Вячеслав Румянцев
Великий Питиунт и его окрестности
(Путевые заметки великоросса по поводу Абхазии)
Чуть рассвело, мы с женой собрали вещи, вышли через кованую железную дверь из стен крепости, миновали запертые в столь ранний час главные ворота и плоскую зубчатую башню, пересекли небольшую площадь и уселись в маршрутное такси, готовые отправиться к российской границе. Наше состояние было несколько нервное — предстояло доехать до границы, преодолеть ее, то есть пройти через контроль пограничников с этой и с той (российской) стороны, потом доехать уже по пробке до аэропорта, пройти там «шмон» с просвечиванием вещей в самом аэропорту… Короче говоря, нам предстояло весь день решать уравнение со многими неизвестными. Завершиться он должен был благополучной посадкой в аэропорту Внуково и счастливой встречей с родными, что, слава богу, в конце концов и произошло. А пока мы прошли лишь первые пятьдесят метров долгого пути, сидели в мягких креслах и ждали, когда вагончик маршрутки набьется народом под завязку — ведь до полного заполнения салона здесь водитель и пальцем не пошевелит. Здесь ему спешить некуда…
Пассажиры, пришедшие раньше нас, вели беседу… на исторические темы. Наверное, в московской маршрутке меня бы подобный разговор серьезно удивил и озадачил (подумал бы, что это участники научной конференции едут на очередное ее заседание). Но не тут. Покидая Абхазию на десятый день своего пребывания, я уже имел некоторое представление о том, кто такие абхазы, какие они вообще, чего хотят. Поэтому-то меня и не удивило, что молодой человек, показавшийся мне сначала древним греком (волосы с макушки ко лбу спускались крупными локонами, напоминающими волны Эгейского моря, а под подбородком и шее от уха до уха протянулась полоска завитого мелкого пуха, намек на бороду; хотя моя жена утверждала позже, что он как две капли воды похож на нашего соседа по подмосковной даче Мишу Мазо в юные годы), так вот, этот молодой человек разговаривал сразу с двумя пожилыми женщинами, одна из которых оказалась его мамой, а вторая, видимо, случайной попутчицей. Говорили они о разных городах и весях Абхазии, о дорогах, соединяющих эти города (видимо, с дорожной темы беседа и разгорелась), о том, когда какая дорога появилась. Возникли разные точки зрения, начался размеренный, спокойный, но все-таки спор.
— Я вообще историю Абхазии хорошо знаю, — неожиданно аргументировал свою точку зрения молодой то ли древний грек, то ли абхазский еврей… то ли просто абхазец.
Да, меня могла бы удивить подобная беседа, произойди она в московской маршрутке. Но тут я нисколько не удивился. Еще бы, ведь абхазы — это люди, которые спокойно в самой заурядной бытовой обстановке вдруг могут сказать, что их народу две с половиной тысячи лет. Причем это вам может сообщить и старик, и подросток. Они черпают свои исторические познания не из школьных учебников, а с застолий. И в их словах про свою древность нет и доли зазнайства. Знание о 2500-летней истории — такое же бытовое, как рецепт приготовления мамалыги…
Да, теперь-то я уж понимаю, кто такие абхазы-абхазцы и к чему стремятся. И вам расскажу о своих маленьких открытиях.
+ + +
Под ветвями фруктовых деревьев за массивным деревянным столом на крепких скамьях мы сидели накануне отъезда из Абхазии с нашим знакомым абхазцем, к которому как раз и приезжали в гости (я в своих записках буду называть его Хозяином: он принимал нас в гости, как хозяин, отсюда и такой его псевдоним). В моих записках нет ничего секретного или такого, что могло бы повредить тем людям, с которыми мы общались, тем не менее я буду называть их не полными именами, а псевдонимами — на всякий случай. Все-таки в стране недавно прошла война, люди изрыгали свинец друг на друга из разного стрелкового оружия. Часть населения снялась с места и покинула эти города и веси. Так что лучше я все-таки не стану называть имен.
Итак, мы втроем — я, моя жена и Хозяин — сидели в обширнейшем саду, расположившемся в одном из ущелий в отдалении от Пицунды. Зеленые — как сказали бы про этот цвет специалисты по помидорам, молочно-восковой спелости — налитые плоды хурмы тяжело свешивались с ветвей, как две капли воды напоминавших сучья наших подмосковных яблонь. На столе появились графинчики с местным коньяком, источавшим аромат миндаля, кувшин с красным домашним вином, жареная форель, острые соусы, вяленое над открытым очагом мелко наструганное мясо, ну и конечно же мамалыга с копченым сыром, эта неизменная спутница абхазской национальной кухни. Еда была вкусной и сытной, напитки хмельными. Но обильная закуска и свежий горный воздух не позволяли нам быстро захмелеть.
Мы сидели в этом почти райском саду, пили, закусывали и вели бесконечную беседу. Хозяин в который уж раз показал свой уникальный талант рассказчика. Собственно говоря, из устных рассказов Хозяина, Экскурсовода, Лектора и других абхазов образовались мои записки. В них нет и малой доли выдумки. Лишь одна реальность.
Хозяин отвечал развернутыми, подробными рассказами даже на мои самые краткие вопросы:
— А то оружие, с которым люди воевали в 1992–1993 годах, куда-то было сдано или осталось на руках?
— На руках. И это очень затруднило «работу» бандитов. Было много случаев… Однажды бандиты вошли в дом, связали мужика, его мать закатали в матрац и принялись искать ценности. Искали-искали, но что-то, на что они очень рассчитывали, найти не смогли. Спросили мужика: «Где это-то?» Он ответил: «В гараже». Покумекали маленько и говорят ему: «Твоя мать с нами остается, а ты поди и принеси...» — Хозяин рассказывает в очень живой манере, ведь все эти истории, все эти образы живы в памяти народной, вчера ли произошло событие или тысячу лет назад. — Они тоже… не додумали… Мужик пошел в гараж, а там у него был автомат и граната. Взял, пришел домой, смотрит: бандиты в одной комнате роются, а мать осталась в другой. Кинул им гранату — три трупа. Пришел в милицию, рассказал. Те ему: «Ну и молодец!»
— Выходит, у вас тут сейчас военная демократия, как в древнейшие времена — всеобщее вооружение народа?
— Да, у нас военная демократия…
Разговор наш за столом не с этой темы начался, до нее мы еще долго добирались. У меня много вопросов накопилось за десять дней жизни в Абхазии. Побывал в разных местах, пообщался с людьми. А когда приехал сюда, совсем не знал, кто такие абхазы…
+ + +
В Большой советской энциклопедии про Пицунду написано: «...морские купания с мая до конца октября». А мы были в последних числах августа — начале сентября, считай, что в разгар лета по местным представлениям. Тем не менее бывала и непогода. Как-то утром просыпаюсь — за окном обложные дождевые тучи и ливень. Купание в море в такую погоду — занятие на редкого любителя. Сели в маршрутку — поехали в Гагру. Если Пицунда располагается на мысу, в стороне от основных транспортных артерий республики, то Гагра насажена аж на два шампура: на железную дорогу и шоссе — сидит на двух стратегических коммуникациях. Поэтому тут, в Гагре, бои в 1993 году шли упорные, многие бойцы погибли. Огонь вели обе стороны из оружия самых разных калибров, что заметно и сейчас, пятнадцать лет спустя.
Сегодня Гагра — город контрастов: возле пляжа парк с диковинными растениями, лебеди на пруду, ишак Васька (я долго думал и все-таки решил назвать его собственным именем, не маскируя), промокший под дождем насквозь, ресторан «Магнолия» с часами — туристической эмблемой города. А перейдешь через шоссе — заброшенные дома с выбитыми стеклами, со следами пожаров. Гигантский комплекс зданий, напоминающий размерами и размахом современный московский торговый центр, только без стекол, пустой и заброшенный, как «зона» у сталкера. Замок принца Ольденбургского, с которого, собственно говоря, весь этот растянувшийся на многие километры вдоль берега моря курорт и начинался, тоже в заброшенном состоянии. Не то что стекла, но и оконные рамы выкрошились из стен. А ведь это исторический памятник…
Бродили среди заброшенных домов. Вот это была частная гостиница для «неорганизованных» туристов, а это явно какой-то пансионат государственного уровня. Вот дом, исполненный в том же стиле, что и замок. Вероятно, охотничий домик принца. Ходим среди камня и деревьев, листья на которых местами уже подернуты осенней желтизной, а то и бурой краской. Рядом с четырехэтажным частным отелем, давным-давно оставленным его владельцем, в рядок сложены мешки, заполненные землей и каменной крошкой. Видимо, из этих мешков тут кто-то соорудил заграждение от пуль. По тому, кто построил это сооружение, кто-то откуда-то стрелял — мешки во многих местах разодраны, грунт высыпался, само сооружение просело, расплющилось. Я осматриваюсь вокруг, пытаясь представить, что же тут было в 1993-м. С моря, что ли, со сторожевого катера стреляли? Кто за рядом мешков прятался от обстрела, а кто стрелял по этому заслону — сейчас уже и не выяснишь. Хотя порой авторство как раз установить несложно. Рассказывают, что, уходя из Сухуми, грузины в Сухумском государственном театре наделали прямо посреди сцены кучу испражнений. Так сказать, грузинский вклад в культуру…
Но то Сухум, а мы в Гаграх. Складывается такое ощущение, что половина города — «летучий голландец», корабль, покинутый экипажем. Корабли-дома, в которых можно было бы жить, размещать заезжих туристов, просто брошены. Всюду запущенность, вызывающая тоску. И эта тоска самым неожиданным образом сочетается с восхищением — дворцом и домиком принца Ольденбургского, крепостью в центре Гагры, внутри которой располагается храм Покрова Пресвятой Богородицы VI века. Такое вот соседство: бесценное старинное сооружение бок о бок с заброшенными руинами XX века.
Когда позже я поделился своими впечатлениями с Хозяйкой, женой Хозяина, она возмутилась:
— А ты забыл, что все эти годы Абхазия жила в условиях экономической блокады? «Страну души» душили экономически. Мужчинам призывного возраста не разрешалось пересекать границу с Россией. Нормальной торговли не было, денег не было — на какие средства восстанавливать все это?! Сегодня политики «забыли», что блокада вообще была. А она была реально!
Хозяйка очень горячо переживает судьбы Абхазии. Это и понятно. Она была здесь во время боев, выносила бойцов с поля боя под грузинскими пулями. Но я-то рассказываю про свои впечатления постороннего — весьма и весьма субъективные. Через пятнадцать лет после боев я увидел лишь разрушенную страну, заброшенные дворцы, частные дома, земельные участки, владельцы которых уехали… навсегда.
В одном из ущелий в черте Гагры увидел такую картинку: склоны двух гор — двух берегов ущелья — соединяет мост, построенный, судя по стилю, еще при Сталине. По мосту идут рельсы железной дороги, новые, хотя с налетом ржавчины, — дорогу починили, но пользуются ей редко. Мост этот упирается в две противоположные горы. Рельсы туда и туда уползают в два темных тоннеля. Над въездом в тоннель на дуге штукатурки лепниной выведено два слова «Гагра» — по-русски и по-грузински. По-абхазски надписи нет. И до этого дела никому нет. Пусть остается грузинская надпись…
+ + +
Отношение к изгнанным грузинам тут, по меньшей мере, странное. Экскурсовод, сопровождавший группу на озеро Рица, начал свой рассказ с того, как грузины украли целый корпус гостиницы интуристовского класса с курорта в Пицунде.
— Когда Абхазия входила в состав Грузии, в Пицунде были построены эти вот корпуса пансионатов, — начал Экскурсовод свое повествование, указывая большим микрофоном в правой руке направо от машины. — С этого края идет корпус восьмой, потом седьмой, затем шестой… С того, дальнего края — второй корпус. Начали нумерацию со второго корпуса. А первый корпус грузины построили у себя в Тбилиси…
В те далекие советские годы строительство и оснащение современной бытовой техникой восьми интуристовских корпусов велось на деньги из фондов союзного уровня (а я напомню, что выделение фондов, то есть разрешение на покупку материалов, в советское время значило гораздо больше, чем финансирование, выделение денег). У вечно получавшей дотации из Москвы Грузинской ССР таких материальных и финансовых ресурсов никогда не было. На союзном же уровне принималось и само решение о строительстве объектов подобного масштаба — комплекса зданий интуристовских пансионатов. И тогдашнее грузинское руководство вовремя «подсуетилось», а по сути дела, украло у Советского Союза один корпус — построило его, со всей импортной оснасткой, не в Пицунде, как предусматривалось планом, а в грузинской столице. А чтобы втереть очки проверяющим из Москвы, пронумеровали корпуса начиная со второго…
Рассказывая про проделки грузин нам, пассажирам микроавтобуса, кстати исключительно великороссам, Экскурсовод при этом вовсе не утверждал, что грузины плохие люди. Ни в коем случае. Он просто рассказал изолированно от всего остального эпизод из недавней истории Абхазии, не давая никаких оценок.
Да и какие тут можно дать оценки нам сегодняшним. Ныне подрядчик строительства вообще, может быть, украл бы не один корпус из восьми, а половину или даже семь корпусов. Но суть-то не в этом. Экскурсовод в своем повествовании постоянно называл, о чем бы речь ни заходила, факты грузинского воровства, то есть просто их констатировал, фиксировал. Впрочем, сходным образом он рассказывал и обо всем остальном. Заведет ли речь о краже невесты или об абхазской свадьбе, каждый раз подчеркнет: ни один поступок ни одного человека — грузина ли, абхаза ли — не остается незамеченным. Все заносится в скрижали народной памяти. И отвечать придется за каждый недостойный поступок. Куда там тоталита
