Саймон Себаг-Монтефиоре

Об авторе

Себаг-Монтефиоре Саймон Джонатан
(род. 27 июня 1965, Лондон)
Английский журналист и историк, доктор философии по истории (PhD), специализирующийся на истории России и СССР.
(Источник текста и фото: Википедия.)





Саймон Себаг-Монтефиоре

Молодой Сталин; Сталин: двор красного монарха

(фрагменты из книг)

МОЛОДОЙ СТАЛИН

Глава 10 . “Я работаю на Ротшильдов!” Пожар, побоище и арест в Батуме


Товарищ Сосо привез в Батум отмщение. Учинял он его в собственном безжалостном стиле.
Через три месяца после его появления в быстро растущем приморском городе непонятным образом загорелся нефтепромышленный завод Ротшильда. Вооруженная забастовка привела к штурму тюрьмы и бойне с участием казаков. Город был наводнен марксистскими воззваниями; расправлялись с доносчиками, пристреливали лошадей, убивали заводских управляющих. Сосо враждовал с грузинскими революционерами старой школы и соблазнял замужнюю женщину, а в это время за ним охотилась тайная полиция.
В Батуме он сразу взялся за дело. В духане на турецком базаре он встретился с Константином Канделаки, рабочим и социал-демократом, – тот сделался его батумским подручным. Сталин приказал Канделаки устроить несколько встреч. “Раздался условленный стук, я открыл дверь”, – писал один из местных рабочих Порфирий Куридзе. В дверях он встретил “молодого человека лет двадцати двух, черноволосого, худощавого, с энергичным… лицом”; волосы у него были очень длинны.
Доментий Вадачкория, на чьей квартире проходила одно такое собрание, писал: “Фамилии его никто не знал, это был молодой человек, одетый в черную рубаху, в летнем длинном пальто, в мягкой черной шляпе”. Сталин, уже практически ветеран конспирации, доверял своей интуиции, определявшей предателей. Он попросил Вадачкорию “пригласить на это собрание семерых рабочих”, но предварительно “показать ему приглашенных товарищей. Он… стоял у окна, а я прогуливался с приглашенными по очереди по переулочку. Одного из приглашенных Сталин просил не приглашать. Он исключительно знал людей. Стоило ему посмотреть на человека, и он видел его насквозь. <…> Как-то раз я говорю, что какой-то человек хочет много помочь нам, сочувствует нашему делу”. Этого человека звали Карцхия.
“Шпик”, – коротко определил Сталин. Вскоре, по рассказу Вадачкории, “на одной сходке, когда показались казаки, мы встретили нашего благодетеля в форме городового. <…> Решено было убрать шпика, он был убит”. Вот первый пример, когда Сталин почуял предателя и велел убить его; вероятно, это было его первое убийство[56]. Как бы то ни было, с этого времени он жестко играл в “серьезную игру конспирации”. Такие Карцхии не должны были появляться. Но и тогда он оставлял то, что называл “черной работой”, – убийства – своим подручным.
На собраниях Сталин объявлял, что приехал, чтобы привить революционному движению в Батуме новый воинственный дух. Он предложил каждому: соберите “по семи человек у себя на предприятии и передайте им нашу беседу”1. Свою штаб-квартиру он устроил в духане “Перс Али” на базаре. Товарищ Сосо перемещался по всему городу, часто нанося ночные визиты, читая лекции. Сначала он жил у Симховича, часовщика-еврея, затем у бывшего разбойника, а теперь рабочего нефтяного завода Сильвестра Ломджарии; он и его брат Порфирий стали телохранителями Сосо.
Однажды Сталин рано проснулся и ушел, не сказав никому не слова. Вскоре явился Канделаки. Он в тревоге дождался прихода Сталина.
– Угадай, почему я так рано встал? – в восторге спросил Сталин. – Сегодня я получил работу у Ротшильдов на их нефтехранилище. Буду получать шесть абазов в день [1 рубль 20 копеек].
Вряд ли франко-еврейскую династию, олицетворявшую могущество, роскошь и космополитизм интернационального капитализма, так же позабавило бы это трудоустройство, но они так и не узнали, что у них работал будущий верховный жрец интернационального марксизма. Сталин смеялся, едва ли не пел: “Я работаю на Ротшильдов!”
– Надеюсь, – пошутил Канделаки, – что Ротшильды отныне будут процветать!
Сталин ничего не ответил, но они поняли друг друга. Он, конечно, сделает все ради процветания Ротшильдов2.
В канун Нового года Сосо созвал тридцать самых верных своих бунтовщиков на вечеринку-собрание в доме Ломджарии: он поставил на стол сыр, колбасу и вино – но много пить запретил.
Его леденящая кровь мелодраматическая речь заканчивалась так: “Мы не должны бояться смерти. Так пожертвуем же нашей жизнью за дело освобождения рабочих!”
“Не дай, Господи, умереть на своей постели!” – воскликнул тамада. Рабочие одобрительно загудели, их вдохновила сталинская агрессия, а вот умеренные батумские марксисты во главе с инспектором больницы Карло Чхеидзе и учителем Исидором Рамишвили были совсем не рады.
У них была воскресная школа для рабочих – Сталин относился к этому с презрением.
“Легальные” марксисты поначалу давали деньги на деятельность Сталина, но дружба долго не продлилась. Сталин собирался “перевернуть Батум вверх дном”.
Батум (ныне – Батуми) – субтропический портовый город на Черном море. Здесь заправляли две главных финансовых и нефтяных династии империи – Нобели и Ротшильды.
Даже через двадцать лет поэт Осип Мандельштам назвал Батум “русской спекулятивной Калифорнией”, “раем золотоискателей”.
Царь получил это морское пиратское гнездо от османского падишаха только в 1878 году, но нефтяной бум в Баку, по другую сторону Кавказского перешейка, породил проблему транспортировки черного золота на Запад. Ротшильды и Нобели построили нефтепровод до Батума: здесь они могли очищать нефть, а потом грузить ее на танкеры, стоявшие в бухте. Батум, откуда также отправляли на экспорт марганец, лакрицу и чай, внезапно стал “дверью в Европу”, “единственным современным городом” в Грузии.
Теперь в Батуме было 16000 персидских, турецких, греческих, армянских и русских рабочих, и почти 1000 из них трудились на нефтяном заводе под контролем Каспийско-Черноморского нефтяного общества барона Эдуарда де Ротшильда. Рабочие, часто несовершеннолетние, ютились на смрадных улицах нефтяного города; позади сочившихся нефтью хранилищ были переполненные выгребные ямы. Многих убивал тиф. Но батумские миллионеры и иностранные директора превратили это болото в город удовольствий; здесь был приморский бульвар, белые особняки в кубинском стиле, роскошные бордели, казино, поле для крикета и Английский яхт-клуб3.
4 января 1902 года Канделаки возвращался домой и “увидел огонь”. Затем вернулся Сталин.
“Знаешь что, твои слова сбылись!” – весело сказал он. Ротшильды действительно “процветали” с таким работником, как Сталин. “Мое хранилище загорелось!”[57]
Толпа смотрела, как над портом вздымается черный дымовой гриб. Рабочие помогали тушить огонь, рассчитывая на надбавку. Сталин был в составе делегации, которая встретилась с управляющим Ротшильдов – французом Франсуа Жёном. Это была первая встреча Сталина с европейским предпринимателем. Но есть свидетельства, что с этих пор Сталин тайно поддерживал связь с управляющими Ротшильдов – это было начало его мутных и очень прибыльных отношений с нефтяными магнатами. Ротшильды, конечно, знали, что произошел именно поджог, и Жён отказался выплачивать надбавку. Провокация удалась Сталину: он призвал к забастовке.
Власти попытались остановить его. Охранка охотилась за новым батумским агитатором.
“Фараоны” запугивали бастующих. Полицейские шпики следили за марксистами. Ротшильды беспокоились о поставках нефти. Но Сталин отправился в Тифлис – одиннадцать часов на поезде, – чтобы добыть печатный станок и с его помощью распространить известие о забастовке. Листовки предполагалось напечатать на грузинском и армянском языках, так что комитет свел Сталина с Суреном Спандаряном, богатым, но готовым на все армянином, который, невзирая на жену и детей, был неисправимым волокитой. Сталин напечатал армянские воззвания на станках отца Спандаряна, издателя газеты. Спандарян стал лучшим другом Сталина4.
Вдвоем с Камо, везя с собой станок, Сталин вернулся в Батум и обнаружил, что город бурлит. Камо и Канделаки быстро наладили станок, который вскоре размножил слова Сталина для всех рабочих нефтяного города.
17 февраля Ротшильды и Нобели капитулировали и согласились на условия рабочих, в том числе на тридцатипроцентное увеличение зарплаты. Для молодого революционера это был триумф. В Тифлисе жандармы Лаврова устраивали марксистам облавы и аресты, а в некогда спокойном Батуме жандармский ротмистр Георгий Джакели признавал, что обеспокоен внезапно участившимися беспорядками. Он усилил наблюдение за загадочным “товарищем Сосо”.
Сталину пришлось съехать от Ломджарии. Сменив несколько квартир, он остановился в рабочем поселке Барсхана в маленьком доме Наташи Киртавы – двадцатидвухлетней красавицы, симпатизировавшей эсдекам. Ее муж исчез. Если верить батумским легендам, воспоминаниям самой Киртавы и позднейшим высказываниям Сталина, он вступил с молодой женщиной в любовную связь; Наташа стала первой, но не последней его любовницей-хозяйкой и “конспиративной” подругой. В своих воспоминаниях она рассказывает о его нежном внимании и заботе, даже о моменте близости посреди марксистского спора: он повернулся к ней, убрал волосы у нее со лба и поцеловал[58].
Ротшильды стремились через своих управляющих Жёна и фон Штейна отомстить за сталинский успех. 26 февраля они уволили 389 недовольных рабочих. Они начали забастовку и послали человека, чтобы найти товарища Сосо, но тот был в Тифлисе, где часто навещал своих протеже Сванидзе и Камо.
На другой день Сосо поспешил в Батум и пригласил своих сторонников домой к Ломджарии, где “составил требования” и предложил еще более дерзкую забастовку, которая парализовала бы всю нефтегавань. Один из его помощников, Порфирий Куридзе, не узнал его: Сталин сбрил бороду и усы. Когда он не сидел в “Персе Али”, то использовал как мрачную штаб-квартиру кладбище Соук-Су. Здесь, среди могил, он проводил полночные собрания, на которых избирались делегаты. Однажды, когда на кладбище нагрянула полиция, он спрятался под широкими юбками рабочей девушки. На другом собрании, окруженный казаками, Сталин надел на себя женское платье и убежал в нем.
Рабочие были под впечатлением от “интеллигента”, которого они окрестили Пастырем. Он дал им список для чтения. “Однажды товарищ Сталин дал нам… книгу, – пишет Куридзе. – “Это Гегель”, – ответил [на вопрос Куридзе] товарищ Сосо и объяснил, когда жил Гегель и чем он примечателен”.
У товарища Сосо, обычно одетого в щегольской черкесский бушлат, свою фирменную черную широкополую шляпу и белый кавказский башлык, переброшенный через плечо, быстро появились агрессивные последователи – “сосоисты”, ранний вариант сталинистов. Чхеидзе и “легальные марксисты” с воскресной школой пригласили Сталина, чтобы сделать ему внушение, но он не пошел. “Они кабинетные люди и избегают настоящей политической борьбы”, – смеялся Сосо: ему-то был нужен полный контроль. Как писал тифлисский ротмистр Лавров, “деспотизм Джугашвили многих наконец возмутил” и породил “раскол” между “старыми” и “молодыми” социалистами. Забастовка набирала обороты. Штрейкбрехеров запугивали, убивали их лошадей.
Но тайной полиции был нужен Сосо-Пастырь. В город стекались казаки6.
Для подавления забастовки в город вошел генерал Смагин, губернатор Кутаисской губернии, к которой принадлежал и Батум. К рабочим он обратился с суровым предложением: “Работа или Сибирь!” В ночь на 7 марта Смагин арестовал сталинского телохранителя Порфирия Ломджарию и организаторов забастовки.
На следующий день Сталин устроил демонстрацию у полицейского участка, где держали арестованных. Это сработало: нервничающие жандармы перевели арестантов в пересыльные казармы. Губернатор пообещал встретиться с демонстрантами. Сосо это не устраивало. На вечернем собрании он предложил взять тюрьму штурмом. Вадачкория пробовал возражать. “ Ты никогда не будешь революционером!” – сказал ему Сосо-Пастырь. Сосоисты его поддержали.
Наутро Сталин встал во главе агрессивной демонстрации. Через день многие горожане отправились с ним штурмовать тюрьму. Но нашелся предатель, выдавший план. Казаки заняли позиции. Войска под командованием жестокого капитана Антадзе преградили путь к пересыльной тюрьме. К винтовкам приладили штыки. Толпа в растерянности застыла перед заслоном.
– Не бегите, а то будут стрелять, – предупредил Сталин.
Затем он “предложил петь песни. Тогда мы еще не знали революционных песен и запели песню “Али-паша”, – вспоминал Порфирий Куридзе.
– Солдаты в нас стрелять не будут, – обратился Сталин к толпе, – а их командиров не бойтесь. Бейте их прямо по головам, и мы добьемся освобождения наших товарищей!
Толпа двинулась к тюрьме.
Сталина окружали телохранители-сосоисты, в основном гурийские крестьяне, во главе с Канделаки. “Это были… хорошие конспираторы, – вспоминал позднее Сталин. – Они создали вокруг меня семь кругов, и, когда царские жандармы стреляли по демонстрантам, на место раненого становился другой: кольцо невозможно было прорвать”.
Пока толпа у стен тюрьмы начинала нападать на солдат, заключенные в самой тюрьме взяли верх над охранниками. Один из арестантов, Порфирий Ломджария, услышал демонстрантов: “Мы стремимся наружу… Выламываем ворота… и вот многие из заключенных на улице”. Казаки пустили коней в галоп на бесчинствующую толпу; демонстранты пытались отнимать у них винтовки. Бунтовщики стреляли в казаков и кидались камнями. Солдаты отбивались прикладами, но были принуждены отступить. В капитана Антадзе попали камнями, пуля пробила ему обшлаг. Солдаты оборонялись, стреляли в воздух – и вновь отступили. “Но среди демонстрантов раздался громкий голос, призывавший нас не расходиться и еще решительнее требовать освободить арестованных. С этим призывом обратился к демонстрантам товарищ Сталин”, – вспоминал рабочий Инджоробян. Толпа еще наддала.
“Страшный шум”. Капитан Антадзе скомандовал: “Пли!” Раздались залпы. Люди попадали на землю. Все бежали и кричали. “Сущий ад. Площадь опустела. На земле лежат убитые и раненые рабочие. Слышатся стоны”. “Кто кричит “помогите”, кто – “воды”…” “Я вспомнил про Сосо, – пишет Канделаки. – Мы разделились. Мне было страшно, я искал его среди убитых”. Но Вера Ломджария, сестра Порфирия, заметила Сталина: он ходил здесь же, глядя на бойню, которую спровоцировал. Ища своего брата среди погибших, она напала на солдата, но тот ответил: “Не я убивал, это был Антадзе”.
Сосо поднял “одного из раненых” и погрузил его в фаэтон. Он “доставил [его] на нашу квартиру”, – вспоминает Илларион Дарахвелидзе. “Сосо перевязал раненого бинтом”, – вторит ему Канделаки. Наташа Киртава и другие женщины усаживали раненых в коляски, увозившие их в больницу. Тринадцать человек погибло, сорок пять были ранены. В ту ночь в доме Дарахвелидзе “мы все были страшно взволнованы”. Но Сосо держался весело.
“За сегодняшний день мы ушли вперед на несколько лет”, – заявил Сталин Хачику Казаряну. Больше ничего не имело значения. “Мы теряли товарищей, но побеждали”. Как и во многих других кровавых предприятиях, цена человеческих жизней была неважна, главное – политическая значимость. “Нагайка… оказывает нам большую услугу, ускоряя революционизирование “любопытствующего”. Молодой Троцкий был под впечатлением от батумской расправы: “Событие потрясло всю страну”.
Жордания и Чхеидзе разъяренно говорили о “юноше, который с первых же шагов хотел быть лидером”, но “необходимых познаний у него не было”: “чтобы привлечь внимание слушателей”, он “часто употреблял крепкие слова”. Они считали, что бойня сыграла на руку властям: не был ли Сталин провокатором?
Сталин бросился к печатному станку, укрытому в доме Деспины Шапатавы, молодой марксистки. “Хвала грудям матерей, вскормившим вас!” – гремел он в листовке – печатном ответе на бойню, распространенном на следующее утро по всему городу. Но нашелся предатель, и в дом, где находился станок, явилась полиция. Деспина загородила дорогу: “Дети спят!”
Пристав засмеялся. Ни типография, ни Сталин не пострадали. Но в арсенале у Сталина были не только слова: судя по всему, он приказал убить ротшильдовского управляющего фон Штейна.
“Мы поручили товарищу убить его”, – вспоминает один из подручных Сталина. Когда экипаж фон Штейна приблизился, убийца вынул револьвер, но промахнулся. Фон Штейн развернул экипаж, скрылся и той же ночью на корабле покинул город.
За Сталиным шла охота, и ему пришлось переместить свой бесценный станок в более надежное укрытие. Порфирий Куридзе вспоминал, что Сталин придавал конспирации большое значение – часто он приезжал в экипаже, переодевался и так же быстро уезжал. Он менял внешность, внезапно менялся одеждой с товарищами, часто закрывал лицо башлыком7.
Той ночью Сталин погрузил станок в коляску, спрятал его на кладбище, а затем перевез в хижину старого разбойника-абхаза Хашима Смырбы в селении Махмудия, в семи верстах от Батума и прямо под боком у гарнизонной крепости (то есть вне подозрений). Отошедший от дел бандит охотно спрятал станок у себя: его друг Ломджария сообщил, что на нем будут печататься фальшивые рубли. Смырба собирался получить свою долю. Сын Смырбы Хемды, чьи мемуары не печатались при культе, вспоминает, как среди ночи Сталин явился с четырьмя тяжелыми ящиками и сразу же начал распаковывать их и устанавливать станок на чердаке. Наборщики и, вероятно, сам Сталин приехали, переодетые мусульманскими женщинами в чадрах. Он работал день и ночь, нанял строителей, чтобы они построили Смырбе другой дом, с потайной комнатой для шумного станка.
– Что это за шум? – спросил один строитель.
– У коровы червь в роге завелся, – отвечал Смырба.
Сосо практически переселился в деревянную хижину Смырбы. Старый мусульманин стал выпрашивать у молодого грузинского бунтовщика свою долю фальшивых купюр.
– Ты вот целые ночи работаешь, печатаешь, – сказал Смырба. – Когда же ты наконец пустишь в ход свои деньги?
Сосо протянул Смырбе одну из листовок.
– Что это?! – воскликнул изумленный разбойник.
– Мы свергнем царя, Ротшильдов и Нобелей, – ответил Сталин, оставив Смырбу в недоумении.
Каждое утро он прятал листовки во фруктовых корзинах, которые Смырба грузил на свою телегу. В городе они встречались с Ломджарией и шли по заводам, распространяя листовки.
Если кто-то хотел купить фрукты, Смырба заламывал непомерную цену или говорил, что несет уже оплаченный заказ. Когда станок сломался, Сталин сказал Канделаки: “Пойдем на охоту”.
Заприметив в местной типографии нужные запчасти, он произнес: “Медведь убит, теперь надо его освежевать” – и послал туда своих помощников, которые выкрали запчасти и доставили в его штаб-квартиру, в духан “Перс Али”. Однажды, как раз когда маленький Хемды нес одну из частей, по улице пронеслись казаки. Он закинул мешок в ближайший дом, а сам прыгнул в канаву. Сталин сам помогал мальчику сушиться и хвалил его за смелость.
Уже вся деревня Смырбы знала: что-то происходит в новой хижине, куда то и дело наведываются крепкого телосложения женщины в чадрах. Сосо собрал двенадцать крестьян, которым можно было доверять, и объяснил, чем он занят. Хемды вспоминал, что после этого их дом зауважали.
– Хороший ты человек, Сосо, – говорил Смырба, покуривая трубку. – Только жаль, что ты не мусульманин. Если ты примешь мусульманство, я выдам за тебя семь таких красавиц, каких ты, наверное еще никогда не видел. Хочешь быть мусульманином?
– Хорошо! – смеялся Сосо[59].
Погибших рабочих похоронили 12 марта – это был повод для еще одной демонстрации, собравшей 7000 человек. Ее вдохновила грозная прокламация, написанная и отпечатанная Сталиным. Со всех сторон процессию окружали конные казаки. Пение запретили. Товарищ Сосо тихо наблюдал за похоронами. Жандармы не давали говорить речи. Когда толпа расходилась, казаки потешались над ней, распевая похоронный марш.
Теперь тайная полиция знала, что Сталин был одним из зачинщиков батумских беспорядков. “Развитие социал-марсксистских организаций… сделало большие успехи, когда осенью 1901 года “Тифлисский комитет Рос. соц. – дем. раб. партии” командировал в г. Батум…
Иосифа Виссарионова Джугашвили, – докладывал ротмистр Джакели начальнику Кутаисской жандармерии. – Я дознал, что Иосифа Джугашвили видели в толпе во время беспорядков 9 марта…” “Все изложенное свидетельствует, что Иосиф Джугашвили играл видную роль в рабочих беспорядках в Батуме”. Полиция задалась целью схватить его.
5 апреля Деспина Шапатава предупредила Сталина, что он разоблачен. Он дважды переносил собрание, намеченное на ночь; наконец оно началось в доме Дарахвелидзе. Вдруг вбежала Деспина: снаружи стояли жандармы. Как написал их начальник, “вчера в 12 часов ночи мною был оцеплен дом… где, по агентурным сведениям, была сходка рабочих”.
Сосо-Пастырь рванулся к окну, но было поздно. Дом окружили голубые мундиры. На этот раз спасения не было[60].

ПРИМЕЧАНИЯ

[56] Всегда важно смотреть на даты воспоминаний. В воспоминаниях, надиктованных в 1936-м, Вадачкория дает понять, что убийство заказал Сталин. В 1936 году записывать такое было как минимум простодушно; в 1937-м, во время Большого террора, и после – невообразимо. История о том, как Сталин заподозрил шпиона и оказался прав, была опубликована как часть культа личности. Рассказ же о том, что шпик был убит, присутствует только в архивном оригинале и здесь публикуется впервые.

[57] В своих воспоминаниях, записанных в 1935 году, до Террора, Канделаки прозрачно намекает, что Ротшильдов поджег Сталин. Сталинистские историки, цитирующие Канделаки, опускают все предположения, что их вождь был поджигателем, убийцей, грабителем банков и обольстителем. Текст Канделаки публикуется здесь впервые. Историки часто путают его с Давидом Канделаки, молодым торговым представителем, которого Сталин в 1930-е использовал как секретного посланника, чтобы начать переговоры с Гитлером – прощупывание почвы за три года до пакта Молотова – Риббентропа. Давид Канделаки был расстрелян в 1938 году. Батумский Канделаки – Константин, Коция – был меньшевиком и министром финансов независимой Грузинской демократической республики, существовавшей в 1918–1921 годах.

[58] Сталина это должно было разозлить: такого рода личные подробности более умудренные его собеседники в 1930-х не включали в свои мемуары. Наташа Киртава написала два мемуарных текста – один в 1934-м, второй в 1937-м. Разумеется, неопубликованный эпизод с поцелуем появился только в первом тексте, написанном до Террора.

[59] Батумская демонстрация и история со Смырбой стали важной частью сталинской легенды.
Когда в 1934 году руководитель Абхазии, один из сталинских любимцев Нестор Лакоба, выпустил книгу “Сталин и Хашим”, она усилила культ личности, начавшийся в 1929-м.
Секретарь Сталина Иван Товстуха волновался из-за книги. Он писал тогдашнему заместителю Сталина Лазарю Кагановичу, что получил текст о Хашиме, отмечал, что там еще многое нужно исправить и переписать, и спрашивал, не выбросить ли его. Но его не выбросили. Публикация сделала Лакобу фаворитом, но ненадолго. Через год его переплюнул Берия, выпустивший полную преувеличений книгу “К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье”. По словам сына Берии, Сталин сам редактировал рукопись и “вычеркнул немало имен, заменив их своим”. В 1937 году последовал большой том “Батумская демонстрация 1902 года”. Берия оперативно устранил своего врага Лакобу: он отравил его, а потом убил (а перед тем лично пытал) его жену и детей. См. об этом в нашей книге “Сталин. Двор Красного монарха”. Что касается Хашима Смырбы, в 1916 году он переехал в другое место, а печатный
станок закопал у себя в саду. Он умер в 1922-м в возрасте 81 года. Семидесятилетний Сталин со смехом вспоминал Смырбу. Он знал, что книгу Лакобы многие считали пропагандой. В конце концов, в ней говорилось, что Сталин – “великий человек целой эпохи, человек, каких история дает человечеству раз в 100–200 лет”. Но Сталин настаивал: “Все, что сказано в этой книге, – правда. Так все и было”.

[60] В начале 1939 года Московский художественный театр заказал Михаилу Булгакову романтическую пьесу о молодом Сталине в Батуме; постановку собирались приурочить к шестидесятилетию диктатора. Заказ наверняка исходил от самого Сталина. Он восхищался Булгаковым (тот, как и Чехов, сменил врачебную карьеру на писательскую); особенно Сталину нравился роман “Белая гвардия”. Булгаковская драма по этому роману – “Дни Турбиных” – была любимой пьесой Сталина: он смотрел ее пятнадцать раз. Но, как и с Пастернаком и Шостаковичем, он играл с Булгаковым в кошки-мышки. Он то звонил писателю, обещая, что скоро ему поручат работу, то вновь перекрывал ему кислород. Как и Пастернак, Булгаков был заворожен своим всемогущим гонителем и думал о создании такой пьесы еще с 1936 года, хотя и понимал, что это опасно. Вчерне Булгаков закончил пьесу в июне 1939-го: он основывался на книге “Батумская демонстрация 1902 года” и, вероятно, беседовал со свидетелями событий.
Сначала он назвал новую вещь “Пастырь” (по прозвищу Сталина среди рабочих), затем – “Дело было в Батуми” и, наконец, просто “Батум”. Любовной линии в этой романтической пьесе нет, но дан намек на отношения Сталина с Натальей Киртавой: его подругу в пьесе зовут Наташа (прототипы – Киртава и сестра Ломджарии). Культурные аппаратчики пьесу одобрили. В августе Булгаков заявил, что хочет поговорить со свидетелями и поработать в архивах. Вместе с женой Еленой он сел на поезд до Батума. Но Сталин, который как раз готовился подписать пакт Молотова – Риббентропа, вовсе не хотел, чтобы его государственный авторитет был подорван какими-либо архивными открытиями (многие материалы этих архивов использованы в настоящей книге). Булгаковы получили телеграмму: “Надобность поездки отпала. Возвращайтесь в Москву”. Булгаков после этого слег. Сталин прочитал “Батум”. При посещении МХАТа он сказал режиссеру, что пьеса хорошая, но ее нельзя ставить. Он добавил, кривя душой: “Все молодые люди одинаковы, зачем писать пьесу о молодом Сталине?” Для Булгакова эта работа была поденщиной: незадолго до смерти в 1940 году он втайне закончил свой антисталинский шедевр – роман “Мастер и Маргарита”.


Глава 18. Пират и отец

Сталин был готов выстрелить, но его шурин выхватил у него винтовку. Он узнал перепуганного полицейского, который до этого получил взятку за то, что не будет мешать работать типографии. Нервное состояние Сосо можно было понять: казаки убивали революционеров, за ним охотилась охранка. К тому времени он вместе с дружиной организовал еще несколько грабежей в разных частях Кавказа: требовалось закупить оружие в Европе.

Сталин уже несколько недель не виделся с молодой женой, забыв, что своим образом жизни подвергает ее опасности.
Приблизительно 9 сентября 1906 года Сталин побывал на конференции эсдеков, которую Жордания провел в Тифлисе, а затем в гостинице в Баку. Царские репрессии и меньшевистские успехи привели к расколу среди грузинских большевиков. Кроме того, меньшевики заявили об отречении от терроризма и теперь смотрели на Сталина и его дружину как на бандитов. Из сорока двух делегатов (всего-то!) только шестеро, в том числе Сталин, Шаумян и Цхакая, были большевиками.
Сталин отыгрывался тем, что нагло издевался над меньшевиками. Он сыграл с ними злую шутку. “Всю конференцию он иронически улыбался, – рассказывает Девдориани, его однокашник-меньшевик. – Это значило: “Принимайте какие угодно резолюции, к революции они отношения не имеют”. Сталин держался “крайне вызывающе, грубо” – настолько, что председатель-меньшевик Арсенидзе сказал, что он ведет себя “непристойно”, как “шляющийся без подштанников” – выражение, означавшее “уличную девку”. Сталин “развязно ответил, что он не сбросил же с себя штаны”. Затем, “ехидно улыбнувшись левым углом рта”, он покинул собрание. “Вскоре после его выхода послышались условные свистки, дающие знать, что идет полиция. Мы принуждены были разойтись, – вспоминает Арсенидзе. – Но на улице нигде полиции не было видно… это была проделка Кобы”.
Но Сталин, как писал меньшевик Уратадзе, сделался “главным “финансистом” российского большевистского центра” и в последующие три года оставался одним из главных спонсоров Ленина. Судя по всему, после конференции Сталин отправился на запад, в приморский Сухум, чтобы испробовать новый способ грабежа: пиратство в открытом море.
20 сентября 2200-тонный и 87-метровый пароход “Цесаревич Георгий” плыл из Одессы в Батум. На борту были пассажиры и довольно крупная сумма денег. Во время остановок в Новороссийске, Сухуме и Новом Афоне, куда пароход привез деньги для выдачи заработной платы, на борт без ведома капитана проникли группы большевистских бандитов с ружьями и гранатами под фетровыми плащами.
В 1:15 ночи, когда спящий корабль проходил мимо мыса Кодор, двадцать пять пиратов, среди которых были “рабочие и интеллигенты”, достали маузеры, берданки и бомбы и объявили о захвате судна. Главарь пиратов, которого жандармы потом описали как “низкорослого грузина лет двадцати с небольшим, волосы рыжеватые, веснушки”, занял капитанский мостик, нацелив маузер на капитана Сенкевича. Дежурного офицера, рулевого и команду тоже держали на мушке; впрочем, вероятно, пиратам помогали четверо матросов-“инсайдеров”.
Как потом рассказывала команда, главарь пиратов в течение всей операции был невозмутим и любезен. “Мы насквозь революционеры, а не преступники, – сообщил он. – Нам нужны средства для революции, и мы заберем только деньги из казны. Повинуйтесь моим требованиям, и кровь не прольется. Но, если вы вздумаете сопротивляться, мы убьем вас всех и взорвем корабль”.
“Я подчинился”, – признал капитан Сенкевич в разговоре с корреспондентом “Тифлисского листка”. Команду и пассажиров собрали в одном месте и запретили смотреть на происходящее.
Капитан показал главарю шайки, где лежат деньги. Полиция официально заявила о похищении 16000 рублей, но, скорее всего, пираты взяли намного больше.
Главарь приказал Сенкевичу спустить шлюпки. Перегружая добычу, пираты удерживали в заложниках нескольких офицеров. Затем они велели матросам доставить их на берег. Их так быстро перевезли, что главарь пиратов, тронутый крайне добросовестным исполнением его приказов, велел выдать каждому матросу по десять рублей. “Цесаревич Георгий” мог плыть дальше в Батум.
Тревогу подняли через семь часов. Казаки и жандармы искали пиратов-большевиков на берегу, но не нашли ни следа – ни шайки, ни добычи. Сталин и двое русских большевиков укрылись в доме члена шайки Степана Капбы (об этом много лет спустя вспоминала его сестра).
Затем, по рассказам сестры, они переместились в другой надежный дом, принадлежавший семье Атум, и, наконец, в дом Гварамии. В старости Камшиш Гварамия вспоминал, как Сталин появился в его доме. Его отец с радостью “спрятал рябого главаря банды, которая захватила почтовый корабль у мыса Кодори; впоследствии он стал вождем нашей великой страны”.
Сталин и бандиты продвигались на запад через Абхазию, перешли реку Ингури и углубились в Гурию. Старожилы рассказывали писателю и историку Абхазии Фазилю Искандеру, как Сталин приказал убить семерых ненадежных бандитов (в том числе четверых матросов), а затем с карабином за плечом повел по холмам караван лошадей, навьюченных деньгами. Искандер описал это в романе “Сандро из Чегема”. Доставив добычу своим подельникам в Кутаис, Сталин сел на поезд до Тифлиса, а убитых оставил на съедение шакалам.
Действительно ли Сталин руководил ограблением парохода? Полицейское описание главаря напоминает Сталина, его манеры, облик и речь: он очень часто говорил, что он “революционер, а не преступник”. Но все же описание главаря очень неопределенно. В большинстве воспоминаний говорится, что Сталин организовывал грабежи, но сам не участвовал[98].
Однако из воспоминаний Сванидзе и Давришеви мы знаем, что у Сталина была винтовка и он не стеснялся из нее стрелять. Хорошо осведомленный меньшевик Арсенидзе писал, что Сталин не участвовал в знаменитом тифлисском ограблении, но добавлял, что этих эксов было очень много – он слышал, что и сам Сталин принимал участие в одном из них. У Сталина были знакомые в портах Новороссийска, Нового Афона и Сухума, где пираты садились на пароход: он посещал эти места в 1905-м. То, что Сталин мог вести караван с денежным грузом, подтверждают воспоминания священника Гачечиладзе, цитируемые выше.
Это был не единственный раз, когда Сталин занимался пиратством. Позже он устроил ограбление еще одного почтового судна и планировал несколько таких акций в Баку [99].
Абхазский историк Станислав Лакоба, весьма щепетильный исследователь, смог проследить возникновение легенды и побеседовать независимо друг от друга с двумя престарелыми свидетелями. Оба подтвердили, что Сталин был главарем нападения и забрал деньги.
Даты идеально совпадают. Сталина в это время дома не было. Конференция в Баку завершилась. Несколько дней будто выпадают из календаря. Пароход был ограблен 20 сентября; Сталину нужно было несколько дней, чтобы добраться до Тифлиса. По стокгольмской договоренности с Лениным и Красиным Камо и еще двое товарищей Сталина ждали его в Тифлисе, чтобы отправиться закупать оружие для партии.
Документальных подтверждений участия Сталина нет, но оно по меньшей мере весьма правдоподобно. Очевидно, что время для ограбления было подобрано не просто так – и что Камо получил деньги.
Через пять дней после ограбления, 25 сентября, Камо уехал из Тифлиса; у него было достаточно денег, чтобы объехать всю Европу и закупить оружие.

ПРИМЕЧАНИЯ

[96] В книге А. Островского указано, что Цхакая был свидетелем со стороны невесты. – Прим. перев.

[97] Как рассказала автору в Тбилиси Кетеван Геловани, внучка тетки Като по матери, Сосо был с женой ласков, но иногда у него случались вспышки ярости: “Вскоре после свадьбы он в гневе прижег ей руку сигаретой, но она его любила, и он обычно был с ней добр и нежен”. В Финляндии есть легенда, что они провели медовый месяц в Карелии. Но нет никаких подтверждений тому, что она ездила с ним в Швецию; кроме того, тогда они были еще не женаты.

[98] Это особенно верно для периода после Лондонского съезда в 1907 году, на котором экспроприации были запрещены под страхом исключения из партии. Но пароход ограбили в 1906-м, до Лондонского съезда.

[99] Пиратство не было редкостью у бандитов-революционеров. Сталинское alter ego из Гори – Давришеви, глава военного отряда социал-федералистов, – рассказывает, как ограбил корабль примерно в то же время, когда произошел налет на “Цесаревича Георгия”. А у берега Одессы революционеры проникли на прогулочный корабль “София”, где в это время пировали аристократы, и унесли оттуда 5000 фунтов золотом.

(Материал взят с сайта: http://modernlib.ru/books/saymon_montefiore/molodoy_stalin/read/.)
__________________


СТАЛИН: ДВОР КРАСНОГО МОНАРХА

Отдых и ад. Политбюро на море


В сентябре 1931 года Сталина и Надю, отдыхавших на Черном море, навестили два грузинских партийных руководителя. Одного гостя Аллилуева любила, второго ненавидела. Надежда очень хорошо относилась к Нестору Лакобе, старому большевику, возглавлявшему большевистскую организацию Абхазии. Лакоба правил солнечной республикой с удивительной мягкостью, как своим княжеством. Он защищал местных начальников от центральной власти и боролся с коллективизацией, утверждая, что в Абхазии нет кулаков. Когда руководители из Тифлиса пожаловались на его самоуправство в Москву, Сталин и Орджоникидзе поддержали старого товарища.
Нестор, стройный щеголь со сверкающими глазами и зачесанными назад черными волосами, бродил, как средневековый трубадур, по узким улочкам своего королевства и заглядывал в кафе. Он плохо слышал, поэтому носил слуховой аппарат. Нестор был хозяином курортов, где отдыхала партийная элита, и поэтому знал всех вождей.
Лакоба постоянно строил для Сталина все новые и новые дачи, устраивал для него пышные банкеты. Короче, все, как в повести Фазиля Искандера «Сандро из Чегема». Коба считал Нестора Лакобу преданным союзником и близким другом.
Лакоба тоже входил в большую сталинскую семью и часто часами сидел со Сталиным на веранде после обеда или ужина. Когда Лакоба приезжал на дачу, нагруженный грузинскими блюдами, и начинал петь абхазские песни, вождь громко кричал: «Виват Абхазия!»
Сталин благосклонно выслушивал советы Лакобы о политике по отношению к грузинской компартии. Она отличалась от остальных республиканских организаций особой клановостью и нередко игнорировала распоряжения из Москвы. Чересчур сильная независимость Тифлиса от Центра послужила причиной для приезда и другого гостя – Лаврентия Павловича Берии, начальника Закавказского ГПУ.
Это был невысокий и очень энергичный лысый мужчина с широким мясистым лицом и пухлыми чувственными губами. За блестящими стеклами пенсне бегали змеиные глазки. Он был, несомненно, талантливым, умным и безжалостным интриганом и авантюристом. Спустя много лет Сталин назовет этого большого льстеца «наш Гиммлер».
Все, кто близко сталкивался с Берией, обращали внимание на то, что он буквально излучал сексуальную страсть. Лаврентий Павлович карабкался по карьерной лестнице с ловкостью и коварством опытного византийского царедворца. Сначала он дорос до руководства Кавказом, потом пробрался в сталинскую семью друзей и соратников и, наконец, стал одним из самых влиятельных руководителей Советского Союза.
Родился Лаврентий Берия в деревне под Сухуми, в семье мингрелов, грузинских евреев. Скорее всего, он был незаконнорожденным сыном одного абхазского землевладельца и очень набожной грузинки. Сейчас практически не осталось сомнений в том, что Берия был двойным агентом, и во время Гражданской войны работал на антикоммунистический режим мусаватистов в Баку. Говорят, что от расстрела его спас Сергей Киров, близкий друг и соратник Сталина. Впрочем, вмешательство Кирова могло и не понадобиться, если бы предателя Берию просто успели расстрелять.
Лаврентий Берия учился на архитектора в Бакинском политехническом институте. Но его влекла работа не архитектора, а чекиста, которая давала почти неограниченную власть. Лаврентий стал чекистом и никогда не жалел о своем решении. Он начал быстро подниматься по служебной лестнице благодаря недюжинным способностям и поддержке Серго Орджоникидзе. Молодой чекист с самого начала выделялся садистскими наклонностями даже в этой страшной организации.
В ЧК началась еще одна жизнь Лаврентия Павловича Берии, жизнь сексуального маньяка. Через много лет он расскажет своей невестке о поездке в Румынию. Там юного архитектора соблазнила женщина, годившаяся ему в матери.
В тюрьме, куда Берия попал в годы Гражданской войны, он влюбился в белокурую золотоглазую племянницу сокамерника. По происхождению Нина Гегечкори была дворянкой. Один ее дядя был министром в меньшевистском правительстве Грузии, другой стал министром у большевиков.
В момент знакомства Лаврентию было двадцать два года, Нина на пять лет моложе. Берия уже занимал высокий пост в ЧК, поэтому девушка попросила его освободить дядю. Молодой чекист начал ухаживать за семнадцатилетней дворянкой. В конце концов они бежали на чекистском поезде. Берия и Нина полюбили друг друга.
Сейчас Берии было тридцать два года. От революционеров первого поколения – таких как Сталин и Калинин, которым перевалило за пятьдесят, и второго – таких как Микоян и Каганович, которым было под сорок, – Лаврентий отличался в первую очередь знаниями. Он был намного образованнее.
Так же, как Железный Лазарь, Берия хотел всегда и во всем быть первым. Он был заядлым спортсменом, играл на месте левого защитника за сборную Грузии по футболу и занимался джиу-джитсу.
Этот очень опытный льстец и интриган славился талантом находить влиятельных покровителей. Орджоникидзе, правивший Кавказом в двадцатые годы, помог Берии сделать карьеру в ГПУ. В 1926-м Серго познакомил молодого чекиста со Сталиным. Дружба и «родственные отношения» закончились в том же году, когда Серго уехал в Москву. Берия быстро понял, что на данном этапе Орджоникидзе уже не нужен, и начал искать дружбы Нестора Лакобы. С помощью Лакобы он хотел вновь попасть к Сталину.
Сталина раздражала бериевская лесть. Когда ему сообщали о приезде грузинского чекиста, он недовольно хмурился. «Что, он опять приехал?» – ворчал Сталин и посылал помощника со словами: «Передайте, пусть уезжает, и скажите, что хозяин здесь Лакоба!»
С Лакобой Лаврентий Павлович не прогадал так же, как в свое время с Орджоникидзе. Когда молодой чекист попал в опалу у грузинских боссов, считавших его шутом, его защитил именно Нестор. Однако сейчас Берию успехи местного масштаба уже не устраивали. Он метил выше.
Лакоба сам привез Лаврентия Берию к вождю. Сталина привело в ярость неповиновение грузинских руководителей, которые назначали старых друзей и родственников на высокие посты, сплетничали с московскими покровителями и знали слишком много тайн юности вождя. Нестор предложил заменить этих заевшихся большевиков Берией, который являлся представителем нового поколения партийцев, беззаветно преданного Сталину.
Надя возненавидела низенького мингрела с первого взгляда.
– Как ты можешь принимать в доме такого человека? – возмущалась она.
– Но он хороший работник, – отвечал Сталин. – Это все эмоции. Дай мне факты.
– Какие тебе нужны факты? – крикнула жена. – Неужели ты не видишь, что он негодяй? Я не потерплю его в нашем доме.
Через много лет Сталин вспомнил, что послал ее к черту.
– Он мой друг и хороший чекист, – решительно закончил он разговор. – Я ему доверяю.
Киров и Орджоникидзе, хорошо знавшие Лаврентия, предупреждали Сталина, что ему нельзя доверять, но вождь не обращал внимания на слова старых друзей, о чем позже сильно пожалел.
Мингрел стал новым протеже вождя. Сталин, если верить дневникам Нестора Лакобы, согласился продвинуть молодого грузинского чекиста.
– Берия не подведет? – все же поинтересовался он. – С ним проблем не будет?
– Не сомневайся, – заверил его Лакоба, который вскоре тоже очень сильно пожалеет о своей доброте и уверенности.


Палач. Яд Берии и доза Бухарина

...После краткого пребывания на новой черноморской даче, которую Лакоба построил для Сталина в Новом Афоне, в Абхазии, рядом с монастырем, возведенном по приказу Александра III, вождь вернулся в Сочи. Там к нему присоединились Жданов и Михаил Иванович Калинин. Ежов расширял списки врагов. Теперь в них входила не только старая оппозиция в полном составе, но и целые национальности. Первыми под удар сталинских репрессий попали поляки.
Ведя борьбу с оппозицией, Николай Ежов стремился занять место Ягоды. Он обвинял его в потворстве врагам, пассивности и хвастовстве. Письмо Ежова Сталину можно считать бесстыдной просьбой назначить его наркомом внутренних дел. «Без Вашего вмешательства результатов не будет», – убеждал он вождя.
Генрих Ягода тем временем тоже не сидел сложа руки. Его люди прослушивали телефонные разговоры Ежова со Сталиным. Узнав, что Ежевику вызывают в Сочи, Ягода решил опередить соперника. Однако в Сочи его ждал холодный прием. Карл Паукер отказался пропускать Ягоду на дачу вождя.
25 сентября Сталин решил заменить Ягоду Ежовым. Вождя поддержал Андрей Жданов. «Мы считаем абсолютно необходимым и настоятельным назначить товарища Ежова народным комиссаром внутренних дел. Ягода не справился с задачей разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. Сталин, Жданов».
Серго Орджоникидзе тоже приезжал в Красную Поляну обсудить назначение Ежова и свои разногласия с НКВД. Сталин понимал, что должен уговорить Серго согласиться с назначением Ежова наркомом, хотя семьи Ежевики и Орджоникидзе дружили.
Многие в стране, узнав о назначении Николая Ежова наркомом внутренних дел, облегченно вздохнули. Бухарин в числе прочих надеялся, что новый нарком закончит террор. Никто не мог предположить, что репрессии только начинаются. Лазарь Каганович хорошо знал своего протеже. Он высоко отзывался об умении Ежова блестяще проводить допросы и предложил Сталину сделать его генеральным комиссаром госбезопасности. «Товарищ Ежов хорошо справляется с делами, – сказал Железный Лазарь Серго. – Он расправляется с бандитами и контрреволюционерами-троцкистами по-большевистски». Так крошечный Ежевика стал вторым по могуществу человеком СССР.
Сталин был глубоко разочарован «серьезной болезнью» в НКВД. Он не без оснований считал наркомат внутренних дел гнездом старых большевиков. По его мнению, наркомат был наполнен сомневающимися в правоте политики партии поляками, евреями и латышами. Для контроля над этими самодовольными людьми, считавшими себя элитой, ему требовался человек со стороны. И раньше, и особенно сейчас Сталин стремился превратить НКВД в послушное орудие для исполнения своих приказов. Есть свидетельства, что в начале тридцатых годов он обсуждал назначение в НКВД Кагановича и Микояна, а незадолго до описываемых событий предлагал пост наркома Лакобе.
Нестор Лакоба отказался переезжать в Москву из солнечной Абхазии. Его край был похож на рай на земле, и он правил в нем, как средневековый князь. Конечно, Лакоба был предан Сталину, но ему больше подходила роль гостеприимного хозяина абхазских курортов, чем наркома, пытающего невинных людей в застенках Лубянки. Однако его отказ привлек внимание партийных боссов к правлению Лакобы. Все высшие должности и места в Абхазии были заняты родственниками и друзьями Нестора. Неудивительно, что эту республику нередко называли «Лакобистаном». К тому же Лакоба хотел превратить Абхазию из автономной в союзную республику. Подобные идеи были чрезвычайно опасны в многонациональном СССР.
Не было князя выше Лакобы. Сталин был недоволен таким положением друга. Еще раньше он запретил использовать во владениях Лакобы абхазские имена, а сейчас отверг его план повысить конституционный статус Абхазии.
31 октября Сталин наконец вернулся в Москву. Он поужинал в столице с Лакобой. Казалось, что все тихо и спокойно. Ничто не предвещало беды, но это было обманчивое впечатление. Когда Лакоба вернулся домой, Берия пригласил его на обед в Тифлис. Тот отказался. Тогда ему позвонила мать Берии и тоже попросила приехать. Лакоба отправился в Тифлис. 27 декабря они вместе пообедали и посетили театр. Там Нестору стало плохо. Он вернулся в гостиницу и долго стонал, сидя перед окном. «Эта змея Берия убил меня», – прохрипел Лакоба.
В 4.20 утра Лакоба скончался от сердечного приступа. Ему было всего сорок три года. Лаврентий Берия отправил гроб с телом соперника поездом в Сухуми. Врачи Лакобы были уверены, что его отравили. Берия приказал удалить все внутренние органы, а позже выкопал и уничтожил сам труп, ликвидировав доказательства убийства.
Лаврентий Павлович не ограничился одним Лакобой. Он расправился и со всей его семьей. Абхазского руководителя назвали «врагом народа». Он стал первой жертвой репрессий из близкого окружения вождя. Недаром Сталин задумчиво писал: «Яд, яд…» Он дал Берии карт-бланш и предоставил самому решать все споры на Кавказе. Еще до расправы с Лакобой Лаврентий Берия ездил в Ереван. После этого визита Армения лишилась своего первого секретаря. Агаси Ханджян или покончил жизнь самоубийством, или был убит.

(Материал взят с сайта: http://bookz.ru/authors/saimon-montefiore/dvor-kra_501/page-8-dvor-kra_501.html.)
___________________



Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика