Главная » Алфавитный каталог авторов » Ч » Д. Чачхалиа. Смоковница. Книга прозы

Денис Чачхалиа

Смоковница

Книга прозы

Сухум: Абгосиздат, 2021

СОДЕРЖАНИЕ: 

• Рассказы
  
  • Баллада о смоковнице
  • Керосинщик Святого Георгия
  • Холм Тесмапра
  • Маэстро
  • Дарья
  • Кумир
  • Гудаутские постулаты
  • Султан чужбины (историческая повесть)
• Пьесы
  
  • Али-бей
  • Солнцепек

Скачать книгу "Смоковница. Книга прозы" в формате DOCX (1,32 Мб)

HTML-версия:

РАССКАЗЫ

БАЛЛАДА О СМОКОВНИЦЕ

В тот день Махаз упал со смоковницы. Наш немолодой сосед по-детски неистребимой страстью любил сладчайшие плоды этого восточного дерева. Казалось, из сладости инжира он извлекал воспоминания о давних чарах любви, о каком-то дивном сладострастии.
Махаз был неграмотным и Библию знал лишь из рассказов своей жены. К библейским сказаниям у него было свое отношение. Например, что Адам и Ева прикрывались именно фиговыми листами, Махаз считал вполне закономерным, как и то, что первородный грех мог быть связан лишь со смоковницей. Если бы Махаз знал картины великих мастеров Возрождения, изобразивших сцену искушения запретного плода, он легко уличил бы их в неправдоподобности. На этих полотнах Ева вкушает яблоко. Но кого можно соблазнить яблоком. Трудно поверить, что первая женщина, могла польститься на яблоко!.. Плод, которым злодей искушал Еву, мог быть только смоковницей, только инжиром.
Сами посулите, зачем было Адаму и Еве прикрываться фиговым листом, если грех был совершен под яблоней? А раз вы прикрылись фиговым листом, значит, и грех был совершен вами под фиговым деревом, под смоковницей. Вот почему мужские доспехи Адама и очаровательное лоно Евы были укрыты листами смоковницы. Сам вкус этих плодов столь обольстителен, что сравним лишь со сладостью любовного томления.
Получается любопытная вещь. Сначала был познан грех. Затем познание греха вызвало стыд. То есть, плод дерева возбудил грех, а лист этого же дерева участвовал в раскаянии, которое и сейчас чувствуют многие люди, после того как совершат грех. Вот насколько сильно оказалось преемственность человеческих ощущений.
Словом, Махаз упал со смоковницы, а это не только в нашем селе Алра, но и по всей Абхазии, считается последним делом. Пристрастность к инжиру расценивается как свидетельство постыдной слабости. А Махаз очень любил инжир с самого малолетства.
Кстати, любовь детей к инжиру не предосудима. Но Махаз пронес эту неистовую любовь сквозь молодость и зрелость. А там уже – чем меньше ему приходилось потреблять любовной сладости, тем яростней становилось его страсть к сочным и до липкости сладким плодам инжира.
Представители местного дворянства, которых мы успели застать живыми, умели воздерживаться от плодов смоковницы, высокомерно считая это делом плебса. Но и наше гордое абхазское крестьянство умело порой показать настоящие образцы воздержания. Однако удавалось это не всем. И те, кому это было не под силу, давали волю своей слабости лишь втайне от других.
В Абхазии растут как летние, так и поздние сорта инжира. Потому начало лета Махаза называл про себя любовно и ласково – Маленький Инжирчик, а осень – Большой Инжирчик.
Плоды ранних сортов более крупные и более светлые, хотя и не столь сладкие. Созревая, их мордашки, растрескиваются, теряя девственную цельность и расплываются в багровой улыбке любовного прилива.
Но вот наступает долгожданная для Махаза пора Большого Инжира. Осенние сорта успевают неторопливо набрать больше сахара, чем летние скороспелки. Плоды позднего инжира не столь крупны и гораздо темней. А вот турецкий инжир, так тот и вовсе виснет меж шершавых листьев сизыми каплями фанатичного мусульманского распутства. Своеобразный Бахчисарайский фонтан искушений.
Снимать шкуру с турецкого инжира – хлопотное дело. И все-таки, Махаз своими уже по-старчески негнущимися пальцами раздевал плоды донага, поедал их со стоном – и в постыдной для старика ненасыщаемости поднимался на все более высокие ветви. И вот уже там, на самой верхушке дерева, как на своеобразном гребне обжорства, он не просто сумел насытиться, а как бы вошел в состояние наркотического блаженства. Потеряв равновесие, он сорвался со смоковницы и даже сбил своими ребрами несколько не очень больших веток этого рыхлого и легко обламывающего дерева.

В одно время в окрестных лесах скрывались два брата-абрека. Они убили человека, оскорбившего честь их семьи. Но, пристрелив обидчика, не вышли из леса, как это обычно делают абреки. И вовсе не потому, что могли ждать ответного террора от родственников убитого. Это почти не волновало их отчаянные головы. Просто они решили поубивать всех, кто когда-либо оскорблял их близких родственников в пределах пяти поколений, то есть со времен русско-турецкой войны. Они решили раз и навсегда выяснить отношения со всеми обидчиками, что больше не возвращаться к этим делам.
Кроме того, оставив иных обидчиков рода нетронутыми, они были б несправедливы к уже убитым обидчикам. Получается, что одним можно оскорблять, а другим – нет. Или –за близкого родственника отомстил, а за чуть более дальнего, которого твой дед любил сильнее, чем брата – не отомстил. Значит, пускай, он лежит в сырой земле не отомщенный? Как будто не осталось у них в роду достойных потомков…
И вот, сидят крестьяне нашего села Алра в табачном сарае, устланным душистым папоротникам, и нижут табак. И на вопрос одного крестьянина, где сейчас находятся братья-абреки, Лагустан иронично заметил: «Где им еще быть, сидят, видимо, под инжиром Назира!»
Хромоногий ехидина и горлопан позволили себе этой фразой слишком многое. Прежде всего, он предавал гласности, что братья-абреки часто укрываются в доме моем деда Назира. Этим самым он выдавал и местонахождение абреков, и личность их укрывателя.
Кроме того, получалось, будто хозяин дома не предоставил своей крыши гостям, тем более абрекам, укрыть которых считается долгом любого джигита.
В довершение всего, упоминание смоковницы в устах ехидины Лагустана намекало на то, что братья-абреки вели голодный образ жизни и были вынуждены прибегать к сомнительным услугам этого порочного дерева, что в равной степени оскорбляло и отчаянных мстителей и хлебосольство их укрывателя.
Слово Лагустана дошли до лесных братьев, вооруженных по последнему слову военной техники тех лет. Дело в том что, подготавливая массы к будущей вооруженной борьбе, Серго Орджиникидзе выгрузил на наш берег много оружия и боеприпасов. Поскольку большевиков у нас тогда было мало, а оружия оказалось очень много, то местные абреки ходили обвешанные бомбами – македонками, как елочными игрушками.
Говорят даже, будто жена одного абрека – впоследствии революционера – пикируя на грядки плантации табачную рассаду, делала лунки в земле не обычной клюковатой палкой, а дулом сверкающего револьвера образца 1905 года.
Хромоногий Лагустан шел к себе домой, выстругивая жене веретено из сухой ветки кизилового дерева. Правая его нога была короче и, подобно всем людям, у которых правая опорная нога короче левой, он шел, создавая впечатление особой уверенности, четко, как посох, вбивая свою короткую ногу.
Однако уверенность походки хромого Лагустана – это все-таки обман зрения. Зато неожиданное появление на лагустановском пути оскорбленных братьев-разбойников – это уже зловещий знак судьбы. Они подъехали к очумевшему Лагустану с правой и с левой стороны, как бы до гробовой тесноты сузив ему пространство.
– Значит, по-твоему, мы пасемся под инжиром Назира? – спросил один из братьев, очевидно старший, ибо во всех ситуациях разговор должен начинать старший. В таком деле – тем более.
Хотя братья и не были близнецами, различить их было трудно, причем не только Лагустану. Такое количество оружия, пулеметные ленты, газыри, бомбы, кинжалы, винтовки – отбивали охоту разбираться в таких мелочах, как черты лица. У Лагустана выпали из рук и веретено, и ножечек. 
– Иди вперед! – скомандовали Лагустану, и он, при каждом разе рискуя упасть в сторону короткой ноги зашкандылял к усадьбе Назира. 
Через полчаса Назир привел к инжиру еще двух крестьян, в присутствии которых в табачном сарае Лагустан сказал роковые слова.
Смоковница, о которой шла речь, стояла в низине под усадьбой Назира на заболоченной опушке леса. Здесь в большой луже, буйволы принимали свои грязевые ванны. Смоковница отстояла далеко от судьбы Назира, но поскольку у нас прилегающие угодья также считаются принадлежностью близлежащей усадьбы, то и дерево по праву называлось Смоковнице Назира и даже дало название этому местечку. Так что, если кто из крестьян спрашивал у другого, к примеру, не видел ли тот его буйволицу, сосед мог ответить, что видел ее в луже у Смоковницы Назира.
– Залезай на смоковницу, – скомандовал старший абрек, и у одного из крестьян мелькнула мысль, что Лагустана хотят убить в воздухе, вроде, как птицу на лету. 
Другому, более пессимистически настроенному свидетелю показалось, что предстоит иезуитский вид казни, когда подстреленный на смоковнице Лагустан, если не умрет от пули абрека, то наверняка помрет от удара об землю.
– Сорви шесть листьев да покрупнее! – услышал Лагустан команду обвешанного бомбами абрека.
– Хорошо-хорошо… – безумной скороговоркой шептал Лагустан и срывал шершавые листья инжира. 
Но сосчитать сейчас до шести он был не в состоянии. Между тем, число шесть было сакральным для абреков. Но шло это не от какого-либо суеверия или религиозного предрассудка. Предрассудков у абреков не бывает. Им некогда лукавить. Просто завезенные в наши края револьверы были шестизарядными. И мозги абреков повторяли емкость револьверного барабана.
– Лезь в болото, – было скомандовано Лагустану, когда он сполз со смоковницы с небольшой стопкой темнозеленых листьев.
Лагустан сильнее обычного прихрамывая, как бы делая последние шаги по твердой земле, по пояс вошел в болотную жижу, совершенно не смутив лагерное спокойствие буйволов. Эти мощные животные лежали с привычно задранными над поверхностью болота иссинячерными мордами и с неведомой над буддийской тщательностью и размеренностью жевали свою бесконечную жвачку.
Казалось, именно сейчас произойдет самое ужасное: абреки разрядят в Лагустана свои револьверы и он, упав в болото, захлебнется теплой жижей. Однако даже очень оскорбленный абрек не посмеет убить калеку, хотя это не исключало другие виды расправы. А вообще предугадать, что собираются делать абреки, тоже дело не из легких.
– Давай, жуй листья, – приказал старший абрек, и Лагустан, словно только и ждал разрешения, начал есть листья инжира.
Шершавые листья инжира столь грубы и несочны, что есть их почти невозможно. Для этого нужно иметь буйволиные челюсти. Сами животные продолжали жевать свою жвачку, словно подсказывая Лагустану, как это надо делать. А Лагустан, сворачивая листья инжира в трубку, и плохо прожевав, проглатывал жесткие, как наждачная бумага, фиговые листья, раздирая себе глотку. К концу самоубийственной трапезы у Лагустана невыносимо болели желваки, и он не мог двигать челюстями…

Этот рассказ еще в детстве я слышал от Шугяна, троюродного брата моего деда Назира. Именно с тех пор мне и запомнилось, что смоковница это то дерево, плоды которого любят все взрослые, но готовы убить любого, кто посмеет уличить их в этой любви.
Так вот, старик Махаз сверзился со смоковницы и потерял сознание. Но, казалось, края его губ, воспаленных жгучей сладостью инжира, еще хранят воспоминание о прерванном прелюбодеянии. Через некоторое время сознание стало возвращаться к Махазу, и первое что он увидел, – это расплывчатый образ любимого дерева, что было хотя и призрачным, но убедительным признаком реальной жизни.