
Эдуард: Может сядешь?
Леста (в состоянии публичного откровения): И сам не сяду и тебе не советую. Короче, я несколько раз встречал тебя в этом баре. Понимаю, что тебе и твоим товарищам может здесь нравиться. Будьте здоровы. За наше знакомство! (Пьет, запивает соком.) Так вот, вожак, занимайся своим делом. Это мой тебе совет. Блатовать не надо. Не примазывайся, с тебя могут спросить, как с блатного. Это больно бывает. Завтра же заново прочитай устав. Если не можешь жить по нему – уходи. Или живи по тем принципам, которые проповедуешь с трибуны. (Пьет вторую рюмку. Запивает соком.) Я слышал твои крикливые выступления. Готов был сквозь землю провалиться. А со мной перед телевизором весь цвет Гудауты сидел: Гамаляй, Химич, Механик, Сизый, Джгамс тогда со срока вернулся.
Вторая спутница: Какие интересные имена!
Леста (показывает ей пальцем, чтоб молчала, и продолжает): Вот покажи свои руки.
Эдуард (нехотя показывает руки): Кроме ложки, что они держали? Ни лопаты, ни пистолета! Зато хотят держать вожжи. Не получится... (Стараясь поправить свое положение.) Лопаты, допустим, и ты не держал...
Леста: Зато у меня на ногах мозоли. И на свет я еще не родился, когда мой отец был брошен в известковую яму... А семечки лузгать ты где научился? В роду у нас таких не было? Говорят, в кабинете лузгаешь и даже на улице. Хочешь я тебе с Кубани целый вагон пригоню? (Закуривает.)
Подходит Арда.
Арда: Леста, вам что-нибудь надо?
Леста: Нет, Арда. За этих молодых людей я плачу. Это мои гости.
Арда (улыбаясь): Хорошо, Леста. Как скажешь... (Уходит.)
Леста (снова к Эдуарду): И вот еще. Не привыкай сидеть на шее. Если приходишь в бар, будь добр, плати. За себя и за гостей. Нет денег – одолжи, попроси. Не делай вида, будто за тебя все наперед уплачено. Я, к примеру, не плачу. Но я у своих друзей. Я не пришел к ним из другой среды. Я вместе с ними не только коньяк пью, но и горюю вместе с ними.
Эдуард (преодолевая стыд): Леста, ты с меня три шкуры спустил.
Леста: Ходи под шкурой, кто тебе виноват. И не кипятись, потерпи. Если не я, кто тебе еще такое скажет. И последнее. Ты знаешь, как в лагерях называют людей, которые как-будто и зеки, ходят в таких же ватниках, но пользуются вольным хождением за счет доносов? Их называют – суки. Так вот, смотри – не ссучься. (Пьет третью рюмку. Запивает соком.) Если задержишься до позд на, пойдем вместе к бабушке.
Эдуард (почти обиженно): Мне домой надо.
Леста: В таком случае – привет домашним. (К компании.) Прошу прощения. Желаю приятно провести вечер.
Леста направляется к стойке бара. Затем переходит в подсобную комнату. Отсюда зал бара виден в дверной проем. Заметив Лесту, Арда гасит сигарету.
Леста: Чего ты сигарету бросила?
Арда: Не могу. Только так, наедине с собой... Слушай, что ты парня при девушках позорил?
Леста: Если б не девушки, вообще отлупил бы, это его ждет, судя по всему. И себе настроение испортил... Откуда они берут эту козлинную натуру: забираться повыше, когда им ни сказать нечего, ни показать.
Арда: Посиди здесь, успокойся. Не ходи пока в зал. Включи телевизор, отвлекись.
Леста: Согласен. Только налей мне коньяку.
Арда (ставит перед Лестой бутылку коньяка): До конца пить не обязательно.
Леста: Разумеется.
Арда уходит, Леста открывает бутылку, наливает себе полстакана, пьед. Берет из вазы горсть конфет, разворачивает, закусывает. Располагается поудобней, ноги кладет на соседний стул. Отсюда порой видно Арду со спины. Она вежливо обслуживает посетителей. То и дело слышим: «Пожалуйста, возьмите. Будьте любезны...

Эпизод третий

Снова зал бара. Идет бойкое обслуживание клиентов. Подаются мороженое, коктейли, кофе. Светомузыка. Танцует Клиентка. Одинокое соло. Видно, подвыпившая. Танец ее несколько вульгарен. И все-таки пластичен, красив. Часть посетителей оценивающе смотрят на одинокую танцовщицу.
Арда останавливается и, облокотившись на стойку, тоже смотрит на танец. Видно, и ей он понравился. В это время выходит к стойке пьяный клиент с бокалом коктейля и протягивает бокал прямо к лицу барменше.
Арда (доброжелательно): Слушаю вас.
Клиент (почти кричит): Там муха!
Арда (миролюбиво): Давайте, я вам заменю.
Клиент (резко убирает руку с бокалом. Затем снова сует его в лицо Арды): Выпей!
Арда (теряя самообладание): Вы не оговорились?
Клиент: Нет! (Выплескивает коктейль в лицо Арде.)
В зале вскакивают несколько ребят. Гаснет свет. Лишь один красный фонарь тускло освещает место перед стойкой. Слышно, как бьют клиента. Распахивается стеклянная дверь на веранду. Звон разбитого стекла. Истошный рев падающего за веранду мужчины. Свет в баре снова включается. Продолжает играть музыка. Арда по-прежнему готовит коктейли. Клиента нет ни за стойкой, где он только что стоял, ни за столом, где сидел до этого. На лицах некоторых отдыхающих недоумение. Из-за стола, где сидел исчезнувший клиент, встает интересная женщина, направляется к стойке. Она взволнованна. К этому времени к стойке подходит и Леста.
Клиентка (не обращая внимания на Лесту, который почти загораживает ей путь. Она говорит с английским акцентом, хотя и неплохо): Где этот молодой мужчина?
Арда не отвечает. Она еще не может отойти от случившегося, занимается коктейлями.
Леста: Плавает в бассейне.
Клиентка: Почему вы так шутите?
Леста: Я не шучу. Он действительно плавает в бассейне.
Клиентка: Я видела. Он совершил плохой поступок.
Что вы с ним сделали? Это мой гид!
Леста: Мы вам хорошего гида найдем. Это был плохой гид.
Клиентка: Почему вы так думаете?
Леста: Он сам плохо знает эти места. Он парашютист.
Клиентка:Нет, он портной, модельер.
Леста: Это папа его портной, и шьет парашюты.
Клиентка: Разве парашюты шьют дома?
Леста: А вы не знали?
Клиентка: Вы шутите... Почему вы думаете, что он парашютист?
Леста (примирительно): У нас так называют, кто недавно приехал и плохо себя ведет.
Клиентка: Десантник, да?
Леста: Совершенно верно.
Клиентка (оживляясь): И в моем городе так называют тех, кто приезжает на заработки.
Леста: Но они потом не говорят, что это их родина?
Клиентка: Нет, они ведь знают, откуда приехали!
Леста: Какая память. А здесь все склерозом заболевают.
Клиентка: Склероз – это плохо.
Леста: Еще бы.
Клиентка: А с ним ничего не случилось?
Леста: Не беспокойтесь. Мы даже можем его увидеть, (Барменше), Арда, я на веранде. (Клиентке.) Разрешите пригласить вас на веранду.
Клиентка: Это даже интересно.
Выходят на открытую площадку. Отсюда видны прекрасные окрестности вечернего приморского курорта.
Клиентка: Какая красивая луна поднимается! Какой замечательный пейзаж!
Леста (подходит к перилам и смотрит вниз): Его уже нет.
Клиентка: Вы про кого?
Леста: Про вашего гида. Вы уже забыли о нем?
Клиентка: С ним ничего не случилось?
Леста: Видите, тремя этажами ниже находится бассейн? (Показывая ей бассейн, Леста как бы полуобнимает ее. Она его не отстраняет. Хотя и готова возмутиться. Леста это чувствует, убирает руку и теперь указывает этой рукой вниз). Кто плохо ведет себя в баре – попадает в этот бассейн. После ванны его встречают санитары и спускают до первого этажа.
Клиентка: Опять выбрасывают?
Леста: Только в крайних случаях. Обычно везут на лифте.
Появляется Арда.
Арда (радушно): Добрый вечер! (Переставляет на стол с подноса мороженое, коктейли, кофе.)
Клиентка: Здравствуйте. (К Лесте.) Я плохо говорю по-русски и не всегда понимаю, когда вы шутите, когда говорите серьезно.
Арда: Этого и мы не всегда понимаем.
Леста: Ваш гид говорил по-русски намного хуже вас. Как вы его понимали.
Клиентка: Я понимала, что он говорит на диалекте. (К Арде). Он нехорошо поступил, конечно.
Арда: Не обращайте внимания, в нашем баре не такое бывает.
Леста делает приглашающий жест к столу.
Клиентка: О, это для нас?
Леста: А как же!
Клиентка: Спасибо. (Садится к Арде.) А вы не будете с нами?
Арда: Посижу немного.
Клиентка: Меня зовут Магда. А вас?
Арда: Арда.
Леста: Лестамбер!
Магда: Какое интересное имя, это типично абхазское, я понимаю.
Леста: Для того времени, когда мне его давали, такие имена были типичными для всей страны.
Магда: Оно что-нибудь означает?
Леста: Лестамбер – это сокращенное: Ленин-СталинБерия, получилось – Лестамбер.
Магда: Какой ужас! Я никак не могла догадаться.
Леста: Здесь особая фантазия нужна. Моя мама родила меня после того, как отца репрессировали. Наверно, надеялись, что с таким именем не расстреляют хотя бы. Но вот когда убрали Берию – мое имя пришлось сократить. Вместо Лестамбер – стало Леста.
Магда (смеется): Но сейчас разоблачили Сталина. Почему вы не сократили свое имя?
Леста: Кажется, остаюсь с китайским именем Ле. Кстати, если сократить и мою фамилию Цанба и сделать – Цан, то меня можно называть Ле Цан и хоть сегодня отправлять в Пекин. (Все смеются.)
Магда: Кое-кто уже и Ленина критикует. Как вы на это смотрите?
Леста: Не надо! Не оставляйте меня без имени! (К Арде.) А выпить нам не дашь?
Арда: В коктейле много коньяка.
Леста: Умница, Арда. (Поднимает бокал.) Давайте выпьем за наше знакомство.
Магда: С удовольствием.
Леста: Хочется, чтоб вы увезли отсюда хорошие впечатления, хотя это нелегко.
Магда: Почему же? Напротив. У меня очень интересные впечатления. Вы не будете обижаться, если я наш разговор о вашем имени включу в свой будущий очерк?
Леста: Нисколько. Даже буду благодарен за популяризацию.
Магда (иронично): А вас не могут за это посадить?
Леста: До Горбачева – возможно. А теперь, к сожалению, нет.
Магда (что-то записывая в блокнот): Почему вы сказали «к сожалению»?
Леста: Я был бы первым на нашем курорте, которого судили бы за политику.
Магда: А обычно за что?
Арда: У моего дяди – четверо сыновей. Все сидят, родители состарились, плохо со здоровьем, И лекарство подать некому.
Магда: Все же какие преступления наиболее характерные?
Леста: Изнасилования, нередко – групповые.
Магда: А почему?
Леста: С одной стороны – курортная индустрия. С другой – целомудрие народного уклада, с третьей – единственная потребность, темперамент неопытных, не умеющих флиртовать молодых людей прорывается насильственным овладением желаемого. Причем, среди насильников, часто оказываются наиболее застенчивые ребята, Ну, представьте себе юношей. Вы в поте лица мотыжите кукурузное поле, а рядом на пляже загорают прелестные сверстницы, тебе двадцать лет. Кровь и без того кипит, а ты еще стоишь на солнцепеке.
Магда: Вы так здорово объясняете. Я все поняла... А солнце у вас действительно горячее, и люди темпераментные.
Леста: В прибрежных селах уже некому работать. Почти в каждой семье, кто-нибудь сидит в тюрьме. Если не сидит сегодня – завтра сядет. Или в драке убьют. Посадят за анашу, за морфий, за грабеж, за изнасилование, а сколько среди них талантливых ребят. Сколько среди них поэтов, художников, спортсменов!
Магда: Вы сказали об алкоголизме. Разве у вас существует такая проблема?
Леста (показывая на себя): Живой экспонат. Хоть сейчас можно сдавать в Музей этнографии народов СССР. Текст таблички – «Тип деградированного горца второй половины XX столетия. Бальзамировать не надо – столько коньяка выпил за свою жизнь».
Магда: Вы очень складно говорите. Почему бы вам не писать книги?
Леста (иронично): Будет страдать моя основная работа.
Магда: Какая?
Леста (торжественно поднимая бокал и показывая на него глазами): Вот эта. Как сказал сегодня мой молодой родственник – «застольное поло». А что касается писателей, вы поезжайте в мой город Гудауту и послушайте наших ребят. Что там Габрово!
Магда: А Искандер тоже гудаутский?
Леста: Конечно, гудаутский. Потому мы и не пишем книг. Он за всех наших ребят пишет. Одного Искандера на наше время вполне достаточно. А если нужно будет мы еще одного можем выпустить. Но пока Фазиль сам справляется и слава Богу!
Арда (поднимаясь): Если что-нибудь захотите – скажете.
Леста: Хорошо, Арда.
Магда: Спасибо вам большое.
Магда и Леста некоторое время молчат, смотрят на огни вечернего курорта. Кроме музыки из бара, из разных ресторанов и кафе слышны различные песни. Особенно сильно «О, море в Гаграх! О, пальмы в Гаграх!...» С катера доносится: «Там сидела Мурка в кожаной тужурке, на боку у ней висел наган...»
Магда: Вам нравятся эти песни?
С катера доносится объявление: «На теплоходе "Келешбей Чачба" проводится морская прогулка. Желающие, поторопитесь на посадку».
Леста: Они у меня в печонках сидят. Особенно «Пальмы в Гаграх». Сколько можно кормить этой дохлятиной! Но, знаете, местные ребята на них уже не реагируют. Кажется, они отупели от ухажерства. А курортницам эти песни нравятся. Они ощущают в них особый колорит и при этих песнях легко воспламеняются. Начинают неровно дышать, волнуются, а затем и вовсе теряют голову...
Магда: Может это просто повод?
Леста: Может быть... О, на катере есть чешское пиво.
Магда: А как вы узнали?
Леста: Вон видите. (Пользуясь случаем слегка обнимает Магду одной рукой, словно это помогает ей разглядеть то, что он показывает.) С катера мигает прожектор. Это он приглашает своих ребят на свежее пиво. Ну как, решаетесь?
Магда: А почему бы нет!
Леста: Прекрасно, Сейчас и мы им помигаем, чтоб они без нас не уезжали. (Поднимается на вышку и дает мигающие световые сигналы установленным здесь прожектором.) Теперь пошли!
Магда: Пошли.
Уходят.
 
Эпизод четвертый

Хвостовая часть катера, накрытая навесом. В окружностях больших спасательных кругов сидят Магда и Леста. В руках у Магды – бутылка пива. Леста играет на гитаре и поет романс:
         Твои руки отвыкли ласкать. 
         Твои губы смиренными стали. 
         Табуны наших чувств ускакали. 
         Твои руки отвыкли ласкать.
         Прежде я и не думал о том, 
         Что возможно такое когда-то, 
         Что трепещет услады лампада, 
         Чтоб вовеки угаснуть потом.
         Твои руки отвыкли ласкать.
         По привычке ты тянешь ладони, 
         Но любви оголтелые кони 
         Далеко ускакали, видать.
         Твои руки отвыкли ласкать...
Леста отстраняет гитару.
Магда: Это чей романс?
Леста: Собственного производства.
Магда: А вы поэт!
Леста: Еще бы! Когда рядом такая женщина!
Катер качает. Леста обнимает Магду.
Леста (притворно): Смотрите, не упадите! Это так опасно! (Целует ее в шею.)
Катер качает, хотя море спокойное.
Магда: О, это безумие! Что вы со мной делаете?
Леста: Не знаю, как это по-английски... По-русски грубовато звучит.
Магда: Какой вы нахал!
Удовлетворившись, Леста растягивается на кругах канатов.
Леста (потягиваясь): Оф, гуща!
Магда (сквозь блаженное забытье, бесстрастно): Что ты сказал?
Леста: Я сказал: оф, гуща!
Магда: Это тоже грубовато звучит по-русски?
Леста: О, нет, дорогая, это звучит прекрасно и означает: очень хорошо!
Магда: Это действительно хорошо. (Переворачивается к Лесте и жадно целует его в губы.)
Леста: От твоего интервью можно концы отдать.
Магда: Так отдавай! (Целует его в шею.)
Леста (Смеется, ему щекотно. Катер сильно качает. Он вырывается из объятий Магды, подходит к слуховой трубе и кричит в трубу): Эй вы, ублюдки! Прекратите качать! Нам уже это не нужно!
Магда (почти возмущенно): Как! Они нарочно это делали?! Жулики!
Голос в динамике: Это вы раскачали катер... Совесть надо иметь. Любовью следует заниматься в центре судна, а не на хвосте! Леста, как тебе не аяяй!
Леста: Идиот! На берегу ведь все слышно!
Магда (иронично): У тебя что, жена стоит на берегу? 
Леста (почесывая затылок): Нет, родственники есть. 
Магда (в этой же интонации): Родственники, наверно, и без того знают, как ты проводишь время!
Леста (все еще сердясь на шутку катеристов): Но не надо все-таки наглеть.
Магда (ласкает, успокаивает, обвараживает Лесту): Не нервничай, Гигант!
Леста: Откуда ты знаешь мою кличку?
Магда: Иностранная разведка (продолжает обнимать и целовать Лесту).
Леста: Пойдем на нижнюю палубу, раз в тебе еще столько сил.
Магда (бесстрастно): Пойдем.
Они спускаются в полную темноту. Мужские голоса, Звуки откупориваемых бутылок. Кто-то говорит «Добрый вечер!» Пьют пиво. Вздохи любви.
Магда (полушепотом, капризно): Леста, я так не люблю... мне так не нравится... (Томное оханье). Мне так неудобно... Ну, подожди же... Ой, да это ведь не ты...
Мужской голос: А что я тебе не нравлюсь...
Магда: Я ничего не пойму. (Дышит тяжело и часто, затем дыханье ее прерывается.) Оф, гуща!
Какой-то мужчина смеется.
Мужской голос: Это кто тебя научил, не Леста?
Звуки откупориваемых бутылок, бульканье выпиваемого пива. Дует теплый ночной ветер. Доносятся песни из баров и ресторанов: «О-па, о-па, та бузуки» (греческая); «Дырга-гущейт, дыргагущейт» (абхазская), «Фаэтонщик» (грузинская); «Цэпумес Севана» (армянская), «Яблоки на снегу» (русская); какая-то итальянская песня, кажется, Челентано...
Магда: Подожди. Дай отдохнуть. Я не могу больше. Не надо. (Охает.) Не могу больше! Хватит! (Обессиленно.) Кто это? (бьет кого-то по телу.) Осел, отпусти. Мама!
Леста (непонятно кому): Хорош, не наглей!
Магда: Не поворачивай меня... Леста, ну скажи ему что-нибудь. Ой, как хорошо! (Снова дышит тяжело и все чаще, чаще, протяжно стонет.)
Тишина. Слышно, как волна несильно бьет б бок катера.
 
Эпизод пятый

Рассветает. По причалу идут двое. Это Магда и Леста. Он поддерживает ее.
Магда: Ноги меня не слушаются.
Леста: Это плохо.
Магда (капризно бьет его кулаком по плечу): Конечно, тебе смешно...
Леста (усаживая Магду на скамью на набережной): А тебе разве грустно?
Магда: Нет... мне жить хочется... но сил нет (ей плохо). 
Леста шлепает Магду по лицу, берет рядом из фонтанчика воду, льет на Магду, расстегивает ей рубашку на груди. Напуган. Снова шлепает ее по лицу.
Леста: Магда! Магда! Только не умирай! (Смотрит ей в глаза.)
Магда медленно поднимает руку и проводит пальцами по лицу перепуганного Лесты.
Магда (еле слышно): Нехороший ты... Поцелуй меня. (Леста целует Магду.) Что же так слабо? Испугался? (Хлопает глазами, отстраняет его.) Дай сообразить... Ага, все понятно: Абхазия, Советуньен. Катер. Пикник... Я устала. Ты ведешь меня в пансионат.
Леста (рад, что Магда пришла в себя): Только не умирай...
Магда: Не надейся.
Леста (более оживленно): Если ты умрешь, здесь полкурорта пересажают.
Магда: Ни в коем случае. Оставлю завещание: в моей смерти прошу никого не винить. Я умерла такой смертью, какой мечтала...
 
ГЛАВА ВТОРАЯ

Эпизод шестой

Двор крестьянской усадьбы, В стороне от дома под сенью большого дерева, Беслан и Гудиса стоят на коленях. На заборе висит шкура забитого козла. Старик Раста держит в руке отваренные печень и сердце жертвенного животного, нанизанные на ореховую трость. На стволе дерева горит свеча. Две другие свечи – каждая в человеческий рост – горят перед коленопреклоненными внуками. Ветерок разносит дух благовония, исходящего от раскаленных углей на черепке, что стоит между Растой и мальчиками. Старик произносит молитву, время от времени поливая мясо вином.
Раста: Боже всесильный, обнимаю твои златые стопы. Прости нам наши неразумные прегрешенья и дай нам мудрости твоей самую малость. Спаси поколения наши от грядущей скверны и распутства. Убереги их души от бесовских искушений. Не дай пропасть семени нашему...
Раздается грохот реактивного двигателя, Раста воздев лицо к небу, продолжает молитву. Но его не слышно сквозь нарастающий грохот. Все кругом содрагается. Трепещут листья и осыпаются. Внуки по-прежнему стоят на коленях и не поднимают голов. Самолет, видно, уже набрал высоту. Шум убывает. Снова голос молящегося Расты, но слов еще не разобрать. Отчетливо слышен лишь конец молитвы.
Раста: Не дай пропасть нашему Апсуара! Аминь! (К внукам). Скажите «Аминь»!
Беслан и Гудиса (вразнобой): Аминь!
Раста: Можете встать.
Беслан и Гудиса встают, Раста срезает несколько ломтиков мяса и дает их съесть внукам.
Раста: Отнесите угли в очаг, и шкуру на кухню.
Беслан снимает с забора шкуру козла. Уходит. За ним идет и Гудиса с чадящими углями. Раста трижды крестится, пьет вино и тоже направляется в дом.

Эпизод седьмой

Склон холма рядом с усадьбой старика Расты. Гудиса раскачивается на качелях. Это огромный деревянный крюк с длинным цевьем, зацепленный за мощную ветвь дерева и с прибитой к концу поперечной перекладиной.
Гудиса (Беслану): А здорово ты придумал! Я сроду на таких не катался.
Беслан: Катайся, пока катается.
Гудиса: Ты где-нибудь видел такие или сам придумал.
Беслан: Видел. Хотя и придумать не сложно. Кто хочет кататься, найдет, как это сделать.
Гудиса: Но ведь сам ты не катаешься. Не хочешь?
Беслан: Зато я хотел сделать тебе приятное и вижу, что это получилось.
Гудиса: Это тоже помогает сообразительности?
Беслан: Еще бы! Когда очень хочешь сделать кому-нибудь приятное, любое дело получается лучше, чем если для себя.
Гудиса: Мне тоже хочется так.
Беслан (стругая топориком палочку): Это неплохо.
Появляется Раста. Беслан поднимается с земли, стряхивает с брюк стружку.
Раста (втыкает посох в землю): Это ты соорудил?
Беслан: Да.
Раста: Хорошо. Пускай там и остается. Чтоб люди видели, что внуки ко мне заезжают. Не правда?
Гудиса: Правда, дедушка. И у меня будет повод снова сюда приехать.
Раста: Конечно, если тебя чем-нибудь не заманить, ты не догадаешься приехать к дедушке.
Гудиса: Нет, дедушка, я пошутил. Мне очень у тебя нравится и без качелей... А ты знаешь, у нас с Бесланом своя плантация?
Раста (к Беслану): Это о какой плантации он говорит?
Беслан (нехотя): Табак выращиваем. У колхоза землю взяли, недалеко от дома. Скоро низать начнем.
Раста: А чего молчал?
Беслан: Да, так...
Гудиса (останавливая качели): А ты ведь, дедушка, сказал бы: «Что вы у колхоза землю просите, вот ее сколько здесь. Пашите, выращивайте!..»
Раста (оживленно): А ты все наперед знаешь!.. И что, не прав был бы?!
Гудиса: Прав, конечно... потому мы и помалкивали.
Раста: И все-таки плохо вы думаете о своем деде. Я ж понимаю, что вы должны быть рядом с мамой. Всякий раз сюда не приедешь. А тут, вернулся из школы, есть часок-другой свободный – поработал на своем поле. Не так ли?
Гудиса: Точно!
Раста: А вы боялись, что я вас не пойму. Понимать там нечего.
Беслан: Дедушка, а вот на этом холме, где мы сидим, всегда было пусто? Никто здесь не жил?
Раста: Как не жили! Здесь жил брат моего деда, как обзавелся семьей и отделился. Затем решил не стеснять брата и переселился вон в ту низину. Где тополя стоят над рекой.
Беслан: Но ведь и там пусто. Никто не живет.
Раста: Разве только там. Все это левобережье заполняли наши однофамильцы, сородичи наши.
Гудиса: А куда они подевались, в город уехали?
Раста: В город уехало не много. Здесь недалеко сталинская дача была. Во время репрессий почему-то решили, что окрестные села нужно переполоть с особой тщательностью. Так и поступили. А мы-то радовались, гордились, что живем по-соседству с вождем.
Беслан: И многих забрали?
Раста: Все поляны, что видите отсюда, одичалые сады – это вымершие дворы репрессированных. Оставшиеся подались в город, обслуживают курортников. Кто жил ближе к заповеднику – выселили с берега. С нашей стороны построили военный аэродром, а по другую сторону – военные санатории.
Беслан: А что за ограждения появились в устье Псыны? Столбики вбиты повсюду с буквами и цифрами?
Раста: Не знаю. Что-нибудь затевают. Пансионат очередной.
Беслан: Словом, женщинам – в кастелянши и поварихи. Мужчинам – в сантехники и вахтеры. И вопрос занятости нашего народа решен... В старину, говорят, наших предков брали в охрану императоров и султанов. А теперь всем народом подадимся в лакеи вселенского санатория.
Раста: Ты мне это брось! Мудрец нашелся.
Беслан: Хорошо, дедушка...
Раста: Вы лучше меня послушайте. Вы не торопитесь продавать этот дом... после моей смерти. Здесь похоронены ваши предки. И я в эту землю лягу. Это корни ваши... А теперь пошли за мной.
Беслан и Гудиса уходят вслед за Растой.
 
Эпизод восьмой

Фамильное кладбище. Кое-где видны покосившиеся замшелые надгробья, на иных могилах лежат простые валуны. 
Раста: Вот здесь наша родня покоится (снимает рукой мох с надгробья и обнажает надпись). Здесь похоронен брат моего отца – Бадра... Запоминайте. Вам потом об этом никто не расскажет... Здесь рядом, где камень лежит, его жена – Минуца. Добрейшая была женщина, Я в детстве сильно болел. Она меня выходила. Здесь лежит отец мой, ваш прадед – Кунцал. А здесь – мама моя Маяна, пробабушка ваша. Она умерла на второй год... (К Беслану.) После твоего рождения...
Гул реактивного самолета заглушает Расту и нам не слышно, что он говорит. Раста указывает рукой в землю, очевидно, показывает, где следует его похоронить. Это рядом со свежей могилой их отца. Гудиса, видно, плачет. Плечи его вздрагивают. Старик прижимает его к себе, успокаивает, Беслан старается сдержать себя. Грохот убывает и мы слышим обрывок фразы.
Раста: Я не хотел отпускать вашего отца в город. Но ведь молодых удержать трудно. Их так и несет в эти курорты... как мотыльки на пламя. Только и слышишь: кто-то утопился, тот разбился, того посадили. (Уходят с кладбища, Гудиса все не может успокоиться). Если б я знал, что ты такой малодушный... Ну-ка, возьми себя в руки, мужчина... Мы все туда придем: и старые и молодые. Только хорошо, если каждый в свой черед, а не так вот.
 
Эпизод девятый

Зина и Арда во дворе Расты. Арда переводит дух под деревом, Зина спускается с веранды.
Зина: Пекло какое. (Обдувает себя газетой). Двери открыты, а никого нет. Наверно, к соседям пошли.
Арда: Исключено. Как умер Батал, свекр никуда не ходит. Если это не похороны. Мне здесь кричать не полагается, знаешь ведь. Крикни ты, может ребята отзовутся.
Зина (кричит): Гудиса! Беслан! Где вы?
Голос Гудисы: Мы здесь! Идем!
Появляется Гудиса. Зина обнимает его, Гудиса подходит к Арде, целует маму.
Арда: Где вы были?
Гудиса: На кладбище.
Арда: Я так и поняла. Глаза у тебя красные. (Обнимает сына). Ты скучал по маме?
Гудиса смущается, опускает голову.
Зина: А где остальные?
Гудиса: Идут. Там свиньи плетень прорвали... Мы его чинили.
Появляются Раста и Беслан.
Раста: О, какие у нас гости! Добро пожаловать...
Зина: Как это ты отважилась к нам?!
Зина: Выходит навстречу Расте.
Раста прижимает ее к груди и целует в лоб.
Зина: Да вот, вырвалась, как видите.
Раста: Это ты хорошо сделала. (К Арде.) А ты как поживаешь?
Арда отмалчивается, опускает глаза.
Зина (за Арду): Ничего, работает. За детьми соскучилась.
Раста: Бог ты мой! Да приехали они ведь пять дней назад!
Зина: Материнские дни особые, наверно.
Раста: А дедовские дни?
Зина: Ой, не знаю, дядя Раста.
Раста: Ну-ка, ребята, выносите сюда стулья, стол. (К Арде.) Там у нас свежая козлятина, загляни в шкаф, вынеси, что есть. (К Зине.) А мы с тобой потолкуем, пока они своими делами занимаются.
Зина (Арде): Ты и наши сумки возьми туда.
Арда берет сумки, идет в дом, Гудиса и Беслан выносят стулья. Раста предлагает Зине сесть. Она дожидается, когда это сделает старик и лишь затем садится сама.
Раста: Как вы в городе переносите такую жару? Кругом асфальт и каменные дома. Здесь хоть в тени деревьев можно укрыться.
Зина: Очень тяжело, особенно после обеда. И море не спасает, никакой прохлады не несет.
Раста: И людей много.
Зина: Да, именно у нас много. Но все равно повсюду пляжи закрыты. В море купаться запрещено. Только в нашей бухте еще, говорят, не опасно.
Раста: Где человек столько грязи берет, чтоб огромное море загрязнить?!
Зина: Кто его знает!
Беслан и Гудиса ставят в тени дерева стол и помогают Арде накрывать его.
Зина: Дядя Раста, мы не можем задерживаться, нас работа ждет.
Раста (полуобиженно): Только в городе работа бывает...
Зина: Вы не обижайтесь, пожалуйста, мы торопимся очень.
Раста (переходя на иронию): Да кому вы нужны?
Зина: Ну вот, обижаетесь ведь!
Раста: Когда человеку обидно, это не значит что он обижается на кого-то. Ему просто обидно. Вы на катер хотите успеть?
Зина: Да, Арде на работу вечеромю. И меня ждут дома. Раста: Это хорошо, если ты уходишь из дому, а там кто-то остается. И он ждет тебя. А у вас в городе выходных дней не бывает?
Зина: К концу недели столько дел накопится, что за выходные дни едва успеваешь с ними справиться.
Раста: Плохо. Это на бесконечные скачки похоже.
Зина (смеется): Так оно и есть.
Раста: Пока не перекусите чего-нибудь, никуда не отпущу. И все же хорошо, что ты приехала. Иначе и поговорить мне не с кем. Невестка молчит. Соблюдает обычай. Говорю ей: брось ты это, этого уже никто не понимает и не соблюдает.
Зина: Да, в этих вопросах Арда непоколебима.
Раста: И правильно поступает. Все наше на глазах рушится. И мы бессильны этому противиться. Вы и детей заберете.
Зина (виновато): Да.
Раста отворачивается, махнув рукой. Расстроен.
Зина: Пока дети были здесь она ни одной ночи не спала.
Беслан наливает вино в стаканы, Раста, осердясь, вбивает посох в землю, берет стакан, но тост произносит спокойным молитвенным голосом.
Раста: Господи, благослови нас. Будьте благословенны, вошедшие в дом наш. Зина, ты обрадовала меня своим приходом, а если я чему и огорчился, это ничего. Пусть тебе сопутствует удача и ничто не омрачит твоей жизни (пьет). Давайте, все садитесь за стол.
Зина (Арде): Арда, иди к нам.
Беслан что-то шепчет Зине на ухо. Та понимающе кивает головой и говорит: «Ну, хорошо...»
Раста (к Зине): Стакан вина выпить не грех даже женщине.
Зина (встает со стаканом в руке. Поднимаются также Беслан и Гудиса): Дядя Раста, будьте здоровы. Живите долго. Пускай ваши внуки радуют вас, не огорчают (отпивает стакан и хочет поставить на стол).
Раста: Вот этот стакан допей до конца. Больше принуждать не буду.
Зина: Хорошо. (Допивает)
Раста: Вот и прекрасно. Пускай оно пойдет тебе на пользу. (Беслану.) Налей-ка мне еще... Вас все равно не удержать. Выпью за вашу дорогу. (Раста берет стакан. Все встают.) Да будет благословенна ваша дорога и ждет вас радость там, куда вы прибудите. (Пьет.)
Зина: Будьте здоровы!
Раста: Теперь поступайте, как знаете. Я вас не тороплю, но и не задерживаю.
Зина (неловко): Спасибо, дядя Раста, дай вам бог здоровья.
Ребята встают и идут к Арде.
Раста (Зине, указывая навершием посоха в сторону отошедших внуков): Вот мое здоровье.
Зина понимающе кивает головой. Арда с сыновьями готовы проститься с Растой. Он всех попеременно целует в лоб. Они говорят ему «До свиданья». Последним уходит Гудиса, все оглядывается и машет деду, Раста остается во дворе один.
 
Эпизод десятый

Легкий навес, устроенный с внешней стороны дома. Здесь, под окнами Гудиса нижет табачные листья. Появляется Зина.
Зина: Ты один дома? 
Гудиса (встает): Да. 
Зина: А Беслан где?
Гудиса (грустно): Он с утра ушел в колхоз. У нас плантацию отнимают.
Зина: Кто отнимает?
Гудиса: Одно важное ведомство... Начали строить пансионат. Теперь им территория понадобилась для теннисных кортов и гаража. Беслан думает, что председатель колхоза победит начальника стройки и московское ведомство.
Зина: Знаю эту стройку. Такую громадину сооружают. Но они ведь и без того немало берега отхватили. Девки их целыми днями нагишом загорают на диком пляже. Представляю, что будет, когда они отстроятся. Значит, Беслан не скоро вернется?
Гудиса: Не знаю, ушел-то он давно. Обещал, что по пути домой наломает на плантации листьев и привезет, чтобы ночью низать.
Зина: Для чего вам это? Тяжело ведь. Деньги и без такого труда можно заработать.
Гудиса: Беслан признает только такой труд. Честный и не унизительный, и мне тоже это нравится.
Зина: Словом, скажи Беслану, пускай заглянет ко мне. Мне к Сереже надо снова. Хочу спросить его кое о чем, (Уходит.)
Гудиса (уже ушедшей Зине): До свиданья.
Гудиса продолжает свою работу. Пригашается свет.
Слышно стрекотание ночных цикад. Гудиса засыпает за работой. Плеск моря. Вдруг свет резко включается, появляется Беслан. Потный, возбужденный.
Беслан: Мама еще не приходила?
Гудиса (проснувшись и плохо еще соображая): Ты что-то спрашивал?
Беслан (пьет воду из под крана во дворе. Взвинчено): Мама, говорю, еще не вернулась? 
Гудиса: Нет. А что случилось?
Беслан: Ничего (вбегает в дом).
Гудиса (в окно со двора): А почему ты о маме спросил?
Беслан (раздраженно): Так, к слову... 
Гудиса: А почему ты такой!.. Где табак? 
Беслан: Отстань!..
Гудиса: Ты куда?
Беслан (приходя в ярость): На свиданье! Ночевать не буду. Пускай мама не беспокоится. (Выходит из дома.)
Гудиса (преграждая Беслану путь на крыльце): Я тебя не отпущу! (Получает затрещину от Беслана, падает. Сквозь слезы вслед убегающему брату.) Что с тобой случилось? (Плачет, лежа ничком на табачных листьях.)

Эпизод одиннадцатый

Знакомая обстановка бара. Услужливая и предупредительная барменша Арда обслуживает посетителей. Видна и часть внутреннего помещения бара. К стойке подходит молодой человек.
Арда (радостно): О, Адгур! Ты уже все?
Адгур: Да, тетя Арда.
Арда: Заходи-ка сюда. (Уходит в подсобку. Туда идет и мододой посетитель, Арда подставляет ему щеку. Он целует ее.) Давно вернулся?
Адгур: Дней десять.
Арда: Ну, и как, доволен свободой?
Молодой человек пожимает плечами. Вообще в нем как ни странно сочетаются манеры зека и детской застенчивости.
Адгур: О дяде Батале я услышал в лагере, но поздно и уже неудобно было присылать телеграмму. Я сочувствую...
Арда: Спасибо, Адгур.
Адгур: А что с Бесланом?
Арда (вздохнув): В тюрьме. Изнасилование. Боже, как я ненавидела само это слово.
Адгур (с сожалением): На Беслана это так непохоже.
Арда: И твоя статья не была похожа на тебя, но кто знает! Ну, хорошо, я на работе. Ты один или как?
Адгур: Я так, посочувствовать зашел...
Арда: Может деньги нужны?
Адгур: Нет, тетя Арда, деньги не нужны.
Арда: Спасибо, что зашел. Если что захочешь, не стесняйся.
Адгур: Хорошо. Я пошел. (Уходит.)
Арда выходит в бар, обслуживает клиентов. Музыка. Много танцующих. Группа клиентов смотрит по видео зарубежный детектив. В бар заходит Леста. Закуривает сигарету, кладет ее в пепельницу, стоящую на звуковой колонке. Зажигает свечу и ставит в пепельницу. Уходит в подсобку к Арде. Там играет магнитофон. Народная песня «Озбакь». Леста садится и слушает песню, погружается в нее. Тем временем из бара доносится громкая современная музыка. Входит Арда.
Арда: Здравствуй, Леста! (Вдруг, спохватившись, выключает магнитофон.)
Леста: Зачем, выключила? Пускай играет.
Арда: Дальше запись стерта... (замешкавшись), испорчена.
Леста (понимающе): А-а... Эту песню любил Батал и часто ее слушал именно здесь, в подсобке. Особенно в последние дни.
Арда (неискренне): Серьезно?
Леста: Ага. Не выходит он у меня из сердца. Во сне его вижу.
Арда: Не терзай меня, Леста.
Леста: Ну, ладно... А с Бесланом как быть? Надо срочно для него искать адвоката, решительного и авторитетного.
Арда: Это бесполезно. Если бы я искала правду в прокура туре, я и после гибели Батала туда обратилась бы. Ты ведь знаешь, даже если в баре что случается, я в милицию не обращаюсь...
Леста: Это совсем другое дело.
Арда: Ну, и что этот адвокат сделает тебе?.. (Отчаявшись.) Да и вообще как с тобой можно говорить о серьезном, ты всегда пьян. Приди трезвым хоть когданибудь, чтоб с тобой поговорить можно было. А ты здесь жилы из меня тянешь.
Леста (не обращая внимания на брань): Когда я пьян голова у меня лучше работает... Ты послушай меня. Помнишь, на суде эта девка обронила, что она второй раз в наших краях. Я всвомнил недавно об этом. И думаю, не может быть, чтоб она ни с кем до этого не встречалась. А если встречалась – значит этот человек может сказать, могла она оказаться девственницей в свой второй приезд, при Беслане.
Арда: Ну и что, встречалась она с кем-нибудь?
Леста: Махач ее первым подцепил. Но она и тогда уже была опытная и гуляла в полный рост. Потом пол-Гудауты развлекалось ею на Серой Бабе. У Гамаляя даже видеозапись сохранилась с ее исполнениями.
Арда: Какие же вы негодяи! Вот чем все вы занимаетесь! Неужели и Батал был такой?
Леста: Если б у него не было тебя, может и он таким стал...
Арда: А что у Махача жена плохая? Ты мне брось.
Леста (несколько беспомощно): Ну, как тебе объяснить... Да и не об этом ведь мы сейчас.
Арда: И этот мой сын, наверно скоро во всем будет похож на вас. Начало по крайней мере обещающее.
Леста: Ты мальчика с нами не мешай. Ему помочь надо. Срок ведь ему припаяли, как за девственницу.
Арда: Ясно, что не потерпевшая придумала справку о своей девственности. Там замешан какой-то человек, заинтересованный в том, чтобы Беслану дали большой срок. Значит он заплатил. Заплатил и эксперту, и следователю, и бог еще знает кому. Теперь, чтобы все это повернуть вспять, надо дать взятки в столько же мест. Только более значительные суммы. Я при своем уме. Я знаю, что мне это не под силу!
Леста: Хорошо. Ты занимайся Гудисой, а делом Беслана займусь я.
Арда: Только пить сегодня больше не проси!
Леста: Батал никогда мне такого не говорил.
Арда: При Батале ты так не пил... (Смягчившись.) А вообще, извини.
Леста (грустно): Прощаю.
Арда: Кстати, помнишь ту иностранку, которую на катере катал.
Леста (встрепенувшись): Еще бы!
Арда: Вы тогда неплохо погуляли, не так ли?..
Леста: Это детали. (Мечтательно.) Хотя и значительные сами по себе. (Как бы опомнившись). А почему ты о ней спросила?
Арда (иронично): Кажется ей снова захотелось на морскою прогулку?
Леста:Она звонила?
Арда: Нет, обещала зайти сегодня.
Леста: Ура-а!
Арда: Постеснялся бы!
Леста: Это ты лучше ей посоветуй. Нам не надо быть застенчивыми. Мы – мужчины. Если мы будем застенчивыми, плевать хотели эти женщины на наше море...
Арда: Оно и без того заплевано. Дальше уж некуда.
Леста: Ты брось это! Благодаря нам страна получает валютную прибыль по Интуристу, даже не подозревая, насколько гудаутские ребята способствуют притоку в наши края очаровательных и платежеспособных иностранок.
Арда: Я б не сказала, что эти ребята разбогатели от встреч с иностранками или отечественными шлюхами.
Леста: Да я не о ребятах говорю. Страна получает прибыль. Надо масштабней мыслить! А нам лучше помалкивать. Нас мало, нас могут плавками забросать.
Арда: Ну, понесло тебя. Я пошла в бар. Насчет Беслана не забывай все же. Вот приходи завтра пораньше, поговорим. Только со свежей головой. (Уходит.)
Леста: О’кэй! Свежая голова у кутилы, это вогда она опохмеленная! (Берет бутылку, наливает, пьет.)
Во время музыкальной паузы в баре. С улицы доносятся вопли сирен ГАИ. Голос инспектора в мегафон: «Примите вправо, «67-97 АЕХ! Примите вправо, вам говорят! Всем принять вправо и остановить движение!» Часть посетителей выбегает из бара на веранду и смотрит, свесившись вниз. Другие равнодушно продолжают свое времяпрепровождение. Везде слышны звуки сирены, но посетители возвращаются в бар, который снова наполняется людьми и музыкой. Появляется Магда. Она приближается к стойке. К ней подходит Арда.
Магда: Арда, добрый вечер!
Арда: Здравствуйте.
Магда: Леста сегодня не придет?
Арда: Улыбается и молчит, потому что сзади к Магде уже подходит сам Леста и склоняется над ней.
Арда (лукаво): Он, кажется, уехал в длительную командировку. По работе.
В это время Леста кладет руку на плечо Магде, и, огорчившаяся было Магда, оборачивается и видит восторженного ею Лесту.
Магда (радостно и полу капризно): Ну, я не могу! Вы меня разыграли! Так нечестно!
Арда: Здесь очень шумно, идите на веранду. Я все туда принесу.
Магда: Спасибо, Арда. Ты самая лучшая барменша, какую я встречала в жизни.
Арда пожимает плечами. Смущена. Не знает что ответить.
Магда: Правда-правда! И это вроде не профессиональный навык, а природное радушие. Что идет от земли, все прекрасно. (Показывает оттопыренным большим пальцем, дескать «здорово». Она выходит на веранду вслед за Лестой).
Леста: Как я рад тебе!
Магда: Не сомневаюсь. Хотя наверняка не настолько, насколько рада я.
Леста: Это еще почему!
Магда: Вы, мужчины, не умеете так тосковать. А я околдована. И природой, и людьми... (Едва ли не смущенно.) И тобой, немножко.
Леста: Природа, это не достоинство людей. И ты нам их не приписывай.
Магда: Хорошо. Но если ты начнешь кокетничать, ты испортишь мое впечатление о твоей стране.
Леста: Я постараюсь не нарушить целомудрия твоего впечатления.
Магда (любя): Какой ты вредный! (Толкает Лесту плечом).
Леста (обнимая Магду одной рукой и прижимая ее к себе): Я даже не ожидал, что так обрадуюсь тебе.
Магда: Ты смотрел на приезд правительства с веранды?
Леста (несколько пренебрежительно к теме разговора): Я пил коньяк в подсобке у Арды.
Леста и Магда занимают знакомый столик у самого края веранды, с которой видна вся бухта приморского курорта.
Магда (иронично): Подозреваю, что многие ваши национальные проблемы так оперативно решаются именно в силу того, что здесь любит отдыхать ваше правительство и у вас есть с ним прямые контакты, не так ли?
Леста: Ехидство в лучших традициях зарубежной прессы.
Магда: Леста, не надо. Советская пресса тоже любит острить на иностранные темы
Леста (иронично, но любя): Магда, ты не сотрудничаешь с Би-Би-Си?
Магда: Разве я настолько ограничена... чтоб сотрудничать лишь с одной кампанией. Чтобы быть в цене, надо вроде принадлежать всем и одновременно никому конкретно.
Леста: Браво! Прекрасная схема для интимной жизни и для государственной политики.
Магда (кокетливо): Я не сомневалась, что ты оценишь это по достоинству.
Арда приносит мороженое, коктейли на подносе.
Арда: Извините, пожалуйста, Магда, но клиентов много.
Магда: Ну, что ты, Арда! А вообще, действительно, очень много здесь народу в барах.
Арда (подсаживаясь): На всем побережье пляжи закрыты в связи с загрязнением. У нас относительно благополучная ситуация, потому все отдыхающие и хлынули сюда.
Магда: Чтоб и здесь стало, как везде.
Леста: Конечно, чтоб не было чистых пятен на холерном теле нашего побережья.
Арда: Магда, простите, но меня ждут клиенты.
Магда: Арда, спасибо тебе большое. (Арда уходит.) Леста, ты просто находка для западного журналиста.
Леста (поправляя Магду и делает акцент на женском окончании слов): Западной журналистки.
Магда: Твои мужские достоинства неотразимы. Но я имела в виду умение придавать разговору штатный политический оттенок... Боже, духота какая! (Обдувает себя рукой.) У вас всегда так?
Леста: Кажется, самое время покататься на ночном катере. Это единственная душеспасительная прогулка, которую можно предпринять в такую пору.
Магда: Не надо. В прошлую прогулку ты столько ненависти к капитализму вложил, что я не скоро пришла в себя... Это было похоже на дьявольский танец. Криминальное танго...
Леста (дополняя): С учетом местных особенностей.
Магда: Леста, ты действительно Гигант. Я люблю тебя и увезу с собой!
Леста (целует Магду): Вывоз художественных ценностей из нашей страны запрещен.
Магда: Я выкуплю тебя с аукциона!
Леста: Как, всего сразу или по частям?
Магда: Нахал! (Бьет его кулаком по плечу.) Все равно увезу.
Леста: Вы так всю страну растащите! (Пьет, затем обнимает Магду, целует ее в шею.)
С катера доносится песенка «О, море в Гаграх!»
Магда: Потанцуй со мной. Эта музыка напоминает танго.
Леста: С удовольствием, но только не под эту пошлую песенку, минутку.
Леста уходит. Магда: смотрит на окрестности и слушает музыку, доносящуюся с катера. Появляется Леста. Выносит на веранду и устанавливает звуковые колонки. Раздается страстная музыка танго.
Леста (картинно красивым жестом приглашающего кабальеро): Прошу!
Магда принимает отчаянную позу приготовившейся к танцу гитаны. Начинается танец, похожий на любовное безумство. И Магда, и Леста оказываются замечательными исполнителями. Из бара высыпают любопытствующие. Изможденная танцем и счастливая Магда падает на руки Лесты, они снова одни на веранде еще не отдышавшись, пьют.
Магда: И здесь ты оказался достойным партнером, Леста!
Леста (целует Магду): А тебе не кажется, что твое имя как-то повлияло на твою судьбу и характер?
Магда: Наверно, да. (Опомнившись.) В такой же степени, как и твое имя на твой характер.
Магда: Какой прекрасный танец! Кажется, я никогда так не танцевала.
Леста повалил Магду на соседний свободный стол и целует ее.
Магда: Что это такое? Нас опять кто-то раскачивает.
Леста: Действительно! Мы ведь не на катере!
Раздаются вопли, истошные крики женщин. Пансионат содрагается. Небольшое затишье и снова толчки. Уже ни у кого нет сомнений: это землетрясение. Слышен крик Арды: «Леста, быстрей вниз!» Топот спускающихся людей. В пустом баре вовсю играет невыключенная музыка. Со двора также доносятся вопли. Что-то падает, бьется посуда. Магда и Леста катаются по полу бара, в порыве страсти и не думая спасаться от землетрясения.
Утешенные любовью Леста и Магда лежат под столом бара, с набережной слышен мегафон, через который даются указания туристам на английском, немецком, французском языках: «Срочно освободите все помещения, выключите электричество, закрутите краны и уходите подальше от зданий в сторону сосновой рощи!»
Леста (пьяным голосом. Магда старается закрыть ему рот своей ладонью, но Лесте все-таки удается выкрикнуть): Не забудьте взять противозачаточные средства!
Магда: Кажется, уже не трясет. Пошли на веранду!
Леста: Арда!
Берут с собой на веранду бутылку коньяка и стаканы.
Магда (усаживаясь): А море помрачнело.
Леста: И волны поднялись. Катера отошли от пристани. Ребята отчалили уже с девочками. Вот куда нам надо было.
Магда: Ради бога. Нас и здесь неплохо качает.
Пронзительные звуки сирен ГАИ, голос в мегафон: «Освободите трассу! Примите вправо и прекратите движение!» Щум идущих на снижение вертолетов.
Леста (многозначительно): Эвакуация начальства!
Магда: Качает опять.
Слышен шум прибоя.
Леста: Кажется, это уже море...
Магда: ну да. Волны размывают набережную! Какой ужас!
Леста: Магда, а ты знаешь, наш город 2500 лет тому назад погиб и покоится на дне моря.
Магда: И назывался он Диоскуриа. Это каждый школьник знает.
Леста: Он тоже был построен и населен людьми, говорившими на разных языках. Страбон писал, что в Диоскурии торговые дела велись на 70 языках!
Магда (иронично): Удачное время для прослушивания экскурсии.
Леста: Называй, как хочешь – экскурсия, экскурс, ретро... А история повторяется, мы сидим на Вавилонской башне!
Магда: Это тоже зловещая метафора?
Леста (голосом пьяного прорицателя): Бог наказал людей. Строители исполинской башни перестали понимать друг друга и громада, построенная разноязыкими гигантами – рухнула!..
Магда: Леста, уже свет отключили. Первый этаж заливает... Ты говоришь что-то интересное и философское, но я уже не в состоянии этого воспринимать... Я боюсь!
Вновь начинает трясти пансионат. Поднимается сильный ураганный ветер.
Леста (схватившись за перила веранды кричит в пьяном угаре навстречу ветру): Давай! Круши! Топи эти притоны! И нас вместе с ними!
Магда (уводит Лесту): А куда я буду приезжать?
Леста: Ко мне домой. Думаешь, когда не было этих пансионатов, к нам никто не приезжал? Приезжали. И
уезжая, помнили, где они были. (Обнимает Магду одной рукой.) Приезжали в дом к человеку, а сейчас: прилетел, заехал в номер, пожарился на пляже, выпил рюмку в баре, улетел. И для него весь мир – Гваделупа!
Грохот штормящего моря.
Магда: Настоящая буря!
Леста: Очистительный цунами. Бог не зря ведь устроил всемирный потоп.
Магда: Мы бы с тобой в ковчег не попали.
Леста: Разумеется. (Здание содрагается, Леста снова кричит в приступе.) Давай, круши эти бардаки к... матери! Ломай их, бей!
Магда и Леста стоят в воде. На них льет дождь. Слышен рев бушующей стихии. Дует ураганный ветер. Леста одной рукой обнимает Магду, в другой держит бутылку и истошно кричит: «Давай еще! Давай!..»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эпизод двенадцатый

Контуры недостроенного высотного здания, перед которым идет демонстрация протеста. Участвует, в основном, молодежь. Есть среди них и школьники старших классов. Выкрикивают лозунги: «Школы вместо пансионатов!», «Прекратить оккупацию побережья!», «Компенсируйте экологический и культурный ущерб!». На плакатах и транспарантах: «Культуру вместо турбаз!», «Кто в тереме живет? И какая нам от него польза!», «Куда делись дельфины?», «Предотвратить экологическую катастрофу!». Появляется Зина, она выхватывает из демонстрантов выкрикивающего лозунги Гудису и оттаскивает в сторону.
Зина (уводя Гудису): Некогда разбираться, пошли-пошли!
Гудиса: Я не могу бросить товарищей, тетя Зина! Это нечестно!
Зина: Пошли быстро, я объясню в чем дело.
Гудиса: Что-нибудь случилось?
Зина: Конечно.
Гудиса: А что?
Зина: Если тебя хоть на одну ночь задержат – мать твоя помрет ведь. Вы ее в гроб загнать решили?! Ты соображаешь? Мужа убили. Один сын сидит. Другой советскую власть устанавливает. И где? Рядом с госдачей!
Гудиса: Мы перед пансионатом, перед стройкой.
Зина: Этого потом никому не докажешь. Дурачок ты! Вы ведь сначала прошли вдоль забора госдачи и затем только подошли к стройке. И что это ты на себя нацепил? (На груди Гудисы транспарант – «Верните нам море!»)
Гудиса: Надо остановить строительство курортов! Надо спасать природу и море!
Зина: А нам с твоей мамой надо спасать своих неразумных детей. (Шлепает Гудису ниже спины.)
Гудиса: Я ненавижу эти многоэтажные чудовища! Из-за них мы остаемся без отцов и матерей, теряем братьев и сестер!
Зина: Ты мне повыступай! (Тащит его). Мама твоя поехала к Беслану, а тебя поручила мне, я за тебя головой отвечаю.
 
Эпизод тринадцатый

Тюрьма. Комната свиданий. Леста ждет встречи с Бесланом. В смежной комнате, часть которой также видна нам, сидит поникшая Арда. Выпускают Беслана. Они о Лестой садятся за стол. Леста передает ему сверток.
Леста: Это сигареты. Деньги тебе можно давать?
Беслан: Можно.
Леста дает Беслану деньги, и он прячет их в ботинок.
Леста (оглядывая стены): Родная конура. Я тоже здесь бывал. Раньше это была камера... Не переживай, Беслан. И сколько раз затем приезжал сюда к друзьям, товарищам! Какие были ребята! Дети репрессированных... троцкистов и прочих. Такие ярлыки нашим родителям лепили, что выговорить было трудно... и страшно. Один Батал не был безотцовщиной и мы считали его счастливчиком. Все ребята в расход ушли. Я один, получается, остался из одноклассников.
Беслан: Мама приехала?
Леста: Да. Боится тебя увидеть. Сидит в той комнате. Так, теперь о деле. Я нашел человека, который может твое дело раскрутить. Короче, ментов на тебя наслал и потерпевшую сделал целкой, этот негодяй, начальник строительства пансионата. Он через тебя зацепил и твоего председателя, который насильнику и хулигану, то есть тебе, незаконно выделил участок для строительства дома. И прочая ахинея. Ведь и девка эта у него была пристроена. Может он и сам с ней погуливал, не знаю. А ты со своим председателем Мыстабеем поперек его миллионов решили встать.
Беслан: А как дела у председателя?
Леста: С должности председателя его сняли (иронично) в связи с переходом... начальником каменного карьера.
Беслан: Короче, расправились.
Леста: А ты как думал! Теперь его организация поставляет щебенку на стройку пансионата, которую вы хотели остановить.
Беслан: И что, пансионат продолжают строить?
Леста: Конечно... Местные неформалы на сегодня намечали там демонстрацию протеста. Кто их послушает! Будь неладен этот пансионат. И вот еще, нашлась видеозапись, где твоя девственная потерпевшая прошлым летом содержательно проводила время с гудаутскими ребятами на Серой Бабе...
Беслан (обрывая Лесту): Не смейте!
Леста: Дурак ты! Тебе шьют изнасилование девственницы, а ты оправдываться западло считаешь!
Беслан: Смотря чем.
Леста: Тебя ведь сажает не она, а этот маньяк строительный. Он ее напугал, пригрозил ей. Подкупил эксперта, мерзавца Бухута, который за хорошие деньги даже моей покойной бабушке Маквале хоть сегодня даст справку. (Издевательски протокольной интонацией.) О недавнем нарушении девственности с признаками насилия.
Беслан: Деньги они взяли. И теперь будут стоять на своем. Будут защищать свою справку.
Леста: Но ведь он не единственный эксперт? Есть специалисты, которые могут доказать обратное
Беслан: Это очень сложно. Но, в любом случае, без всяких видеоразоблачений и унизительных для нее экспертиз!
Леста (почти гневно): Не тебя ведь будут проверять!
Беслан: Неважно. Это унижает меня. Только она может меня оправдать... если даст обратные показания и объяснит ситуацию. Ни видеозапись, ни даже суд, какое он ни вынес бы решение – для меня ничего не значат. Единственное мое оправдание – ее признание.
Леста: Откуда ты взялся!!! (Молчит некоторое время.) Хорошо я поговорю... я вызову ее. (Приходя в себя.) Кажется, она неплохой человек.
Беслан: Мне тоже так кажется. Только не уговаривай ее, говори, но не уговаривай... А как Гудиса?
Леста: Правды домогается. Наша порода!
Беслан: Как это?
Леста: С пацанами транспоранты пишут, митингуют против необдуманного строительства, за восстановление экологии! Боже, мы и слов таких не знали! Я ж говорил, что и сегодня перед стройкой пансионата должна проходить демонстрация.
Беслан: Там за забором, говорят, идет строительство еще одной госдачи. Этим демонстрантам могут политику пришить.
Леста: И все законы сейчас так запутаны... Это как в карты. Обанкротишься, пока усвоишь новую игру. Пока приноровишься к этим законам – жизнь пройдет. (Поднимается). Ну, давай. Будь мужчиной.
Беслан: До свиданья. Спасибо, что приехал.
Долгое время никто не заходит. Беслан нервничает. 
Беслан: Мама, ну заходи же!
У самых дверей комнаты свиданий раздается горький, сдавленный плач Арды. Она сидит на скамье, уронив лицо в колени. Беслан врывается в смежную комнату, старается успокоить мать, Арда ласкает его, кладет что-то в руки сыну.
Беслан: Что это?
Арда: Носи его на груди. Когда будет трудно, молись и думай обо мне.
Беслан: Я и так думаю о тебе... А ты ведь говорила, что нет Бога!
Арда: Есть, Беслан, есть! Если и его нет, то как же тогда! (Плачет).
Беслан: Не отчаивайся, мама. Я вернусь и все поправлю.
Арда: Мою судьбу никто не поправит.
Беслан: Не может быть, мама!

Эпизод четырнадцатый

Ночь. Комната Арды. 
Зина: Арда, ты не спишь? 
Арда: Не получается.
Зина: И у меня.
Арда: Все равно ведь не спим. Давай кофе сварим.
Зина: Кофе среди ночи?
Арда: Хуже не будет.
Зина: Ну, давай.
Арда вскакивает с постели. Включает электрокофеварку.
Арда: Одна минута, и кофе будет готов.
Зина: Слушай, вот думаю, год какой сумасшедший выдался. Было пекло, а затем каким землетрясением и штормом обернулось!
Арда: Кажется, прав Леста, когда проклинает эти наши притоны, в которых мы работаем. (Разливает кофе в чашечки).
Зина и Арда садятся за стол в ночных рубашках. Пьют кофе.
Зина: А сигареты чего не достаешь?
Арда: Сейчас. (Достает из ящика сигареты.)
Зина: Мне говорила одна пожилая отдыхающая, что все это от солнцепека. Пятна какие-то на солнце. Активность большая. И все на людей действует.
Арда (закуривая): И землетрясение, и шторм. Курорт весь чуть не разнесло, чуть не затопило. Спаслись. А для чего? Чтоб эту гадкую жизнь продолжать!
Зина: И свекор твой, Раста говорил, что солнце нехорошее. Старики все знают.
Арда: А ко мне недавно во сне Батал приходит и носовой платок свой протягивает, а платок весь в крови. Я его стираю и не могу выстирать. Он красный и все... Неспокойно что-то его душе.
Зина: Ты постарайся не думать об этом. Так ведь жить невозможно...
Арда: И другой жизни никто не даст.
Зина вдруг откладывает сигарету и вслушивается в ночь.
Зина (тревожно): Слышишь? Кричат где-то!
Арда: Действительно (гасит сигарету): Умер кто-то! (Крестится.) Царство ему небесное.
Зина: Это в сторону колхоза. Но там ведь только вагончики строителей стоят?!
Арда: А голосят по-нашему!
Зина: Вот именно! Беда какая-то! Давай, бежим!
Арда: Ни сна, ни покоя в этом Шанхае! (Одеваются наспех и выбегают.)

Эпизод пятнадцатый

Кое-как одетая ночная толпа стоит перед зданием строящегося пансионата. Несколько машин ГАИ с включенными «мигалками». Рядом стоит подъемный кран. На стене стройки плакат: «Сдадим пансионат досрочно!» Под плакатом висит труп мужчины с транспорантом на груди: «Верните нам море!» Милиция оттесняет толпу.
Голос в мегафон: Отойдите от стройки!
Женский вопль: Несчастный Леста! Несчастный!
Подъезжают легковые автомобили. Хлопают дверцы.
Голосят подбежавшие Арда и Зина.
Некто (спрашивает милиционера): Что случилось?
Милиционер: Пьяница какой-то повесился.
Некто: Повесился или повесили?
Милиционер: Сам.
Появляется Магда. В руках у нее диктофон, на шее фотоаппарат.
Магда (агрессивно): Это не самоубийство. Его убили!
Милиционер (иронично другому милиционеру): Она, кажется, перегрелась на пляже.
Магда: Конечно, удобно все списывать на солнце. И митинги и убийства. Вы виноваты! Солнце тут не при чем!
Милиционер: Вы откуда?
Магда (озлобленно): Из Рязани! 
Милиционер: Здесь фотографировать нельзя. 
Магда: Это что, военный объект?!
Второй милиционер: Пройдемте, гражданка!
Магда: У вас есть ордер на арест?
Милиционер: Пока нет.
Магда: В таком случае стойте и выполняйте свои обязанности. А я никуда не уйду, пока Леста висит.
Милиционер: Вы знаете покойника?
Магда: Его здесь все знают. А если вы не знаете Лесту, значит, у вас надо спросить, откуда вы.
Второй милиционер: Может вы будете свидетельницей?
Магда: Буду! Обязательно буду! Причем буду свидетельствовать не только о смерти Лесты, а обо всем, что здесь творится!
Милиционер: Отважная какая!
К Магде подходят Арда и Зина. Женщины плачут.
Голос в мегафон: Отойдите от стройки! Дайте пройти работникам из прокуратуры.
Милиционеры теснят толпу.
Зина (тревожно): А эти откуда здесь взялись?
Арда: Ты о ком?
Зина: Вон там, видишь? Этот кровосос Фараон со своими дружками. Давно его не было в наших краях.
Арда: Мне что-то нехорошо. (Прислоняется и дереву.)
Магда: Что с тобой, Арда!
Арда: Ничего, бывает.
Зина (дает ей таблетку): Положи под язык. Мне очень помогает.
Арда: Не надо. Обойдусь.
Магда (глядит в сторону повешенного Лесты): Какой ужас! Как это он так!
Зина: Этот транспарант Гудисы.
Арда (приходя в себя): Леста отобрал его у Гудисы и сказал, чтоб не ходил больше на демонстрации. А сам вот что сделал.
Магда: Что нам делать?
Арда: Его не отдадут родным, пока не произведут экспертизу. Вы дождитесь, когда его снимут, а мне срочно к свекру нужно. Дело есть неотложное.
Зина: Что случилось? Может поехать с тобой?
Арда: Не надо. Меня кто-нибудь подбросит. Машин здесь много. Доеду до Челюскинца, а там напрямик.
Зина: Там ведь по берегу сплошные дачи и санатории. Тебя не пропустят.
Арда: Постараюсь. Ты, пожалуйста, присмотри за Гудисой. Возьми его после школы на работу.
 
Эпизод шестнадцатый

Арда подбегает к массивным железным воротам. Стучит в будку. Выходит охранник.
Охранник: В чем дело?
Арда (запыхавшись): Пропусти, милый...
Охранник: Это зона Главного управления.
Арда: Знаю. Мне в село... здесь дорога есть напрямик.
Охранник: Здесь давно нет никаких дорог.
Арда: Ну, пожалуйста! (Кладет ему в карман деньги.)
Охранник: Но там ведь санаторий ПВО.
Арда: Ничего, я их тоже попрошу. 
Охранник: Только на меня не ссылайся. 
Арда: Хорошо, миленький. (Бежит.)
Арда стучится в будку другого санатория. Выходит охранник.
Охранник: Что случилось?
Арда: Мне в село надо, к своим. Это вот здесь недалеко.
Охранник (по акценту чувствуется, казак): Вы соображаете, что говорите! Это территория ПВО МО!
Арда: Здесь село наше. Мне нужно срочно к свекру. Плохо ему, понимаешь! (Кладет деньги в карман охраннику.)
Охранник (повеселев): Беги, невестушка, авось живым застанешь. Только за нами ведь зона «Арсенала». Там крутой мужик на проходной. Черкес настоящий!
Арда подбегает к следующей проходной. Стучит в стекло.
Охранник (выходит): Стой! Кто идет?
Арда: Пропусти, миленький!
Охранник (бдительно поправляя кобуру): Пропуск!
Арда: Мне в село надо! Это здесь, рядом!
Часовой: Покажи пропуск! (Говорит с местным акцентом.)
Арда: Я своя, здешняя, отец! У меня свекр больной!
Охранник: Давай отсюда! Здесь не «скорая помощь». Я на посту стою.
Арда (умоляюще): Ну, будь ты человеком, пропусти!
Охранник: Домой приходи, если ты местная. Здесь я часовой.
Арда старается положить ему в карман деньги.
Охранник: Убери руки! Стрелять буду! Я деньги не беру.
Арда (выходя из себя): Какой герой! Землю из под тебя давно продали, а ты, видишь ли, денег не берешь! (Старается пройти.)
Охранник (достает пистолет): Стой, говорю! Стрелять буду! (Арда останавливается.) Погоди, погоди! Ты Расты невестка, не так ли?
Арда: Да.
Охранник (вновь сурово): Иди назад! 
Арда: Кто тебя только сюда поставил! 
Охранник (четко): Начальник.
Арда: И ты счастлив?
Охранник: Доволен. И жена моя здесь работает.
Арда: Тоже на посту?
Охранник: Нет, у нее женская работа.
Арда (ехидно): Администратором?
Охранник: Нет. Посуду моет.
Арда: Замечательно. Мы все этим занимаемся. Ну, что, пропустишь?
Охранник (непоколебимо): Нет! Вон там, если вдоль забора вниз опустишься, потом в овраг... Там есть перелаз через проволочное ограждение. И оттуда тропинка к вашему дому.
Арда: Бог с тобой! (Уходит).
Охранник (примиренчески): Хорошо, проходи.
Арда: Не стоит. А то еще должности лишишься! (Уходит.)
Охранник (покачав головой): Гордая. В наше время так нельзя. (Потягивается). Что ее в такую рань пригнало?

Эпизод семнадцатый

Старик Раста пробирается в утреннем лесу, прорубая себе дорогу сквозь колючки и кустарник. В руках у него топорик-цалда с длинным топорищем. За ним идет Арда.
Раста: Сад этой святыни считается огромный. Но сюда уже почти никто не ходит.
Арда (следуя за ним): Я его видела во сне и он просил, чтоб я помолилась Богу на этой святыне.
Раста: И в такую рань прибежала. Я и сейчас не могу успокоиться. Не нравится мне это...
Арда: Мне не будет покоя, пока я не выполню его поручения.
Раста: А вот и он, знаменитый храм Ах-ных!
Раста и Арда останавливаются перед руинами храма. В нескольких местах видны полустертые лики святых. Раста вбивает цалду в ствол дерева, крестится и входит в руины. За ним следует и Арда. Они зажигают свечи.
Арда: Отец, я прошу твоего благословения! (Падает на колени.)
Раста (испуганно): Я не священник! Тебе надо в церковь.
Арда (умоляюще): Тех, кого я видела, не веруют в Бога, хотя и носят кресты. А вы веруете. И я вам верю! Вы не можете мне отказать.
Раста (осеняет невестку перстами и, воздев голову к небу, произносит молитву): Господи, благослови невестку раба твоего. Дай ей терпения и благоразумия. Дай ей силы воспитать детей своих, наставить их на путь истинный. Не гаси света в глазах ее, дай испытать до конца радость материнства, видеть счастье потомства своего до окончания дней своих земных. И да будет на то всевышняя воля твоя! Аминь! (Снова осеняет ее порогами.)
Арда: Бесконечна, Господи, власть твоя над миром. Не дай разорить гнездо наше, не дай погаснуть очагу нашему, заглохнуть роднику. Прегрешения родителей да не омрачат земной жизни их потомства. На тех, кто глумится над немощными, разоряет их святыни, обрати на них гнев свой, и воинство свое. Спаси и защити слабых. В этом сила и суть твоя ныне, присно и вовеки веков. Аминь!

Эпизод восемнадцатый

В бар заходят четверо мужчин. Манеры благородствующих мафиози или гангстеров. Прикидывают, где им лучше сесть. За стойкой появляется Арда. Делает вид, что не узнает посетителей.
Арда (строго): Бар сегодня закрыт. Санитарный день.
Посетитель: Нас это устраивает. Можно посидеть спокойно, музыку послушать.
Арда (узнавая): Простите. Я думала, это отдыхающие... Своим можно все.
Посетитель (тоном распорядителя): Вот и договорились. Вруби-ка музыку... ну, и прочие атрибуты.
Арда: Пить что будете? Шампанское?
Посетитель: Шампанское пусть пьют блатные и пижоны. А нам, пожалуйста, коньяк.
Арда: Очень хорошо.
Посетитель: И закрой двери.
Арда: Разумеется.
Посетитель (тоном удачливого совратителя): Можно расчитывать и на дополнительное удовольствие?
Арда: Думаю...
Посетитель (одобрительно): Это по-нашему.
Арда включает видео с записями зарубежной эстрады. Одета она сегодня неожиданно нарядно и выглядит пикантно. На нее заглядывается кампания преступников. Они значительно переглядываются, словно Арда несомненно, принадлежит каждому из них.
Посетитель (подходит к стойке): Можно мне взять эти бокалы?
Арда: Как угодно.
Посетитель: А ты к санитарному дню так приоделась?
Арда: Нет. У меня сегодня были свои планы. Посетитель: Жаль, что тебе пришлось их изменить. Арда: А мне нисколько.
Посетитель: А ты мне нравишься... Хороша! (Уносит бокалы.)
Арда закуривает и кладет сигарету в пепельницу на звуковой колонке. Зажигает свечу. Крестится. Кампания чувствует себя вольготно, пьет, курит, но ведет себя благообразно. Тот же посетитель заходит в подсобную комнату и делает попытку овладеть Ардой. Он достаточно настойчив.
Арда (оттолкнув посетителя): Потерпи немного. Мужчина ты! Мне освежиться надо.
Посетитель: Только пошустрей. Я ждать не приучен.
Арда: Чем быстрей выйдешь, тем скорей я тебя сюда позову.
Посетитель (уверенно): О’кэй!
Посетитель возвращается к дружкам. Говорит им что-то. Раздается смех. Вдруг свет в баре гаснет. Видеомагнитофон почему-то показывает какую-то любительскую ленту. Это многолюдное прощание с покойником. Плач женщин. Крупным планом двое плачущих подростков Беслан и Гудиса. Кампания узнает, что это запись похорон Батала.
Посетитель (тревожно и громко): Хозяйка, в чем дело?
Включаются мощные юпитеры, направленные на компанию Фараона. Свет слепит их в темном баре.
Голос Арды (в звуковых колонках, с эффектом эхо): Вы окружены друзьями Батала. Не смейте шелохнуться. За каждое движение – четыре выстрела! Смотрите на свой стол!
Раздается выстрел. Со стола слетает со звоном сбитый бокал.
Голос Арды: Фараон! Ты убил Батала. Ты не дал ему дослушать песню. Пусть эта запись напомнит тебе, как все происходило. Батал знал, что его ждет. И когда вы его добивали, он включил магнитофон на запись, и ваш погром сохранился.
Раздается выстрел. Это один из посетителей выстрелил наугад в ту сторону, где могла стоять барменша. Между тем, Арда уже давно стоит за тяжелой занавесью сзади ослепленной светом кампании и держит в каждой руке по пистолету. Слышится песня «Озбакь», затем щелчок переключения. Раздается запись голоса Фараона: «Хватит шуметь! Кончай его!» В это время двумя одновременными выстрелами Арда попадает в двоих посетителей. Раздаются и ответные выстрелы. Арда падает под стол и стреляет оттуда. Магнитофон уже играет танцевальную музыку. Трое убиты. Раненый Фараон бежит к дверям и старается открыть, Арда подходит к нему с неосвещенной стороны. Она истекает кровью, ранена. Поднимает двумя руками пистолет и расстреливает Фараона, сползающего по двери.
Арда достает платок, макает его в кровь убитого, пятясь, идет и кладет окровавленный платок на звуковую колонку рядом со свечой. Другим платком вытирает кровь со своего лица и также кладет рядом. Ее тошнит и шатает. Она падает. Достает зажигалку, подпаливает края занавесей. Начинается пожар. Арда с трудом поднимается. Ее душит дым. Ей слышится песня «Озбакь», рев реактивного самолета, грохот морского шторма, выкрики демонстрантов, голос сына: «Мама, это поправимо!», песенка «О, море в Гаграх», вопли сирен ГАИ и голос в рупор: «Остановите движение!» – все это смешивается в ее сознании и громко звучит, превратившись в какафонию. На мгновение к Арде возвращается сознание и она слышит снизу сигналы сирены. Подъехали пожарные машины. Голоса множества скопившихся людей.
Мегафон (это голос Магды): Арда, дорогая, прыгай в бассейн.
Мегафон (официальный голос): Приказываю прыгать в бассейн!
Весь бар охвачен пламенем. Арда стоит на маленьком пятачке.
Арда: Боже, как горячо!
Мегафон (снова Магда): За мальчиков будь спокойна, Арда! Я их возьму!
Мегафон (голос запыхавшейся Зины): Арда! Арда! Не смей! Тебе квартиру дали, Арда! (Плачет).
Арда в предсмертной ярости, преодолевая муки, бросает с веранды высотного бара на набережную – столы, стулья. И плачет.
Мегафон (официально): Отойдите от здания!
Слышно, где-то взламывает двери, стучат. Шипят брандспойты.

З а н а в е с.