Юрий Венедиктов
Проза:
Когда будете в Москве, приходите ко мне на день рождения
Его звали Гена Морковкин. Я познакомился с ним, скорее всего осенью 1945 года. Его отличала от других приземистая фигура, вызванная тем, что колено одной ноги у него было повреждено при спуске на лыжах с горы, причем срослось под прямым углом. Это вынуждало его ходить с наклоненным корпусом. У него было продолговатое лицо, на котором выделялась нижняя челюсть. Голос не отличался мелодичностью, был даже несколько скрипуч. Гена учился на два класса младше меня, частично из-за оккупации немцами Угодского завода.
Всех деталей нашего знакомства я уже не помню. Но нас сблизило многое общее: запойное чтение, обсуждение прочитанных книг, интерес к истории родного края и его географии. Жили мы в разных местах Угодского завода. Гена с матерью, отцом и сестрой в дальнем конце улицы Горького, а я – с бабушками Татьяной Алексеевной и Наталией Ивановной – на 1-ой Лесной улице. Тогда эта улица располагалась почти на въезде в Угодский завод со стороны разъезда Обнинское. Тем не менее, мы часто встречались, то у меня дома, то у него.
У Гены была любимая присказка «Будь человеком!», с которой он подчас начинал фразу, даже если присказка не вписывалась в её контекст. Мои бабушки и прозвали его «Будь человеком». Так это nickname и привязалось к нему.
Девочки начали интересовать меня в раннем возрасте. Еще когда мы жили в Ногинске, и мне было около шести лет, у меня была подружка по имени Лина. Уже позже, когда мне было лет восемь, это было в Угодском Заводе, мне подарили черепаху, которую я назвал Линой в честь моей подружки.
В годы учебы в 8-м, 9-м и 10-м классах я стремительно взрослел и вопрос отношений с девочками интересовал меня всё больше. «Пионерская Правда», а также «Комсомольская Правда». популяризовали переписку между московскими и сельскими школьниками и часто публиковали почтовые адреса школьников, желающих переписываться по почте.
Я присмотрел адрес одной московской школьницы и послал ей письмо, не будучи уверен в ответе. Ответ, однако, пришел, и переписка началась. О чем мы писали друг другу, в памяти у меня не сохранилось. Для меня тогда был важен сам факт переписки. Естественно, я распустил губы и безбожно этим хвастал.
И вдруг в один далеко не прекрасный день переписка прекратилась. Правильнее сказать, я перестал получать ответы на свои письма. Я был уязвлен. Прошло какое-то время, и я узнал, что, оказывается, Гена Морковкин написал в адрес этой московской девочки письмо, в котором он предостерег её от знакомства со мной. Что им руководило?
В финале в моих руках оказался ответ этой девочки Гене Морковкину, она благодарила его за то, что он раскрыл ей глаза на истинное лицо Юры Венедиктова, а также предложила Гене:- «когда вы будете в Москве, приходите ко мне на день рождения».
Как я сейчас помню, размолвка между мною и Геной достаточно быстро рассосалась, обиды у меня на него не было, уже тогда я был достаточно ироничен к самому себе, но еще долго эта фраза «когда вы будете в Москве, приходите ко мне на день рождения» использовалась нашим школьным окружением в шуточных пикировках.
В 1970 году я работал в Сухумском физико-техническом институте начальником научно-исследовательской лаборатории и готовил кандидатскую диссертацию. Жил я тогда в поселке Сухумского физтеха на так называемом Кукурузном поле.
Однажды летом, ближе к вечеру, у меня дома появился Гена Морковкин с женой. Оказалось, что он отдыхает около аэропорта Бабушара в доме отдыха какой-то московской организации, связанной с детищем А.И. Берга, Калужским научно-исследовательским радиотехническим институтом, в котором Гена и его супруга работали.
Мы провели вечер в воспоминаниях о прежних временах, это была единственная тема, которая нас объединяла. Когда Гена узнал, что я готовлю кандидатскую диссертацию, почувствовалось, что эта тема живо его интересует. На мой вопрос о том, как у него обстоят дела в этом направлении, он ответил, что основные посты в институте занимают военные и таким шпакам, как он, очень трудно пробиться. Еще раньше я замечал у него чувство обиды на то, что из-за ноги его статус ниже, чем у других.
Его супруга, ничем не приметная дама, очень похожая на серую мышку, никак не проявила. Поздно вечером я отвез Гену и его супругу на машине в дом отдыха. Эта встреча ничем особенным мне не запомнилась.
В начале сентября 1992 года из-за военных действий в Абхазии я был вынужден переехать, а если правильнее, то бежать в Россию. 19 октября я уже был принят на работу в Физико-энергетический институт, расположенный в городе Обнинске. Я приехал в Обнинск с самым скудным набором носильных вещей. Почти как черепаха – все своё ношу с собой. Постепенно я стал обзаводиться всем необходимым. И вот однажды по какой-то нужде я заглянул на маленький привокзальный рыночек Обнинска и услышал характерный хриповатый голос Морковкина – он приценивался к какому-то сельхозинвентарю. Услышав мое обращение к нему, он повернулся в мою сторону, взглянул на меня и выразился примерно в таком роде: - Ну и рожу же ты себе раскормил! Услышав такое от своего школьного товарища, я был просто шокирован. До этой встречи я уже был в Протве у моих школьных товарищей. Все уже знали, что я вынужденно переехал из Абхазии в Россию, что нахожусь в тяжелых материальных обстоятельствах. Тем не менее в голосе Гены было и какое-то злорадство, и даже, неприязнь. Он не пригласил меня к себе домой. Его серая мышка молчала, но её молчание было достаточно красноречиво, в нем громко слышалась поддержка Гены. К этому времени я знал, что у Морковкиных трое дочерей, но не более того. Это была моя последняя прижизненная встреча с Геной.
В октябре 2005 года я уволился из ФЭИ и стал вырабатывать стиль жизни на пенсии. Это был длительный и не всегда приятный процесс. К началу 2007 года я в значительной мере перестроился и нарисовал в сознании план обследования Жукова, восстановление старых связей, фотографирование милых мне мест и т.д.
Я уже знал, что Гена Морковкин несколько лет на пенсии, что он не может ходить, что его возят на коляске. Его посещение было первым в моем списке. Но вот 13 февраля 2007 года мне позвонила из Протвы моя школьная приятельница и сообщила, что Гена Морковкин скончался.
Его дочери вышли замуж и разъехались в разные стороны. Гена и его жена поехали погостить к одной из дочерей в ближнее Подмосковье. Однажды жена Гены выносила мусор и во дворе дома попала под машину. Её в тяжелом состоянии увезла машина скорой помощи. В конечном результате она осталась жива, но на Гену это подействовало самым худшим образом. Похоже, он уже потерял и смысл жизни и желание жить. Его похоронили в ближнем Подмосковье, в Люберцах или около них.
Я часто думал, что травма, которую Гена получил в детстве, неумение сельских лекарей срастить его колено таким образом, чтобы Гена мог ходить, лишь слегка прихрамывая, сказалась на его образе жизни и судьбе. Я почти уверен, что это способствовало формированию многих черт его характера: чувству обиды на более успешных, зависти, резкости в суждениях, сарказму, соседствующему с грубостью, неуживчивости. А ведь он был очень способным человеком. К сожалению, как правило, физические недостатки вредят и мешают не только в личной жизни, но и в профессиональном плане – тебя уж точно не сделают президентом, дипломатом или крупным начальником. Обратных примеров я, к сожалению, не знаю.
Юбилейная медаль
Эту тему мне подсказала книга Мариэтты Шагинян «Билет по истории. Четыре урока у Ленина. Очерки и статьи» (Москва, «Художественная литература», 1980).
Как обычно, всё написанное Мариэттой Шагинян основательно, детально до мелочей и … многословно. О Ленине Шагинян пишет, что он родился в пятницу 10 апреля 1870 года (по старому стилю – по тогдашнему календарю «в Страстную неделю на плащаницу»).
Забавно читать у Шагинян, о чем же писали тогдашние провинциальные газеты – оказывается, остро современными были проблемы аэронавтики и поисков нового источника энергии в науке: в феврале 1870 года вышел «мемуар француза Мушо» о замене топлива солнечной энергией: он сделал первую попытку привести в действие маленькую паровую машину с помощью солнечной энергии; а Феликс Тозелл объявил, что изобрел механизм управления аэростатом и смесь, заменяющую газ…
И всё это всего лишь сто пятьдесят лет назад!
Но я отвлекся! Воспоминания относят меня почти на сорок лет назад. Шел тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Страна готовилась отметить в апреле 1970 года столетие со дня рождения В.И. Ленина. 5 ноября 1969 года Указом Президиума Верховного Совета СССР были учреждены положение и описание юбилейной медали «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина».
Юбилейная медаль была учреждена двух наименований:
• "За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина";
• "За воинскую доблесть. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина".
Юбилейной медалью "За доблестный труд»” награждались: передовые рабочие, колхозники, специалисты народного хозяйства, работники государственных учреждений и общественных организаций, деятели науки и культуры, показавшие высокие образцы труда в ходе подготовки к ленинскому юбилею.
Процедура представления к награждению была расписана в деталях - награждение юбилейной медалью " производилось указами Президиума Верховного Совета СССР или от его имени совместными постановлениями республиканских, краевых и областных партийных, советских и профсоюзных органов, приказами Министра обороны СССР, Министра внутренних дел СССР, Председателя Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР, главнокомандующих видами Вооруженных Сил СССР, командующих войсками военных округов, групп войск, округов ПВО и флотов.
В дополнение к статье 2 Положения о медали Президиум Верховного Совета СССР постановлением от 24 февраля 1970 года установил, что награждение юбилейной медалью трудящихся Москвы производится совместным постановлением городского комитета КПСС, исполнительного комитета городского Совета депутатов трудящихся и городского совета профессиональных союзов, а трудящихся городов Ленинграда, Киева, Минска, Ташкента, Алма-Аты и Севастополя - совместными постановлениями соответствующих областных комитетов партии, областных советов профессиональных союзов и исполнительных комитетов Советов депутатов трудящихся этих городов.
Награждение было супер масштабным – было награждено более 11000000 человек. В моей памяти хорошо сохранились отдельные события, которые сопутствовали компании по награждению и как это происходило на практике – на примере награждений юбилейной медалью сотрудников Сухумского физико-техническом институте.
Институту было выделено энное количество медалей. Руководство института, партком и местком решили вопрос о распределение медалей до предела просто и, по их мнению, даже изящно.
В ход был пущен подушевой принцип: общая численность сотрудников института была поделена на количество полученных медалей (естественно, за вычетом того количества медалей, которое было отложено для руководства института). Таким образом, было определено, какое количество медалей полагается каждому подразделению, исходя из его численности. Дальше порядок распределение медалей определяли руководители подразделений вкупе с парторгами и профоргами.
Что же получилось на практике? Например, в автохозяйстве и отделе главного энергетика трудились сотрудники с момента основания института, а в управлении строительства был, в основном, молодой контингент. В результате в управлении строительства юбилейную медаль получила молодая сотрудница - невестка всем нам хорошо известного шофера дяди Гриши Ходоса, а сам дядя Гриша медали не получил. Удивительна стойкость, с которой он переносил дружеские, а, может быть, и недружеские насмешки.
Более трагичная история произошла с электромонтером дядей Семеном Журбой – он умер, не вынеся упреков и насмешек своей жены, известной своим крутым нравом тетки Анны. Шофер Васильев также, не вынеся, как он считал позора, умер от инфаркта. И это только известные многим факты.
Многие, в том числе и награжденные, воспринимали эту компанию скептически. С точки зрения сегодняшнего наблюдателя, все это в какой-то мере, напоминало фарс.
Похоже, в качестве примера для подражания Правительство СССР, а также все последующие звенья по подчиненности использовали материалы компании по празднованию 300-летия дома Романовых – тогда награждение было тоже масштабным и я помню, что когда-то держал в руках юбилейную медаль-бляху, которой награждались даже дворники, бывшие вместе с жандармами опорой власти.
Кстати, похоже, отнюдь не случайно проглядываются какие-то аналогии и в том плане, что произошло спустя годы после этих компаний. Празднование 300-летия дома Романовых состоялось в 1913 году. До конца династии оставалось меньше четырёх лет…
Сосуд WEDRO
Процент дураков у всех народов одинаков.
Литовский журналист Альгирдас Чекуолис.
Не знаешь, что делать – не делай ничего.
Принцип летчиков-испытателей.
- Это какая-то мистика, - председатель комиссии бессильно откинулся на спинку стула, - ума не приложу, что делать?
- Похоже, это грозит нам большими неприятностями, – сказал один из членов комиссии.
- Скорее всего! Ну что же, хочешь – не хочешь, а придется идти к руководству!
Шел 1956 год. Некоторое время назад Сухумский физико-технический институт покинула последняя группа немецких специалистов. Перед отъездом они провели инвентаризацию оставляемого ими имущества: приборов и материалов.
По указанию Министерства после отъезда немецких специалистов в институте была создана комиссия, которая должна была провести повторную инвентаризацию оставленного немецкими специалистами имущества. До поры, до времени работа комиссии шла без сучка и задоринки, пока комиссия не дошла до позиции: das Gef;; – Wedro – 1 (ein) St;ck, что в русском переводе означало: Сосуд – Wedro – 1 (одна) штука.
Эта позиция ввела членов комиссии в стопор: что это за сосуд; сосуд Дьюара был известен, но о сосуде Wedro никто ничего не знал. Никого не смутило, что слово Wedro было без артикля. Обратились к нескольким советским специалистам, косвенно участвовавшим в работе предыдущей комиссии – нулевой эффект: они что-то бормотали в свое оправдание, утверждали, что все указанное в ведомости предыдущей комиссии было в наличии.
Расправа, как обычно, была скорой: кто-то получил выговор, некоторых лишили премий. Но основной вопрос остался нерешенным. К делу подключились режимные службы – даже для людей со слабым обонянием запахло жареным – а вдруг, это что-то очень важное и, может быть, даже секретное.
Шло время. Все притаились. Руководство института вышло на Министерство. Режимные службы также вышли на свое руководство в Москве. Наконец какой-то чудак с нетрадиционным мышлением посоветовал связаться с одним из немецких специалистов, который был членом инвентаризационной комиссии и который в данный момент, к счастью, находился в командировке в Москве. Немец оказался человеком с большим чувством юмора. Когда ему рассказали о предмете обращения к нему, он внимательно выслушал, а затем разразился громким и продолжительным смехом. За годы пребывания в Советском Союзе он неплохо овладел русским языком и сказал по-русски: - Да ведь это же обыкновенное ведро!
- Тогда почему Вы не написали в Вашей ведомости это слово по-немецки – der Eimer?
- Да, очевидно, потому, что мы привыкли называть и писать его в русском звучании, помимо этого, мы полагали, что так будет понятнее.
Трудно было представить такую неожиданную, если не дурацкую, концовку этой истории. Члены комиссии, узнав о том, что же представлял собой предмет разбирательства, стали прятать друг от друга глаза. Многие лица в институте, в какой-либо мере причастные к этому происшествию, постарались стереть из своей памяти этот абсурдный эпизод.
Мой еврейский отчим
Мне было около 6 лет, когда разошлись мои родители. Примерно в это же время в моей жизни и появился отчим. Первая моя встреча с ним в моей памяти не сохранилась. Но читать я начал рано и в этом, несомненно, заслуга отчима. Моя мать, как она рассказывала позже, разошлась с моим родным отцом по двум причинам: постоянная ревность с его стороны и нежелание дать ей возможность получить высшее образование..
Мать познакомилась с отчимом на черноморском курорте, в Анапе, где она была пленена галантными манерами и поэтическим талантом моего будущего отчима, Уже значительно позже он рассказывал мне о своем близком знакомстве с Борисом Пастернаком. Отчим был склонен к поэтическому творчеству, но, к сожалению, не сохранилось ничего из его стихов. Когда мы уже жили общим домом, отчим и моя мать часть домашних разговоров вели на немецком языке, что пробудило мой интерес к этому языку.
Первое время мы жили в небольших подмосковных городах Электросталь и Ногинск. В одном из этих городов меня отдали в школу. Примерно в это же время отчим поступил на химфак МГУ, а мать - в Московский историко-архивный институт.
Здесь я наблюдаю некоторое раздвоение в своей памяти: помню свое пребывание в ближнем Подмосковье, в Лосинках, где после революции, когда была отменена черта оседлости, жили родители отчима, свое первое знакомство там с племянницей отчима, дочерью его старшего брата (позже она стала моим самым близким человеком на всю жизнь), мое восхищение домашней библиотекой в Лосинках, смутно помню деда отчима, почтенного рабби, к которому все относились с большим уважением. В моей памяти сохранилось несколько слов и фраз на идише.
Остальная часть моего раздвоения памяти относится к селу Угодский Завод (примерно в 100 км от Москвы), где я провел значительную часть своего детства у родной сестры моей бабушки. В те годы я звал её мамой - она была мне даже ближе родной матери.
Последние предвоенные годы (1939 - 1940 – часть 1941 г.г.) я жил и учился в школе в Угодском Заводе. Мать и отчим часто приезжали на выходные дни. Отчим старательно входил в быт русской крестьянской семьи.
В те времена мы часто беседовали с отчимом на самые разные темы. В Угодском Заводе были большие заросли чистотела и я помогал отчиму собирать его наземные части и корни. Отчим объяснил мне, что в соке чистотела содержится ингибитор (первое слово иностранного происхождения в моей памяти), который препятствует коррозии металлов. В дальнейшем эта тема регулярно возникала в наших беседах.
А затем началась война. Отчим вступил в ополчение МГУ и ушел на фронт. В сентябре 1941 года, когда немцы приближались к Москве, моя мать приехала из Москвы в Угодский Завод, чтобы забрать меня, мою двоюродную сестру и трех бабушек. На одной из последних машин нам удалось добраться в Москву. Нас эвакуировали в Саратов. В Саратове моя мать устроилась на работу воспитательницей детского сада и продолжила заочно учёбу на юрфаке Саратовского университета. Я проучился в Саратове в 4-м, 5-м и частично 6-м классах.
После снятия блокады Ленинграда в феврале 1944 года в сопровождении моей родной бабушки я и моя двоюродная сестра переехали в Ленинград к родному брату моей матери. Несколько позже в Ленинград переехала и моя мать, которая перевелась на юрфак ЛГУ. После окончания семилетки, это был июнь 1945 года, меня снова отправили к бабушкам в Угодский Завод поправлять здоровье. Там же я продолжил учиться в школе.
Я не помню точно даты демобилизации отчима. Но я хорошо помню, что он вернулся без большого пальца на одной руке, с двумя фанерными чемоданами, набитыми книгами и бумагами, и одним солдатским одеялом! Для того времени, когда все тащили из Германии барахло, это был разительный диссонанс. Среди привезенных им бумаг была серия чудесных цветных открыток, посвященных живой природе. Были и бумаги из концлагерей Освенцим и Дахау, которые ему пришлось посетить. Увы, и они не сохранились!
В 1946 году моя мать закончила юрфак ЛГУ и буквально настояла на том, чтобы отчим закончил химфак МГУ. После этого отчим получил назначение в Сухуми, в Сухумский Физтех, куда он и переехал вместе с моей матерью.
В 1947 году, когда я перешел в 10-ый класс, мать забрал меня из Угодского завода и отвезла в Сухуми, где определила в 10-й класс одной из сухумских школ. Через три недели я объявил забастовку и настоял на возвращении в Угодский завод. В Абхазии мне пришлось бы учиться в 10-ом и 11-ом классах и за это время пришлось бы учить грузинский язык, грузинскую историю и географию. Помимо этого, уровень преподавателей сухумской школы, даже с моей точки зрения, был чрезвычайно низок – один преподаватель, какой-то грек, преподавал сразу 5 предметов.
За то время, пока я находился в Сухуми, отчим, в общем виде, рассказал мне о том, чем он занимается: всё в его в его объяснениях, вращалось вокруг слова дислокация. Уже позже мне стала понятна специфика этого слова – неоднородности в кристаллической структуре того или иного элемента.
В 1948 году я поступил в один из Ленинградских вузов и до окончания его в 1953 году регулярно ездил на каникулы в Сухуми. В те годы я был общителен как котенок, чего не наблюдается сейчас. Несмотря на то, что режимные органы института не разрешали общаться с иностранными специалистами на бытовом уровне, я свел знакомство с молодыми немцами, а с одним из них и подружился. Наши беседы велись с его стороны на русском языке, а с моей на немецком. К этому времени я уже неплохо владел немецким разговорным. Удалось мне побывать и в доме моего друга.
Отчим в это время занимался исследованием дислокаций в кремнии и германии, а также буквально загорелся сталинским планом преобразования природы. Об этом он только и говорил. Даже сейчас, спустя много лет, я поражаюсь степени его энтузиазма.
В 1958 году я перевелся из Новгорода, где проработал 5 лет, в Сухумский физико-технический институт и стал работать в Агудзерах, на второй площадке института, в 8-ми км от Сухуми. И именно в это время я узнал о том, что у отчима появились неприятности на работе. В институте регулярно проводилась аттестация работников, основной целью которых, помимо оценки квалификации работника, являлось и детальное знакомство с результатами его работ. Эта аттестация оказалась весьма неприятной для отчима – его понизили с должности научного сотрудника до должности младшего научного сотрудника. Это было и ударом по его репутации, и, как я теперь понимаю, привело к ухудшению отношений с моей матерью.
Я в это время очень редко виделся с отчимом. У меня оказалась на редкость интересная работа, за которой я просиживал до позднего вечера. Кстати, начались подвижки и в моей карьере. Всё это в какой-то степени охладило наши отношения с его стороны.
Примерно в 1960 – 1962 г.г. у моей матери завязался бурный роман с главным бухгалтером института. Она в это время работала юрис-консультом института и по роду своей деятельности часто общалась с главным бухгалтером.
Чем все это закончилось, понятно без слов. Моя мать и отчим разъехались. Отчим въехал в мою квартиру в Агудзерах, а я переехал в на сухумскую площадку. Естественно, я принял сторону матери. Но это не означает, что отчим перестал существовать для меня. Однако для отчима существовало только или-или: т.е. я для него мог быть только на одной стороне. (Уже позже, в 1989 году, когда его родная сестра с сыном эмигрировали в США, отчим вычеркнул их из своей памяти. Увы, он был такой.).
Спустя некоторое время отчим женился. Его новую жену я не видел, но, по отзывам, она была хорошей женщиной.
Сейчас в моих руках черновой вариант кандидатской диссертации отчима. Она носит условное название «Ещё к вопросу о химическом травлении кремния». На 173 странице диссертации имеется надпись «Большую помощь и решающую поддержку в написании диссертации мне оказала моя жена и друг (речь идет о новой жене)……. – ей и посвящена эта работа». Отчим начал писать диссертацию в 1957 году, не знаю только, когда он её закончил. Никаких сведений о его попытках защитить диссертацию у меня нет.
Спустя какое-то время отчим и его жена переехали в Москву, где его жена тяжело заболела и умерла. Знаю, что у отчима были неприятности с родственниками жены. Причиной этому было, очевидно, то обстоятельство, что после её смерти однокомнатная квартира перешла к отчиму.
Племянница отчима, моя еврейская кузина, неоднократно предлагала обменять его однокомнатную квартиру и комнату племянницы в Серебряном переулке на двухкомнатную квартиру. Отчим по непонятным причинам отказался от этого заманчивого предложения.
Через некоторое время после предложения племянницы отчим сдал свою однокомнатную квартиру муниципалитету города Москвы, а сам переехал в Дом ветеранов Великой отечественной войны и пр. – для себя я назвал это учреждение «домом призрения» или «приютом». отчиму была предоставлена однокомнатная палата с удобствами и балкончиком.
После того, как отчим переехал в «дом призрения», его племяннице пришлось прибираться в квартире, в которой раньше обитал отчим, перед сдачей её муниципалитету. Кроме личных вещей отчима и книг, все помещение в квартире было заполнено пустыми молочными пакетами, хлебными крошками и бесчисленным количеством тараканов. Племянница опасалась ходить туда одна. Отчим питался в основном молоком и батонами, Существует мнение, что все остальные деньги от своей немалой пенсии он отдавал тем, кто, по его мнению, был обижен жизнью.
Вместе с его племянницей я несколько раз посещал отчима в этом «приюте». Меня он не узнавал и принимал за другого. Однажды я помог купить и привезти отчиму малогабаритный холодильник «Морозко». В палате отчима, как, впрочем, и везде, где он жил один, царил первозданный беспорядок. Характерная для него неряшливость с возрастом еще более усугубилась. Его привычки, манеры и менталитет пришли в противоречие с правилами этого убогого места. Контингент дома призрения был далек от того общества, к которому он привык. Он оказался в смысловой пустоте и одиночестве, и очень быстро стал дряхлеть. Он уже понял непоправимость совершенной им ошибки, но обратного пути у него не было. Его перевели сначала в одну общую палату, затем в другую. Его никто не понимал, над ним смеялись.
Незадолго до его смерти я был у него вместе с мужем его племянницы. Отчим находился в трехместной палате и лежал в постели, небритый и неопрятный. Смотрительница жаловалась на то, что он ничего не ест. Муж племянницы стал кормить его с ложечки. Впечатление было ужасающее. Мне было бесконечно жаль его - я видел уже конченого человека.
Отчим скончался 13 августа 1993 года в возрасте 81 года. Последний раз я видел его в гробу 15.08.93 г. в поминальном зале московского крематория. Прах его был захоронен на территории одного московского колумбария.
Летом 2007 года я ознакомил с этими воспоминаниями племянника отчима, ныне живущего в США. и получил от него его долю воспоминаний: «Спасибо тебе большое за интересные воспоминания. Я тоже помню и чистотел, и дислокации, и развод, и вторую женитьбу, Защищаться, насколько я знаю, он и не пытался. Разговоров было много, но дальше дело не пошло. Слишком уж он был разбросанным. Наверное, если бы не твоя мать, то и институт бы не закончил. Человек он был хороший, но уж очень не сосредоточенный. Ну и большевистские наклонности тоже вносили свой вклад. "Кто не с нами, тот против нас". "Если враг не сдаётся, его уничтожают". К сожалению, принципы эти неукоснительно пускались в ход и по отношению к родственникам и друзьям. Для меня те, кто мне мил, в общем-то, всегда были важнее принципов, но мы ведь все разные».
В сентябре 2007 года я отдыхал в Сухуми. У моей мамы, а ей шел 97-й год, уже начались изменения в её психике. Однако во время просветления память у нее работала прекрасно. О отчиме она отзывалась всегда резко отрицательно – ни одного светлого воспоминания.
Особенное её ожесточение вызывало то обстоятельство, что ещё до их замужества отчим
