Антонина Пирожкова

(Источник фото: http://ru.wikipedia.org/.)

Об авторе

Пирожкова Антонина Николаевна
(1909—2010)
Вдова писателя Исаака Бабеля. В своих мемуарах о Бабеле она подробно рассказывает о поездке в 30-е годы вместе с мужем на Кавказ, в частности в Абхазию.





Антонина Пирожкова

Годы, прошедшие рядом (1932—1939)

     Я пытаюсь  восстановить некоторые черты  человека, наделенного  великой душевной  добротой,  страстным  интересом  к  людям  и   чудесным  даром  их изображения, так как мне выдалось счастье прожить с ним рядом несколько лет.
     Эти воспоминания  — простая запись фактов, мало известных в литературе о  Бабеле, — его мыслей, слов, поступков и встреч с людьми разных профессий — всего, чему свидетельницей я была.
     Я познакомилась с ним летом 1932 года,  спустя примерно год после того, как впервые прочла его рассказы.
     Это знакомство  произошло  в  Москве у  Ивана  Павловича  Иванченко  — председателя  Востокостали, большого поклонника Бабеля.  И Бабель  и я  были одновременно приглашены к Иванченко на обед.
     Иван Павлович знал меня по Кузнецкстрою, где я работала после окончания Сибирского института инженеров транспорта. Жил  он, когда приезжал в Москву, на Петровке, 26, в доме Донугля, вместе со своей сестрой.
     К  обеду Бабель явился с некоторым опозданием  и  объяснил, что  пришел прямо из Кремля, где получил разрешение на поездку к семье во Францию.
     Иван Павлович представил меня Бабелю:
     — Это — инженер-строитель, по прозванию Принцесса Турандот.
     Иванченко не  называл  меня иначе с тех  пор,  как, приехав  однажды на Кузнецкстрой,  прочел  обо мне  критическую  заметку в  стенной  газете  под названием: "Принцесса Турандот из конструкторского отдела"...
     Бабель посмотрел на  меня с улыбкой и удивлением, а во время обеда  все упрашивал выпить с ним водки.
     —  Если  женщина — инженер, да  еще строитель,  —  пытался  он  меня уверить, — она должна уметь пить водку.
     Пришлось  выпить   и   не   поморщиться,  чтобы   не   уронить   звания инженера-строителя.
     За  обедом  Бабель  рассказывал,  каких  трудов   стоило  ему  добиться разрешения на выезд за границу, как  долго  тянулись хлопоты, а поехать было необходимо, так как семья его жила там почти без средств к существованию, из Москвы же очень трудно было ей помогать.
     — Еду знакомиться с трехлетней француженкой, — сказал он. — Хотел бы привезти ее в Россию,  так как боюсь, что  из нее  там сделают обезьянку. — Речь шла о его дочери Наташе, которую он еще не видел.
     Через несколько дней, когда  Иван Павлович уехал в Магнитогорск, Бабель пригласил меня и сестру Иванченко, Анну Павловну,  к нему обедать,  пообещав нам, что будут вареники с вишнями.
     Название   переулка,   где   жил   Бабель,   поразило   меня:   Большой Николо-Воробинский: откуда такое странное название?
     Бабель объяснил:
     —  Оно происходит  от названия  церкви Николы-на-воробьях — она почти напротив дома. Очевидно, церковь была построена  с помощью воробьев, то есть в том смысле, что воробьев ловили, жарили и продавали.
     Я  удивилась, но  подумала, что это возможно: была же  в Москве церковь Троицы, что  на капельках, построенная,  по  преданию, на деньги от сливания капель вина, остававшегося в рюмках; ее построил какой-то купец, содержавший трактир.  Позже я  узнала, что  название церкви и переулка  происходит не от слова  "воробьи", а от слова  "воробы" — рода веретена  для ткацкого дела в старину.
     Квартира, в которой жил Бабель, была необычна, как и название переулка.
Это  была квартира в  два  этажа,  где  на  первом  располагались: передняя, столовая, кабинет и кухня, а на втором — спальные комнаты.
     Бабель  объяснил нам, что живет он вместе с австрийским инженером Бруно Штайнером,  и рассказал историю своего знакомства и совместной жизни с  ним.
Штайнер  возглавлял  представительство  фирмы  "Элин",  торговавшей  с  СССР электрическим  оборудованием.  Представительство   этой  фирмы  состояло  из нескольких  сотрудников  и  занимало  всю  квартиру.  Затем  наша  страна не захотела больше покупать австрийское оборудование. Уговорились, что в Москве останется  только  один  представитель фирмы, Штайнер,  который будет давать советским инженерам некоторую  консультацию.  Оставшись  один,  Штайнер,  из боязни, что квартиру, состоящую из шести комнат, у него отберут, стал искать себе  компаньона,  который сумел бы  ее отстоять. Он  был  хорошо  знаком  с писательницей  Лидией  Сейфуллиной и  просил  ее найти  ему такого соседа из писателей. Сейфуллина  порекомендовала Бабеля, который в  это время как  раз был без квартиры и ютился у кого-то из друзей.
     Так я поселился здесь на Николо-Воробинском, — закончил  Бабель. — Мы разделили верхние  комнаты по две  на человека, а столовой и кабинетом внизу пользуемся сообща. У нас со Штайнером заключено "джентльменское соглашение", — все  расходы  на  питание и  на обслуживание дома  —  пополам, и никаких женщин  в  доме.  Сейчас Штайнера нет в Москве,  он недавно надолго  уехал в Вену.
     До   отъезда   Бабеля  за   границу  я  еще  несколько  раз  бывала  на Николо-Воробинском.
     Однажды он мне сказал:
     —  Приходите  завтра   обедать,  я  познакомлю  вас  с   остроумнейшим человеком.
     На  следующий  день, придя к Бабелю,  я  застала у  него гостя. Это был Николай Робертович Эрдман. Мой  приход прервал  их беседу, но она тотчас  же возобновилась, и я  с интересом услышала,  что речь идет  о  пьесе  Эрдмана, которую не хотят разрешать.
     Бабель вкратце рассказал мне сюжет, а затем добавил:
     — Пьеса с невеселым названием "Самоубийца"  буквально набита остротами на темы современной жизни, ей пророчат судьбу "Горя от ума"...
     За  обедом Бабель все  заставлял  меня рассказывать  о  моей  работе на Кузнецкстрое в 1931 году. Я рассказала, как однажды в  конструкторский отдел строительства  из   конторы  какой-то   угольной  шахты  пришел   запрос  на консультанта  —  специалиста   по  основаниям  и   фундаментам.   Начальник конструкторского отдела послал меня, предупредив, что там работают сосланные после шахтинского  процесса инженеры.  Ехать надо  было  на лошади, в  санях километров  тридцать.  Меня встретили  солидные, бородатые люди  в форменных фуражках и полушубках.  Дело оказалось  пустяковым, им  надо  было построить одноэтажное здание новой конторы, но грунты были лессовые, а  они отличаются тем, что размокают от воды.
     Все домны и  все  цехи  Кузнецкого металлургического завода возводились именно на  лессовом  основании, поэтому  можно  понять,  как рассмешило меня требование маститых инженеров выслать  им консультанта по такому пустяковому поводу. А консультанту не было и двадцати двух лет.
     После того как я письменно  и с чертежом изложила им мои соображения по поводу  закладки  здания,  меня  пригласили обедать, очевидно  к  начальнику угольной  шахты.   Квартира  была  со  старинной  мебелью,  с  картинами  на бревенчатых  стенах   и   ковром  на  полу,   даже   с  роялем;  великолепно сервированный  стол; дамы  —  жены  инженеров  — в старомодных  платьях  с бриллиантовыми серьгами в  ушах и солидные мужчины в форме  горных инженеров — все это казалось невероятным для такой глуши.
     Бабель, выслушав мой рассказ, сказал:
     —  Видите ли, Николай Робертович, эти инженеры, конечно,  отлично сами все  знали, но нарочно не  хотели брать на себя никакой ответственности. Раз им  не доверяют,  пусть  отвечают большевики.  Поэтому они  и  разыграли эту комедию... Ну, расскажите еще что-нибудь...
     И я рассказала, как на  Кузнецкстрое зимой  1931 года велась  кирпичная кладка  одновременно  двух  дымовых  труб  доменных  печей. На каждой  трубе работала  бригада  каменщиков, и эти бригады  соревновались.  Не  только мы, инженеры, но и  все  рабочие всех участков, и все домохозяйки из  окон своих квартир наблюдали за этим соревнованием. Всех охватило волнение,  спорили — кто  закончит  раньше,  заключали  пари.  Никто  не  оставался  равнодушным, воодушевление  было всеобщим.  Бригады  каменщиков были  одинаково  сильные, поэтому  кладка поднималась чуть выше то на одной трубе, то на другой. И все это  на  большой  высоте,  и  отовсюду  видно.  После  моего рассказа Бабель заметил:
     —  Вот если бы написать  так, как  она  рассказывает,  а  то  пишут  о соревновании — скука одна...
     Как-то раз Бабель  попросил разрешения  зайти ко  мне домой. Я угостила его  чаем,  помню,  не  очень  крепким  (а  он, как  я  потом узнала,  любил крепчайший), но Бабель выпил чай и промолчал. А потом вдруг говорит:
     —  Можно  мне посмотреть, что находится  в  вашей сумочке? Я с крайним удивлением разрешила.
     — Благодарю вас. Я, знаете ли, страшно интересуюсь  содержимым дамских сумочек.
     Он осторожно высыпал на стол все, что было в сумке, рассмотрел и сложил обратно, а  письмо,  которое я как раз  в тот день  получила от одного моего сокурсника по институту, оставил. Посмотрел на меня серьезно и сказал:
     — А это письмо вы не разрешите ли мне прочесть, если, конечно, оно вам не дорого по какой-нибудь особой причине?
     — Читайте, — сказала я.
     Он внимательно прочел и спросил:
     — Не  могу  ли я с  вами уговориться?.. Я  буду платить  вам по одному рублю за каждое письмо, если вы будете давать мне  их  прочитывать. — И все это  с совершенно  серьезным видом. Тут  уж я  рассмеялась  и  сказала,  что согласна, а Бабель вытащил рубль и положил на стол.
     Он  рассказал мне,  что большую  часть  времени  живет не в Москве, где трудно  уединиться,  чтобы работать, а  в деревне Молоденово,  поблизости от дома  Горького  в Горках.  И  пригласил меня поехать с  ним туда в ближайший выходной день.
     Он  зашел за мной  рано утром и повез на Белорусский вокзал. Мы доехали поездом  до  станции  Жаворонки,  где  нас  ждала  лошадь,  которую  Бабель, очевидно,  заказал заранее. Дорога шла сначала через дачный  поселок,  потом полями,  потом  через дубовую  рощу.  Он был  в очень  хорошем  настроении и рассказал мне почему-то историю, как муж вез жену к себе домой после свадьбы и  по дороге зарубил  лошадь по счету "три",  так как по счету "раз" и "два" она  его не послушалась. На  жену это произвело  такое впечатление, что она, как  только  муж говорил  "раз",  сразу бросалась  исполнять его приказание, помня, что последует после слова "три".
     Дом в Молоденове, в котором жил Бабель,  был крайним  и стоял на крутом берегу оврага,  по  дну  которого  протекала  маленькая  речка, впадающая  в Москву-реку.  Сенями  дом  разделялся на две  половины:  одну, состоящую  из кухни, горницы и  спальни с  окнами на улицу, занимал хозяин Иван Карпович с семьей, и другую, где жил Бабель,  —  из одной большой комнаты  с окнами на огород. Обстановка в этой комнате была очень скромной. Простой стол, две-три табуретки и две узкие кровати по углам.
     Бабелю хотелось показать  мне все молоденовские  достопримечательности, поэтому мы по приезде тотчас же отправились  пешком на конный завод. Там нам показали жеребят; один из  них родился в минувшую ночь и  был  назван "Вера, вернись", так как жена одного из зоотехников ушла от него к другому.
     Осмотрев  конный завод, где Бабеля все знали и все  ему с подробностями рассказывали, что меня удивляло и почему-то смешило, мы отправились смотреть жеребых кобылиц — они паслись отдельно на лугу, на берегу Москвы-реки.
     Разговор с зоотехником  шел у Бабеля очень специальный; в нем слышались выражения, смысл которых  мне стал ясен  только значительно позже, например: "на высоком  ходу", "хорошего экстерьера",  "обошел  на полголовы". Обо  мне Бабель,   как   мне  казалось,  забыл.  Наконец,   приблизившись,  он   стал рассказывать  о кобылицах. Одна, по его словам, была  совершенная истеричка; другая — проститутка; третья — давала первоклассных лошадей даже от плохих жеребцов, то есть улучшала породу; четвертая, как правило, ухудшала ее.
     И на пути к конному заводу, и  по дороге  обратно  мы прошли мимо ворот белого  дома с колоннами,  в котором жил  Алексей Максимович Горький. Пройдя дом,  свернули  к  реке,  а  искупавшись,  отправились  в  Молоденово  через великолепную березовую  рощу. Потом Бабель  повел  меня к старику-пасечнику, очень  высокому, с большой бородой, убежденному толстовцу и вегетарианцу. Он угощал нас чаем и медом в сотах.
     Возвращались на станцию тоже на лошади. По дороге Бабель спросил меня:
     — Вот вы, молодая и образованная девица, провели с  довольно известным писателем  целый  день  и  не  задали ему ни  одного литературного  вопроса. Почему?  — Он не  дал  мне ответить  и  сказал: — Вы  совершенно правильно сделали.
     Позже я убедилась, что Бабель терпеть  не мог литературных разговоров и всячески избегал их.
     В  Молоденове  Бабель  водил  дружбу с  хозяином  Иваном  Карповичем, с которым   мог  часами  разговаривать,  с  очень  дряхлым  старичком  Акимом, постоянно сидевшим  на  завалинке и  знавшим  множество занятных  историй, с пасечником-вегетарианцем; у него был  целый круг  знакомых — бывалых старых людей.
     Колхозные  дела  Молоденова  Бабель знал  очень хорошо,  так  как  даже работал одно время, еще  до  знакомства со мной, в правлении колхоза. Не для заработка, конечно,  а  с  единственной целью как  можно доскональнее узнать колхозную жизнь. Крестьяне называли Бабеля Мануйлычем.
     Незадолго до своего отъезда во  Францию Бабель уговорил меня  переехать на время его отсутствия на Николо-Воробинский. Он  боялся, как  бы в  пустую квартиру (Штайнер в  это  время  все  еще  был  за границей)  кто-нибудь  не вселился.  Он  надеялся,  что я  в случае необходимости найду  лиц,  которые помогут квартиру отстоять. Я заняла одну  из верхних комнат Бабеля и месяцев пять  или  шесть прожила  в  квартире  с милой девушкой Элей,  работавшей  у Штайнера.
     Так   как   Бабель   долго   не  возвращался  из  Франции,  по   Москве распространился слух,  что он вообще не вернется.  Я написала ему об этом, и он мне  ответил: "Что  могут вам,  знающей все,  сказать  люди,  не  знающие ничего?"  Писал  из  Франции  Бабель  часто,  почти ежедневно,  так  что  за одиннадцать  месяцев  его отсутствия накопилось очень много  писем. Все  они были забраны в 1939 году при его аресте и мне не возвращены.
     Однажды  весной 1933  года я  поехала  в  Молоденово  вместе  с  Ефимом Александровичем Дрейцером и написала Бабелю об этой нашей поездке.
     "Нож ревности повернулся в моем сердце, — ответил мне Бабель, — когда я узнал, что вы были в Молоденове. В моей тоске по родине чаще всего у  меня перед  глазами это мое жилье". Он писал мне также, что ему заказали написать киносценарий об Азефе и что он согласился, чтобы заработать денег и оставить семье.  Он упоминал  об этом  в  письмах несколько раз, но  когда много  лет спустя я пыталась  узнать у сестры Бабеля и у  его дочери Наташи, живущих за границей, был ли написан  этот сценарий и какова его  судьба,  они ничего не могли  мне  сказать. Только в 1966 году, когда  в Москву  из Парижа приехала Ольга Елисеевна Колбасина, вдова эсера В. М. Чернова, выяснилось, что Бабель начинал этот сценарий вместе с  Ольгой Елисеевной  потому, что Азеф когда-то часто бывал у Черновых и она его  хорошо знала. Она рассказала мне, что были написаны, кажется, две сцены, Бабель  их ей диктовал. Она  обещала мне найти эти сцены в своих бумагах, но вскоре в Москве умерла. Все ее бумаги остались в Париже, у ее дочери, Натальи Викторовны Резниковой, которую я тоже просила их поискать. Насколько мне помнится, работа над этим  сценарием прекратилась потому,  что  кто-то другой  предложил  кинематографической  фирме  в Париже готовый сценарий на эту тему. Но, может быть, я и ошибаюсь.
     Бабель возвратился из-за границы в сентябре 1933 года. Он приехал один, без семьи. Я оформляла в это  время свой уход со службы, чтобы после отпуска взяться за другую, более  интересную  для  меня работу.  Отпуск я собиралась провести в  доме отдыха  в  Сочи.  Узнав  об  этом, Бабель  посоветовал  мне воспользоваться свободным временем и  поездить по  Кавказскому побережью. Он сам   захотел   показать   мне   это   побережье,   Минеральную   группу   и Кабардино-Балкарию. Мы  условились,  что Бабель приедет в Сочи  к  окончанию срока моего пребывания в доме отдыха.
     Я  встретила его  на сочинском вокзале,  и мы  отправились  на Ривьеру, чтобы  снять еще  на  несколько  дней номера в  гостинице.  Устроившись,  мы обсудили наш маршрут.
     Сначала  мы решили  поехать  на машине  в Гагры —  там  велись  съемки картины  "Веселые  ребята"  по сценарию  Эрдмана  и  Масса.  В  этой картине снимался  Утесов.  Из  Гагр  было  намечено  проехать  в  Сухуми,  а  оттуда добираться до  Кабардино-Балкарии.  Я сказала Бабелю, что  у меня есть билет для проезда в мягком вагоне от Сочи до Москвы и он пропадает.
     —  Очень хорошо, — ответил он, — мы  его  обменяем на два  билета до Армавира.
     На  другой день мы пришли в ресторан  обедать и сели за столик, занятый двумя пожилыми дамами, одна из них  в этот момент жаловалась своей  соседке, что никак не может достать билет до Москвы. И тут Бабель вдруг говорит:
     —  А  у  нас  есть такой  билет,  но мы  не  можем им воспользоваться. Возьмите его.
     Я, ни слова  не  говоря, вынимаю из  сумочки билет и  отдаю  незнакомой даме.
     — Сколько я вам должна? — спрашивает она.
     —  Нет, нет, он бесплатный, пожалуйста, возьмите. Он нам совершенно не нужен! — возражает Бабель.
     Чувствую, что он страшно смущен, меня он еще достаточно хорошо не знает и не знает,  как  я к этому отнесусь.  Ведь  мы только вчера решили обменять этот билет на два до Армавира! Он сам не свой и все на меня поглядывает, а я болтаю  о другом  и виду не подаю,  что все это имеет для  меня какое-нибудь значение.
     Доброта  Бабеля  граничила  с катастрофой.  В этом я убедилась позже, и случай с билетом был только первым таким примером.  В подобных случаях он не мог  совладать с собой. Он раздавал  свои часы, галстуки, рубашки и говорил: "Если я хочу иметь какие-то вещи, то  только для того,  чтобы их дарить". Но он  мог подарить  также  и  мои  вещи.  Возвратясь из Франции, он привез мне фотоаппарат.  Через несколько  месяцев один знакомый кинооператор, уезжая  в командировку   на  Север,  с  сожалением  сказал  Бабелю,  что  у  него  нет фотоаппарата. Бабель тут же отдал  ему  мой  фотоаппарат, который никогда ко мне уже не вернулся.
     Даря мои вещи, он каждый раз чувствовал себя  виноватым и смущенным, но я знала, что  он  с этим справиться не может, и никогда не показывала  виду, что мне жалко вещей. А было, конечно, жалко.
     Мы поехали в Гагры в теплый, солнечный день в открытой легковой машине.
Было   раннее   утро.  Навстречу  нам  попалась  закрытая  черная  машина  с зарешеченным  маленьким  окном.  Мы  обратили на нее внимание,  и  только. А приехав в Гагры,  застали расстроенной всю  съемочную  группу и  узнали, что арестовали Эрдмана. За что? Может быть, за басню, которую он сочинил.
     Еще в  Сочи  Бабель  говорил мне,  что  для  него  особенно приятны две встречи в Гаграх — с Эрдманом и Утесовым. Известие об аресте Эрдмана просто ошеломило его. Он был очень расстроен.
     В гостинице "Гагрипш" не было свободных номеров. Но  маленькая комнатка Эрдмана  под  лестницей  только что  освободилась,  и  ее  дали мне.  Бабель поселился  в комнате Утесова. В комнате Эрдмана на столике возле кровати еще лежали раскрытая книга и коробка папирос...
     Все  были  подавлены.  Машеньке  Стрелковой  хотелось  плакать, но было невозможно, мешали  длинные наклеенные  ресницы. Мрачным  ходил  и Александр Николаевич Тихонов (Серебров).
     И  только  много  лет  спустя  Эрдман рассказал  мне, что везли  его  в обыкновенном  открытом автобусе  и  что  он  видел нас в  открытой  легковой машине. Мы же на встречный автобус не обратили внимания.
     Эрдман рассказывал мне,  что, когда его арестовали, он был  в роскошных белых брюках и в белой шелковой  рубашке и долго ходил по пустой  камере, не имевшей никакой мебели. Потом,  решившись, улегся на спину прямо на  грязный пол.  По  дороге  в  Сочи, когда автобус остановился,  ему  разрешили купить виноград, и это  было единственное  его  питание до  самого вечера.  Зато  в поезде  он был вознагражден.  Сопровождавшие  его в Москву  сотрудники  НКВД угощали его черной икрой, семгой, ветчиной и даже коньяком.
     В Гаграх съемки "Веселых ребят" продолжались, мы с Бабелем пропадали на них  и  смотрели,  как  снимают то  Утесова,  то Орлову, то  как  без  конца бултыхается  в  воду  очень  милая  актриса  Тяпкина.  Утесов  хвалился  все возрастающим  числом  своих  поклонниц, и  это меня  так  раздражало,  что я наконец не выдержала и сказала ему:
     — Не понимаю, что они  в вас находят, ведь вы  — некрасивый и  вообще ничего особенного.
     Утесов прямо взвился и к Бабелю:
     —  Она находит,  что  я некрасивый,  объясните ей,  пожалуйста, что  я красивый и вообще какой я!
     И я выслушала от Бабеля внушение:
     —  Нельзя  быть такой прямолинейной. Он артистичен до мозга костей. Вы же видели, каков он, когда выступает, у него артистична даже спина.
     Не согласившись с  Бабелем, я  ушла  и бродила целый  день. Жоэкварское ущелье поразило  меня  дикой своей  красотой,  и я  на другой день уговорила Бабеля пойти со мной в горы.
     Потихоньку, ничего ему не говоря, я увлекла его в ущелье. Там было одно место, где приходилось идти по узкой тропинке,  огибая выступ скалы, рядом с пропастью, а идти можно было, только прижимаясь спиной к  скале и передвигая ноги боком.  И вдруг я так испугалась за Бабеля, что крепко схватила его  за руку, и мы, не глядя вниз, прошли опасное место. Отдышались уже на ведущей к морю дороге. Бабель сказал: "Сусанин, куда меня завел?" Мы спустились с гор, когда уже стемнело, и были ужасно голодны. В первом же попавшемся нам духане заказали харчо и  ели  его  с белым, свежим,  пушистым хлебом. Казалось, что вкуснее этого ничего не может быть.
     Бабель очень  любил  гулять,  но должен  был  из-за мучившей  его астмы сначала медленно-медленно "разойтись", а потом уж, когда с дыханием все было хорошо, мог ходить довольно много. Я ничего этого тогда не знала  и  увлекла его  в длительную  прогулку по горам,  не  дав  ему  раздышаться. Поэтому он чувствовал себя ужасно, задыхался, но от меня это скрывал.
     Вечерами в Гаграх мы ходили к персу Курбану — пить чай  под платанами.
Чай был очень крепкий, горячий, с кизиловым вареньем.
     Утесов в тот наш приезд  был  неистощим  на  рассказы.  Тут  я  впервые узнала, что  он не  только  музыкант, но и талантливый  рассказчик  и что он когда-то выступал с чтением рассказов  Бабеля "Как это делалось  в Одессе" и "Соль".  Однажды  он  подарил Бабелю свою  фотографию  с шуточной  надписью: "Единственному человеку, понимающему за жизнь..."     
     В  Гаграх  Бабель захотел  встретиться  с  председателем  ЦИКа  Абхазии Нестором Лакобой. Я  проводила Бабеля  до  дачи ЦИКа, где Лакоба отдыхал,  и осталась ждать на скамейке возле входа.
     Свидание с Лакобой продолжалось около часа, затем оба вышли, поговорили и попрощались. Меня удивил черный костюм на Лакобе в солнечный день и шнурок из уха от слухового аппарата.
     На обратном пути Бабель сказал, что Нестор Лакоба "самый примечательный человек в Абхазии".
     Из письма родственника Нестора Станислава Лакобы,  полученного  мною  в 1984 году, я  узнала, что "Нестора отравил 26 декабря 1936 г.  Берия,  когда Лакоба находился  в Тбилиси. Отравил  с помощью  своей жены  во время ужина, подлив в бокал с вином яд. Подробно об этом говорил в 1956 г. на процессе  в Тбилиси ген. прокурор Руденко. 31  декабря Нестора  с почестями похоронили в Сухуми у входа в Ботанический сад. Но через некоторое время объявили "врагом народа", выкопали тело и уничтожили".
     Всех его родных расстреляли.
     Из Гагр  на  машине мы переехали в Сухуми, где прожили  несколько дней. Кинорежиссер Абрам Роом  снимал там на берегу моря  картину с участием Ольги Жизневой. По  утрам мы  ходили на базар, а днем в обезьяний  питомник или на пляж. В городе повсюду жарились шашлыки:  и на  базаре,  и прямо на  главной улице,  в  каких-то   нишах  домов,  где  устроены  для  этого   специальные приспособления.  Город  был  наполнен  запахом  жареной  баранины.  Вечерами встречались на набережной и пили в чайной крепкий чай с бубликами.
     Из  Сухуми  пароходом  мы   добрались  до   Туапсе,  а  оттуда  поездом отправились  в Кабардино-Балкарию.  Чтобы попасть в Нальчик,  мы должны были сделать пересадку  на станции Прохладная. Поезд пришел туда  поздно вечером, когда в станице все уже спали, а отправлялся он в Нальчик утром. Мы оставили вещи на вокзале и  налегке пошли  по  улицам,  выбрали  удобную  скамью  под деревом и просидели на ней всю ночь.
     Ночь  была  теплая, светлая от луны, тополя серебрились, пахло пылью  и коровами. Когда взошло солнце, мы отправились на базар. — Лицо  города  или села — его базар, — говорил мне  Бабель.  — По базару, по тому, чем и как на нем торгуют, я всегда могу понять, что это за город,  что  за люди, каков их характер. Очень люблю базары, и, куда бы я  ни  приехал,  я всегда прежде всего отправляюсь на базар.
     На  базаре было уже  полно  народу, много  лошадей,  торговали  зерном, скотом. Вся продающаяся птица —  живая. Мы купили  горячие  лепешки, пшенку (вареные кукурузные початки) и пошли на вокзал.
     — Нет былого  изобилия, сказывается голод на Украине и разорение села, — говорил Бабель.
     Через  несколько часов  мы  были в Нальчике, остановились в гостинице и заказали чаю. Я легла спать, а Бабель отправился к Беталу Калмыкову, первому секретарю обкома партии Кабардино-Балкарии...
     Бабель разбудил меня. Войдя в мой номер, он сказал со смехом:
     —  Знаете,  сколько вы проспали?  Теперь  утро  следующего дня.  Бетал приглашает нас переехать к нему в загородный его дом, где он сейчас живет, в Долинское.
     Но я заупрямилась:
     — С Беталом я не знакома, принять приглашение не могу,  приглашает  он вас, а не меня, и переезжать к нему я не хочу. Не хочу — и все!
     Со мной ничего нельзя было поделать. Не помогло ни уверение  в том, что у  меня  там  будет своя  комната,  ни то,  что у Бетала  всегда живет много всякого народу — друзья, корреспонденты московских газет с женами и т. д. Я стояла на своем. Пришлось Бабелю снова пойти в обком, и там было решено, что он будет жить у Бетала, а я куплю путевку в дом отдыха как раз напротив дома Бетала. На  это я согласилась,  и мы переехали  в  Долинское. По дороге туда Бабель рассказал мне о своей встрече с Беталом Калмыковым в тот первый  день в Нальчике, который я полностью проспала.
     — Я встретил его на площади, он  стоял перед новым зданием Госплана. Я подошел  к нему  и сказал: "Красивое здание, Бетал". Он ответил:  "Здание — красивое, люди — плохие. Зайдемте!" Мы вошли, и я с удивлением услышал, как он сказал какой-то женщине, что хочет пройти в уборную и чтобы там никого не было. Пригласил меня туда. В уборной  было нисколько не хуже,  чем в уборной любого московского учреждения, но Бетал остался недоволен.  Он прошел оттуда к  заведующему и,  когда  тот  встал, встречая  нас, сказал ему без  всякого предисловия: "Вы дикий и некультурный человек! У вас в уборной грязно".
     В Долинском Бабель познакомил меня с Беталом и его семьей.
     Бетал Калмыков был  высокого роста, довольно плотный и широкоплечий,  с раскосыми карими глазами и  круглым,  скуластым  лицом. Одевался он в  серый костюм  из  простой  ткани,  которая  называлась  тогда   "чертовой  кожей".
Брюки-галифе  и рубашка с глухим воротником, подпоясанная узким ремешком. На ногах сапоги из тонкого шевро, а на голове кубанка из коричневого каракуля с кожаным верхом. Он почти никогда, даже за столом, не снимал своей кубанки, и только однажды я увидела его без шапки и узнала, что он лыс. Очевидно, своей лысины он стеснялся.
     Жена Бетала, Антонина  Александровна, была  русская, крупная и красивая женщина. Она работала,  кажется, по  линии  детских  учреждений  и народного образования.  У них было двое детей:  сын  Володя  примерно двенадцати лет и дочь Светлана (Лана) трех  или  четырех лет. Мальчик был очень красив и имел русские  черты  лица, а  девочка похожа  на  Бетала, со  скуластым личиком и черными, слегка раскосыми, лукавыми глазами. Лана была любимицей отца.
     — Некрасивая будет  у  меня дочка, никто не умыкнет, — говорил Бетал, держа на коленях Лану.
     — Она сама, кого захочет, умыкнет, — смеялся в ответ Бабель. По утрам в  Долинском Бабель  работал  или  чаще уезжал куда-нибудь с Беталом.  После обеда  приходил ко  мне, мы гуляли, и он  рассказывал о Бетале или передавал услышанное от него  за  завтраком или обедом.  Я запомнила  кое-что так, как Бабель пересказал это мне.
     "За мной гнались белые, — таков  был один  из  рассказов Бетала,  — я убегал  в горы по  знакомым тропинкам.  Погоня длилась трое суток, меня  уже было настигали,  но я уходил.  За мной охотились. Меня  решили  загнать, как загоняют  зверя.  Гнались  по  моим  следам,  я  не  мог  остановиться.  Сил оставалось все меньше,  я ничего  не  ел, не  спал. Наконец на третьи  сутки погоня прекратилась. Я так устал,  что упал, а  когда  поднялся,  то  увидел перед  собой большого  тура.  Он был  совсем близко, смотрел  на меня,  весь дрожал, а из глаз его текли слезы. Тур плакал. Он тяжело дышал и так же, как и я, не мог бы сделать больше ни шага.  Белые гнались за мной, а я, сам того не зная, гнался за туром. И вот мы оба изнемогли и теперь стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза.  Я первый раз в жизни видел, как плачет тур".
     В  Кабардино-Балкарии  довольно   большая  площадь  леса  отведена  под заповедник.  Водятся там медведи, кабаны,  лоси и много всякой  птицы. Охота занимает значительное  место в жизни здешних людей,  и  Бетал был  страстным охотником.  Его  рассказы за столом чаще всего  касались  этой  темы. Иногда приезжали поохотиться члены правительства из Москвы. И  вот однажды на охоту приехала большая группа  гостей  во главе с Ворошиловым.  И Бабель рассказал мне то, что слышал о Бетале от одного из его товарищей.
     — Ружья были заряжены дробью. Во время охоты кто-то из неумелых гостей нечаянно  всадил Беталу в живот весь  заряд  дроби. Но он  и  виду не подал, продолжая охотиться  до  конца.  После охоты жарили птицу и ужинали, а когда все  легли  спать, Бетал обнажил живот и  при свете  костра  сам и с помощью товарищей вытащил перочинным ножом более двадцати засевших глубоко дробинок. Две дробинки  остались,  их вытащить  не  удалось.  Никто  так  ничего  и не заметил. На другое утро охотились на кабанов, и только после этого, проводив гостей домой, Бетал  обратился к врачу.  Каковы  законы  гостеприимства!  — заметил Бабель.
     В другой раз  на  охоте пуля одного из гостей-охотников попала Беталу в кость  ноги. На следующий  день ему надо  было ехать в  Москву  на  какое-то совещание. Он с  трудом натянул на больную ногу  сапог и, прихрамывая, дошел до вагона. В поезде нога начала распухать, сапог пришлось разрезать и снять. В Ростове его  ссадили с поезда, чтобы немедленно везти в больницу. Бетал ни за что не захотел лечь  на носилки,  сам  дошел  до  машины, а  потом  и  до операционного  стола.  Ему хотели  привязать  к  столу руки  и ноги,  но  он воспротивился, от наркоза  он  также  категорически  отказался.  "У  нас  на Кавказе  не  любят  насилия над  человеком, не  прикасайтесь  ко  мне,  я не вскрикну, я хочу сам видеть операцию!"     
      "В  первый раз в жизни, — рассказывал  Бетал, —  я видел человеческую кость.  Какая красивая!  Белая,  как  перламутровая, с  голубыми и  розовыми прожилками. Я  видел,  как  врач вытащил  пулю  и  как зашил  кожу. Закончив операцию, он  мне сказал: "Ну, товарищ Калмыков, все в порядке, но охотиться на медведей вы больше не будете". Я ответил: "Буду, доктор,  и шкуру первого убитого мною  медведя  пришлю  вам". Я  пролежал больше  месяца, потом  стал ходить, но нога не сгибалась в колене, ходить было неудобно. Думал я, думал, как  быть, и  решил опускать ее  в горячую воду и потихоньку сгибать. Каждый день я  проделывал эти  упражнения.  Сначала было  очень больно, а теперь — пожалуйста!  — И он  покачал ногой, легко  сгибающейся  в  колене. — Шкуру первого убитого мной медведя я послал доктору в Ростов".
     Кабардино-Балкария  в 1933  году  была областью  казавшегося немыслимым изобилия. Там поражали базары, сытые лошади, тучные стада коров и овец.
     Из Нальчика  Бабель  писал  своей  матери:  "Я  все  ношусь  по области (Кабардино-Балкарской),  жемчужине  среди  советских  областей, и  никак  не нарадуюсь тому,  что приехал сюда. Урожай здесь не  только  громадный, но  и собран превосходно — и жить, наконец, в нашем русском изобилии приятно".
     Когда  начался сбор кукурузы, Бетал не оставил в обкоме и в учреждениях Нальчика ни одного человека. И  сам  он, и его  жена  Антонина Александровна отправились  на поля. Работали  целыми  днями, Бетал  был  впереди  всех, он выполнил норму по сбору кукурузы большую, чем самый опытный колхозник.
     — Этот  человек  во  всех  отношениях первый в Кабардино-Балкарии,  — говорил  мне  Бабель. — Он  первый охотник, нет  ему  равного.  Он — самый лучший сборщик кукурузы, никто с ним не может потягаться в сноровке, и он — лучший  в  стране  наездник...  Бетал  всегда  окружен  товарищами:  бывшими партизанами, вместе с которыми в давние времена он дрался с белыми. В этом я убедился сам.  Вчера  поздно вечером  мы  гуляли вдвоем  с Беталом по парку; дорожки его  были засыпаны облетевшей листвой. Вдруг  неизвестно кому  Бетал сказал:  "Надо  бы подмести дорожки". И кто-то  рядом  из  темноты  ответил: "Будет сделано!.." Он всегда окружен личной охраной, состоящей из товарищей, бывших партизан, — повторил Бабель, — а когда Сталин распорядился, чтобы у Бетала была официальная охрана  и чтобы его сопровождали телохранители, он с трудом переносил это и страшно над охранниками издевался.  Недавно мы ездили с Беталом на строящуюся электростанцию. Вышли из машины и пошли по тропинке. Тотчас из другой машины, нагнавшей нас, вышли двое красноармейцев и пошли за нами.  Вдруг мы увидели  перед собой  на  тропинке  свернувшуюся змею. Бетал обернулся и  сказал одному  из  телохранителей:  "А  ну-ка, убей  змею!" Тот остановился и растерялся,  не  зная,  как к ней подойти. Бетал быстро шагнул вперед,  наклонился, как-то по-особому схватил змею и швырнул на  землю. Она была  мертва. Обернувшись, он иронически сказал: "Как  же вы будете защищать меня, когда вы змею убить боитесь?" — и пошел дальше.
     Строящаяся  электростанция была  гордостью  Бетала Калмыкова,  он много говорил о ней и почти ежедневно сам бывал на стройке.
     Бабель присутствовал  в обкоме  на специальном  совещании инструкторов, которые  отправлялись  в  Балкарию,  чтобы  ликвидировать  те  15  процентов единоличных  хозяйств,  которые там еще  оставались.  Возвратившись,  Бабель повторил мне речь, произнесенную Беталом перед инструкторами:
     "Побрякушки, погремушки  сбросьте, это вам не война. Живите с людьми на пастбищах, спите с ними в кошах, ешьте с  ними одну  и ту же пищу и помните, что вы едете  налаживать не  чью-то чужую жизнь, а свою собственную. Я скоро туда приеду. Я знаю,  вы выставите  людей,  которые  скажут, что все хорошо, но...  выйдет  один  старик  и  расскажет  мне правду. Если  вы  все  хорошо устроите,  то  с каким  приятным чувством вы будете встречать день  Седьмого ноября.  Если  же  вы все провалите...  унистожу, унистожу всех  до одного!" (Хорошо говоря по-русски, Бетал некоторые слова немного искажал.)      —  Угроза была нешуточной, инструкторы побледнели,  — закончил Бабель свой рассказ...
     Мне надоело мое безделье, и однажды, гуляя, я увидела женщин, убиравших в поле морковь. Я присоединилась  к ним и проработала до обеда. Настроение у меня сразу поднялось, обедала я с  аппетитом в первый раз за все время моего пребывания в Нальчике. Когда Бабель после  обеда пришел ко мне, я ничего ему не сказала. Но Бетал уже все знал.
     — Этот  человек знает, что делается в его  "владениях" в каждую минуту времени. Он не может иначе, — сказал Бабель.
     И вскоре это подтвердилось еще раз. В конце октября Бетал предложил нам поехать  в  такое  —  единственное — место, откуда  виден  весь Кавказский хребет и одновременно две его вершины — Эльбрус и Казбек. Выехали верхом на лошадях в  ясное, солнечное  утро. И только на  пути нашем  туда  нас дважды нагоняли верховые, которых посылал Бетал, чтобы узнать, все ли у нас хорошо.
     Мы решили провести на горе  Нартух  ночь, увидеть Кавказский  хребет на рассвете и на другой день к вечеру возвратиться в Нальчик. Никогда раньше не видела  я альпийских  лугов;  высоко  над  уровнем моря  на  чуть  холмистой местности расстилался  зеленый  ковер с цветами и стояли стога свежего сена. Было очень жарко. Невозможно было себе представить, что в Москве в это время деревья стоят голые и льет  холодный  дождь.  Ночью все сидели  у костра,  в большом котле  варились свежие початки кукурузы. То и дело вокруг раздавался звон  и   грохот   —   это  сторожа  кукурузного  поля  отгоняли  медведей, покушавшихся на урожай.
     Наконец из  предрассветной мглы начали  выступать горы,  —  сумрачные, темно-синие  и  фиолетовые,  они вдруг  окрашивались  в отдельных  местах  в розовый цвет, словно кто-то  их зажигал. И вот все вспыхнуло в разнообразных переливах  красок —  взошло солнце. Весь Кавказский хребет  был перед нами. Слева — Казбек, справа — Эльбрус, между ними — цепь горных вершин.
     Бабель  ушел  с охотниками на вышку, где можно было видеть,  как кабаны идут к водопою, а потом наблюдать и охоту на них.
     В письме к матери Бабель по этому поводу писал:
     "Ездили  на охоту с Евдокимовым и Калмыковым — убили несколько кабанов (без моего участия, конечно) на  высоте 2000 метров среди альпийских пастбищ и  на  виду у  всего Кавказского хребта, от  Новороссийска до Баку — жарили целых".
     Я  не видела Бетала в тот  день, но,  наверное, он  приезжал  под утро, чтобы поохотиться, и затем уехал в  Нальчик. Мы же оставались на горе Нартух до середины дня и возвратились в Долинское уже вечером.
     Позже мы ездили  вместе с  Беталом также в Баксанское  ущелье, к самому подножию Эльбруса. Солнце было горячее, и подтаивающий снег ледников  стекал многочисленными ручьями в речку Бак-сан. Бабель, смеясь, рассказал мне:
     — Беталу надоело читать, как альпинисты совершают подвиги  восхождения на вершину Эльбруса и как  об этом пишут в газетах, и  он  решил покончить с легендой  о  невероятных  трудностях этого  подъема раз  и навсегда.  Собрал пятьсот рядовых колхозников и без всякого особого снаряжения поднялся с ними на самую вершину Эльбруса. Теперь,  когда его об этом спрашивают, он  только посмеивается.
     В Баксанском ущелье мы прожили несколько дней в зеленом домике  Бетала, недалеко от балкарского  селения. Гуляя, мы находили множество бьющих из-под земли нарзанных источников, узнавая их по железистой окраске вокруг.
     "Несколько дней, — писал  в это время Бабель своей матери,— провели в балкарском селении  у подножия Эльбруса на  высоте 3000  метров, первый день дышать было трудно, потом привык".
     Вместе с  Беталом  Бабель и  здесь  разъезжал  по балкарским  селениям, возвращался уставшим,  но наполненным  разнообразными впечатлениями:  "Какой народ! Сколько человеческого  достоинства в каждом пастухе! И  как они верят Беталу! Все его помыслы — о благе народа".
     Из Баксанского  ущелья  мы  хотели  было  поехать верхом на  лошадях на перевал Адыл-Су,  чтобы взглянуть оттуда  на море. Однако  накануне  ночью в горах разыгрался буран. Пришлось возвратиться в Нальчик.
     Настало Седьмое  ноября. С утра недалеко от города состоялись скачки  с призами.   Были   приглашены  все  московские  гости,   расположившиеся   на сколоченной по этому случаю деревянной трибуне.
     Во время скачек на трибуну поднялась  и прошла прямо  к Беталу какая-то бедно  одетая женщина, в шали, с ребенком на руках, и сказала ему  несколько слов  по-кабардински. Бетал быстро обернулся к  председателю облисполкома  и по-русски спросил:
     — Она колхозница?
     — Они — лодыри, — ответил тот.
     Бетал что-то сказал женщине, она спустилась с трибуны и ушла. Я видела, как Бетал, до того очень веселый, стал мрачен. Бабель спросил своего соседа:
     — Что сказала женщина? Тот перевел:
     —  Бетал, мы колхозники, и мы голодаем. Нам  выдали на трудодни десять килограммов семечек. Мой муж болен, у нас нечего есть.
     — А что сказал Бетал? —  спросил  Бабель. — Он сказал, что завтра  к ним приедет.
     После окончания  скачек и раздачи призов мы подошли к  стоянке машин, и Бетал, открыв  дверцу  одной  из них. предложил мне сесть. Его жена Антонина Александровна села  рядом  со  мной.  В другую  машину  сел  Бетал  вместе с Бабелем,  и  они тронулись  первыми,  мы —  за  ними. Так  как  дорога была проселочная, пыльная, я спросила шофера:
     — А мы не могли бы их обогнать?
     — У нас это не полагается, — ответил он строго.
     Я с недоумением посмотрела на Антонину Александровну.
     — Я к этому привыкла, — улыбаясь, сказала она.
     Вечером  нас пригласили на  праздничный  концерт.  Когда  один танцор в национальном горском костюме и в  мягких, как  чулки,  сапогах вышел плясать лезгинку  и  стал  как-то  виртуозно  припадать на колено, Бетал, сидевший в первом ряду, вдруг  возмутился,  встал и отчитал его за выдумку,  нарушающую дедовский  танец.  Таких  движений, какие  придумал  танцор,  оказывается, в народном танце не было. После концерта Бабель шепнул мне:
     — Вы  видите, как  по-хозяйски  он вмешался даже в лезгинку! На другой день утром Бетал выполнил свое обещание, данное женщине с ребенком, и поехал в  селение, где  она  жила.  Бабель  поехал  с  ним.  Возвратился  он  очень взволнованный и рассказал:
     — По  дороге  в селение мы  заехали  сначала за секретарем райкома,  а затем  за  председателем  колхоза. И то,  как Бетал открывал для  них дверцу машины и с глубоким поклоном приглашал их сесть, заставило их побледнеть. По дороге к  дому женщины Бетал сказал:  "Неужели  сердца  ваши затопило жиром? Ведь  эта женщина обошла всех вас, прежде чем ко  мне  подняться". И немного погодя: "Какая разница между  мной и  вами? Вы будете ехать  по мосту, будет тонуть ребенок — и вы проедете мимо, а я  остановлюсь  и спасу его. Неужели сердца ваши затопило жиром?!"     
     Но председатель колхоза и секретарь райкома твердили одно и то же: "Эти люди — лодыри, они не хотят работать".
     Мы  подъехали к  маленькой, покосившейся  хате,  зашли во  двор, сплошь заросший  бурьяном, затем  в дом. На  постели  лежал  муж  женщины,  укрытый лохмотьями, и агонизировал. (Именно это слово — "агонизировал" — употребил Бабель.)     
     В комнате было прибрано, но почти пусто. На столе — мешок с семечками. Женщины с ребенком дома не было. Бетал все  осмотрел,  сказал несколько слов больному колхознику —  спросил, давно  ли болеет, сколько  семья заработала трудодней  и  что получила  на  них  в  виде  аванса.  Затем,  обернувшись к секретарю  райкома, сказал:  "Послезавтра я  назначаю во  дворе  этого  дома заседание обкома. Чтобы к этому времени здесь был  построен новый дом, чтобы у этих  людей была еда и им было выплачено все, что полагается на трудодни". Затем,  выйдя  во двор,  добавил: "Чтобы был  скошен весь бурьян  и там,  — показав  на  дальний угол двора, —  была построена уборная".  Затем  сел  в машину, и мы уехали, — закончил рассказ Бабель.
     Назначенный Беталом день совещания был потом изменен, но все равно срок для постройки нового дома был так невелик, что все мы с волнением его ждали.
Но было слишком много желающих поехать на это совещание, и мне было неудобно просить  Бабеля взять  меня  с собой.  Поэтому  я  с нетерпением  ждала  его возвращения.
     — Перед нами стоял  красивый новый дом, —  рассказал мне, возвратясь, Бабель, — он был закончен, только внутри печники еще клали  печку. Во дворе был скошен весь  бурьян, и в дальнем углу двора виднелась уборная. Не только весь двор был заполнен народом, но и все прилегающие к нему улицы и огороды. Беталу так понравились собственные слова, сказанные ранее, что он, обращаясь к членам обкома  по-русски, снова произнес:  "Неужели сердца  ваши  затопило жиром?" Затем заговорил по-кабардински. Я схватил за рукав ближайшего ко мне человека и спросил: "Что он говорит?" Оглянувшись, тот ответил: "Ругает один человек". Голос Бетала  звучал резко, глаза его сверкали,  и через некоторое время  я снова  спросил соседа: "Что  он  говорит?" "Ругает  все  люди",  — ответил тот, повернув  ко  мне испуганное  лицо. И наконец, когда Бетал стал что-то выкрикивать и я подумал, что он закончит речь, как это обычно бывает, словами: "Да здравствует Сталин!" — еще раз толкнул соседа и  спросил: "Что говорит он?" Тот повернулся ко  мне и сказал:  "Он говорит, что надо строить уборные". Именно этими словами закончил Бетал Калмыков свою речь.
     Рассказы Бабеля о Бетале продолжались. Запомнился и такой:
     — Бетал созвал  девушек Кабардино-Балкарии  и сказал  им: "Лошадь  или корову  купить  можно,  а девушку — нельзя.  Не позволяйте своим  родителям брать  за  вас выкуп, продавать вас. Выходите замуж по  любви".  Тогда вышла одна девушка  и сказала: "Мы  не согласны. Как это так, чтобы нас можно было взять  даром?  Мы  должны  приносить  доход  своим  родителям.  Нет,  мы  не согласны".  Бетал  рассердился,  созвал юношей и сказал  им:  "Поезжайте  на Украину и выбирайте себе невест там, украинские девушки гораздо лучше наших, они  полногрудые и хорошие  хозяйки". И послал юношей  в  ближайшие станицы, чтобы  они  оттуда привезли жен. Тогда делегация девушек пришла  к Беталу  и объявила: "Мы согласны".
     О  съезде стариков, который созывал Бетал,  Бабель написал  из Нальчика своей матери: "Завтра, например, открывается второй областной съезд стариков и  старух. Они  теперь главные  двигатели колхозного  строительства, за всем надзирают,  указывают   молодым,  ходят  с  бляхами,   на  которых  написано "Инспектор по качеству", и вообще находятся в чести. Такие съезды созываются теперь по  всей России, гремит  музыка,  и старикам аплодируют. Придумал это Калмыков, секретарь  здешнего обкома партии (у которого я гощу),  кабардинец по происхождению, а по существу  своему великий,  невиданный новый  человек.
Слава  о нем идет уже полтора  десятилетия, но все  слухи далеко превзойдены действительностью.  С  железным  упорством и  дальновидностью он  превращает маленькую горную полудикую страну в истинную жемчужину".
     Бетал  Калмыков был одним из  тех людей,  которые владели  воображением Бабеля. Иногда он в раздумье произносил:
     — Хочу понять: Бетал — что он такое?
     В другой раз, прохаживаясь по комнате, он говорил:
     —  Отношения с Москвой  у него  очень сложные. Когда к  нему из Москвы приезжают  уполномоченные из ЦК,  они обычно останавливаются  в  специальном вагоне и приглашают туда  Бетала. Он  входит  и садится  у  дверей на  самый краешек стула.  Все  это  нарочито.  Его  спрашивают:  "Правда  ли,  товарищ Калмыков, что  у  вас  нашли  золото  в песке  реки  Нальчик?" Он  отвечает:
"Помолчим пока об этом". Он прибедняется и даже унижается перед ними, а ведь он — гордый человек  и мне кажется, что  не очень их уважает. Москва платит ему  тем же.  Ему дают  очень мало денег, очень мало товаров. А он втайне от Москвы  покрыл  свою  маленькую  страну сетью  великолепных асфальтированных дорог. Я  спросил  его однажды  —  на  какие  деньги?  Оказалось,  заставил население  собирать  плоды  дичков (груш  и яблонь),  которых  в лесах очень много, и построил вареньеварочные заводы. Делают там джем и варенье, продают и на эти деньги строят  дороги. Кстати,  нас приглашают  посетить один такой завод...
     И  мы поехали. Повез  нас  туда  вместе с  другими  гостями  сам Бетал, показал  все   оборудование.  Любимым   его  выражением  для  похвалы  было: "Добропорядочный   работник",  а   для  порицания  —  "Дикий,  некультурный человек". На вареньеварочном заводе  он никого  не ругал, наоборот, раза два про кого-то сказал: "Добропорядочный работник".
     Всем гостям Бетал предлагал варенье и джем в банках. Многие взяли, а мы с Бабелем отказались. Позже мне Бабель сказал:
     —  Бетал  о  вас говорит  очень уважительно;  наверно, потому,  что вы отказались взять варенье, — засмеялся и добавил: — А  может быть,  потому, что  вы  здесь  ведете такой обособленный образ  жизни.  Он  даже собирается пригласить вас к себе на  работу инженером, на строительство электростанции.
Ну, как, вы бы согласились?
     —  Нет,  — ответила  я.  —  Я  собираюсь  работать по проектированию метро...
     Уже  зимой, а может быть, весной  1934 года, находясь  в Москве, Бабель узнал,  что  на  спортивных   соревнованиях  в  Пятигорске,  куда  съехались спортсмены всех северокавказских областей, кабардино-балкарцы завоевали  все первые места. С этой новостью он вошел ко мне в комнату.
     — Среди народностей Северного Кавказа, — сказал он, — ни кабардинцы, ни  балкарцы  не  отличаются особенной  физической силой,  тем  не менее все первые  места  взяты  ими.   Что  мог  сказать,  отправляя   спортсменов  на соревнования, Бетал? Дорого бы я заплатил за то, чтобы узнать это.
     В феврале 1935 года  Бабель  написал  своей матери: "В Москве —  съезд Советов; из  разных концов земли прибыли  мои товарищи  — Евдокимов  с Сев. Кавказа.  Из  Кабарды — Калмыков, много друзей с Донбасса.  На  них  уходит много времени. Ложусь спать в  четыре-пять утра.  Вчера повезли с Калмыковым кабардинских  танцоров  Алексею  Максимовичу,  плясали  незабываемо!"  Когда позже, кажется в 1936 году, Бетал снова приехал в Москву, Бабель мне сказал:
     — Пойдите к Беталу в гостиницу и уговорите его показаться здесь врачу.
Мне известно, что он болен, у него, по всей вероятности, язва желудка,  а  к врачу пойти  не хочет. Быть может, вас он послушается. Кстати, захватите для Ланы апельсины.
     И  вот  я  с  пакетом  апельсинов  отправилась к  Беталу.  Он  сидел  в гостиничном номере на диванчике у стола все в той  же каракулевой шапке и ел со сковородки яичницу. Встретил меня с улыбкой. После обмена  общими фразами я, нарочно пользуясь его излюбленным выражением, сказала:
     —  Бетал —  вы  дикий  и  некультурный  человек,  почему вы не хотите посоветоваться с врачами о вашей болезни?
     Он рассмеялся и сказал:
     —  Да они все  выдумали,  я совершенно  здоров. На том  мои уговоры  и закончились.
     А какое-то время спустя, наверно уже в 1937 году, Бабель сообщил мне об аресте  Бетала: "Его  вызвали в  Москву, в ЦК,  и когда  он  вошел в одну из комнат, на него набросилось четыре или пять человек. При его физической силе не  рисковали арестовать его обычным способом;  его  связали, обезоружили. И это  Бетала,  который мог  перенести любую  боль, но только  не  насилие над собой!   После   его   ареста  в   Нальчике  был   созван   партийный  актив Кабардино-Балкарии. Поезд, с которым приехали представители ЦК, был заполнен военными — охраной НКВД.  От вокзала до здания  обкома, где собрался актив, был образован  проход  между двумя  рядами вооруженных  людей. На партактиве было объявлено о том, что Бетал Калмыков  — враг народа и что он арестован, а  после  окончания  заседания  весь  партактив  по  проходу,  образованному вооруженными  людьми,  был  выведен к  поезду, посажен  в вагоны  и увезен в московские тюрьмы..."      Бетал погиб.
     И остался ненаписанным цикл рассказов Бабеля о Кабардино-Балкарии...
     Покидая  Нальчик, Бабель  задумал  перекочевать  в  колхоз,  в  станицу Пришибскую, где хотел собирать материал и писать. Он решил проводить  меня и попутно  показать  мне Минеральную  группу.  Мы  побывали  в  Железноводске, недалеко от которого  находился очень интересовавший  Бабеля Терский  конный завод.
     Терский конный  завод существует  уже несколько  лет, — рассказывал по дороге  туда  Бабель, —  основан  он  специально для  того, чтобы  получить потомство от  Цилиндра — замечательного  арабского  жеребца. Но вся беда  в том, что от  него  рождаются  только кобылицы. И каких  бы маток  к нему  ни подводили, получить жеребчика пока не удается...
     На заводе нам показали  Цилиндра. В жизни я не видела  лошади красивее.
Совершенно белый, с изогнутой, как  у лебедя, шеей, с  серебристыми гривой и хвостом. Бабель успел уже показать мне очень породистых лошадей  и на конном заводе  вблизи Молоденова, и на московском  ипподроме,  но там была рысистая порода;  арабского  жеребца  я видела  впервые. Я  даже не думала, что такие красивые кони могут существовать на самом деле.
     — Ну, что? — улыбаясь, спросил Бабель. — Стоило устраивать ради него завод?
     Мы  провели на  конном заводе  почти целый  день. Осматривали  жеребят, перед нами проводили потомство араба  — двухлеток  и  трехлеток. Ни одна из его дочерей не унаследовала даже масти отца.
     В Пятигорске Бабель показал мне все лермонтовские места.
     Он бывал здесь и в прошлые годы, навещая своих "бойцовских ребят",  как он называл  тех  товарищей,  с которыми встречался  в 1920  году в Конармии, поэтому рассказывал мне о лермонтовских местах, как настоящий экскурсовод.
     — Для путешествий страна наша пока совсем не приспособлена, — говорил он. —  Гостиницы ужасные, кровати плохие, с серыми убогими  одеялами, ничем не покрытые столы.
     Из  Кисловодска Бабель  проводил меня на станцию Минеральные  Воды, и я уехала.
     Вскоре по возвращении в Москву я  получила от Бабеля письмо из  станицы Пришибской. Хорошо запомнились строки:
     "Живу  в мазаной  хате с  земляным полом.  Тружусь.  Вчера председатель колхоза, с  которым мы сидели в правлении,  когда  настали сумерки, крикнул: "Федор, сруководи-ка лампу!"     
     А незадолго до Нового года я получила письмо, в котором Бабель писал:
     "Я  человек суеверный  и  непременно хочу встретить Новый  год с  вами. Подождите  устраиваться  на  работу  и  приезжайте 31-го  в  Горловку,  буду встречать".
     Приглашение  Бабеля  было  предложением  жить в  будущем вместе. И  мой приезд  в Горловку 31  декабря  1934  года означал, что  я  это  предложение приняла.
     Бабель встретил меня в Горловке  в дубленом овчинном полушубке, меховой шапке  и  валенках   и  повез   к  Вениамину  Яковлевичу  Фуреру,  секретарю Горловского горкома, у которого остановился.
     Фурер был знаменитым человеком, о нем много писали. Прославился он тем, что  создал прекрасные  по тем временам условия  жизни для шахтеров  и  даже дорогу от их общежития до шахты обсадил розами. Бабель говорил:
     Тяжелый  и  грязный труд  шахтеров Фурер  сделал  почетным,  уважаемым.
Шахтеры — первые в клубе, их хвалят на собраниях, им дают премии и награды; они самые выгодные женихи, и лучшие девушки охотно выходят за них замуж.
     Мы встречали Новый год втроем: Фурер, Бабель и я. Жена Фурера, балерина Харьковского театра Галина Лерхе, приехать на Новый год не смогла.
     Квартира  Фурера  в  Горловке, большая и  почти пустая, была обставлена только  необходимой  и  очень простой  мебелью.  Хозяйство вела веснушчатая, очень бойкая девчонка, веселая и  острая на язык. Она говорила Фуреру правду в  глаза  и даже  им  командовала;  он  покорно  ей  подчинялся,  и это  его забавляло.
     — Преданный  человек и, как ни странно, помогает в моей работе  —  не дает стать чиновником, — говорил Фурер.
     Он был  очень красив. Высокий, хорошо сложенный,  с  веселыми  светлыми глазами и белокурой головой. "Великолепное создание природы", — говорил про него Бабель.
     За столом под Новый год  Фурер смешно  рассказывал, как  его  одолевают корреспонденты, какую пишут они чепуху  и как один из  них, побывавший у его родителей, написал: "У  стариков Фуреров родился кудрявый  мальчик".  Бабель весело смеялся, а потом часто эту фразу повторял.
     В Горловке  Бабель  захотел спуститься в шахту — посмотреть на  работу забойщиков. К  нам  присоединился приехавший в  Горловку писатель  Зозуля. В душевой мы  переоделись в шахтерские  комбинезоны, на  грудь каждому  из нас повесили лампочку  и  в клети  "с ветерком" спустили на горизонт 630. С нами были  инженер и  начальник  смены.  Разрабатывался  наклонный,  под углом 70 градусов,  пласт  угля  толщиной  около  двух  метров,  расположенный  между горизонтами 630 и 720.
     В очень  небольшое отверстие первым  спустился инженер, потом  я, затем начальник смены, Бабель и последним  Зозуля. Спускаться надо было в темноте, при  свете  наших довольно тусклых  лампочек;  воздух  был  насыщен угольной пылью, она сразу же забила нос, рот, глаза.
     Бревна,  распирающие  породу  там,  где пласт  угля  был уже выработан, располагались  с расстоянием от  1,5 до 1,7 метра одно  от  другого, поэтому спуск  был чрезвычайно сложным  для меня, приходилось все  время пребывать в каком-то распятом состоянии, стараясь вытянуться как можно больше. При  этом было совершенно  нечем  дышать и почти ничего  не  видно. Руки и ноги вскоре онемели, сердце заколотилось,  и  я, например,  была  в таком  отчаянии, что готова была  опустить руки и упасть вниз. Но идущий впереди все-таки помогал мне  и  в  отдельных  случаях просто  брал мою  ногу и с  силой ставил ее на бревно.  Поневоле  руки  мои  отрывались  от верхних бревен.  Так,  дойдя до полного  отчаяния,   я  вдруг  коснулась   спиной  породы  и   почувствовала облегчение. Опираясь спиной,  спускаться  было  уже  много легче,  но  никто раньше  об этом  мне не  сказал. Волнуясь  за  Бабеля  (рост  его  ненамного превышал  мой,  к  тому  же  он  страдал астмой), я просила идущего  за мной начальника смены помочь ему и сказать, чтобы он опирался спиной.
     Справа от нас  рубили  уголь; он сыпался вниз; везде, где были рабочие, ругань стояла невообразимая. Это было традицией, без этого не умели добывать уголь.  В  одном  месте мы  передвинулись  ближе к забою.  Уголь искрился  и сверкал при свете лампочек. Это был настоящий антрацит.
     Бабель с забойщиками  не  разговаривал,  — очевидно, говорить ему было трудно. Я взглянула на него. Лицо его было совершенно  черное,  как и у всех остальных, белели только белки глаз и зубы. Он тяжело дышал.
     Мы начали спускаться дальше; показалось, что  стало легче, может  быть, стал более  наклонным пласт. Последние  несколько метров съехали  просто  на спине  в  кучу  угля  и чуть-чуть  не угодили  в  вагонетку. Спустившись  по приставной лесенке, мы оказались в довольно большой штольне, потолок и стены ее  были побелены  и  воздух  чист.  Как  ни  предупреждал  начальник  смены откатчиков:  "Тише:  женщина!"  — мат  не прекращался.  А какой-то  веселый паренек,  увидев, что  появились  гости, с  восторгом закричал: 
     —  Идите в насосную, вот где ругаются, красота!
     Бабель сказал:
     — Там, в насосной, более образованные люди, поэтому и ругань изысканней!
     Смысл  ругательств  здесь  полностью  утрачивался,  оставалась   только внешняя форма,  не лишенная  изобретательности, даже поэтичности: в насосной виртуозно ругались  стихами, кто под Пушкина, а кто  под Есенина; можно было различить размер и стиль.
     Поднялись  на  поверхность  и пошли отмываться в душевую, где вода была какая-то особенная —  конденсат отработанного  пара, поэтому уголь смывался очень хорошо. У  всех остались только ободки вокруг глаз, что могло отмыться лишь   через   несколько   дней.  Сели  в  машину   и  поехали   осматривать коксохимический завод.
     Большие  цехи  с  какими-то   агрегатами,  покрытыми   инеем,  работали автоматически;   рабочих  нигде   не  было,   только   наблюдающий  инженер. Температура  в   этих  агрегатах,  наполненных  аммиаком,  очень  низкая.  В результате  их работы получалось удобрение для  полей. Я ходила с  трудом — так  ныло  у меня  все тело, особенно трудно  давались  спуски и подъемы  — хождение по этажам.
     Лицо  Бабеля было  спокойно,  и  вид такой, как будто он и  не проходил только  что через  угольный  ад.  Он  всем интересовался и задавал  инженеру вопросы.
     Фурер отсутствовал два дня — ездил к жене в Харьков. Возвратившись, он с  воодушевлением рассказывал о своих планах преобразования Горловки:  здесь будет  больница,  там  — городской  парк,  а  там  —  театр.  Он мечтал  о сокращении рабочего дня шахтера до четырех часов в день.
     Из Горловки  20 января  1934 года  Бабель  писал  своей  матери: "Очень правильно сделал, что побывал в Донбассе, край этот знать необходимо. Иногда приходишь в  отчаяние — как  осилить художественно неизмеримую, курьерскую, небывалую эту страну, которая  называется СССР. Дух  бодрости и успеха у нас теперь сильнее, чем за все 16 лет революции".
     Планов  своих  в  Горловке Фуреру  осуществить  не  пришлось. Каганович потребовал его в Москву для работы в МК.
     В том же 1934 году мы вместе с ним и  Галиной Лерхе были на авиационном параде в Тушине. Проезжая  по какой-то боковой улочке, чтобы избежать потока машин, направлявшихся в Тушино,  мы увидели  склад с надписью:  "Брача песка строго  воспрещается". Эта  надпись  дала повод Бабелю вспомнить  целый  ряд таких  же  курьезных   объявлений  вроде:  "Рубить  сосны  на   елки  строго воспрещается", виденного им в Крыму.
     Парад смотрели с крыши административного здания,  где собрались знатные гости, и стояли рядом  с А. Н.  Туполевым, который тогда был в  зените своей славы,  впоследствии  чуть  не  угасшей совсем.  Впереди, ближе  к парапету, стояли Сталин и другие члены правительства.
     Некоторое время  спустя мы еще раз  встретились с Фурером,  когда  были приглашены на творческий вечер Галины Лерхе.
     Вечер был  устроен  в  каком-то клубе, кажется на улице Разина; зал был небольшой, но набит битком. Танцы Галины Лерхе, характерные и выразительные, казались  тогда  очень  современными  по сравнению  с классическим  балетом.
Бабель сказал, что они "в стиле Айседоры Дункан", которую он знал.
     В  последний раз я  видела  Фурера осенью  1936 года.  Бабель незадолго перед этим уехал в Одессу, а я в его отсутствие решила, что ему  не  следует больше жить в одной  квартире с  иностранцами. Поэтому я позвонила Фуреру  и сказала, что мне нужно с ним поговорить,  не  откладывая; он  пригласил меня прийти  вечером.  Дверь мне открыла все та же бойкая девчонка из Горловки. Я застала хозяина  в  кабинете за письменным столом.  Целью  моего визита было объяснить ему, что Бабелю, в  связи с общей сложившейся тогда ситуацией (шли судебные процессы над "врагами народа"), неудобно жить вместе с иностранцами и  что  ему  нужна  отдельная квартира.  Бабель,  наверное,  высмеял бы  мои соображения, если  бы был дома.  Однако Фурер во  всем со мной  согласился и обещал о квартире подумать. Я обратила  внимание, что ящики его  письменного стола  были выдвинуты и  что  он,  слушая меня,  извлекал письма и  какие-то бумаги из ящиков и рвал  их на мелкие  клочки. На столе был  уже целый ворох изорванной  бумаги. Меня  не  очень удивила  эта  операция, я решила, что он просто наводит порядок в своем письменном столе.
     Но  вскоре получила  от Бабеля  письмо из  Одессы, в  котором он писал: "Сегодня  узнал  о  смерти Ф. Как  ужасно!" Почему-то  я  долго ломала  себе голову:  кто из наших знакомых  имеет имя  или фамилию  на букву  "Ф"? —  и никого  не нашла.  Я  и  не  подумала  о  Фурере,  так как  никак  не  могла заподозрить   в  неблагополучии   стоящего   у   власти,   и  так  близко  к благополучному Кагановичу, человека, а искала это имя (или фамилию) совсем в других кругах наших знакомых.
     Когда  же  весть  о смерти  Фурера  дошла  и до  меня,  я  поняла,  что разговаривала с  ним  в последний раз накануне его самоубийства. Это было  в субботу, а в воскресенье он уехал на  дачу и  там  застрелился. От  Бабеля я позже узнала, что Сталин был очень раздосадован этим и произнес: "Мальчишка! Застрелился и ничего не сказал". Человек слишком молодой, чтобы принадлежать в  прошлом  к  какой-либо оппозиции,  ничем  не запятнанный, числившийся  на отличном  счету,  —  понять  причину  угрожавшего  ему ареста  было  просто немыслимо.  А  я  тогда  все же искала причину,  наивно полагая, что без нее человека арестовать нельзя.
     Но в январе 1934 года,  когда мы с Бабелем уезжали из Горловки, веселый и полный надежд Фурер провожал нас на вокзал...
     На Николо-Воробинском нас встретил Штайнер, очевидно уже подозревавший, что  "джентльменское  соглашение" с Бабелем  (никаких женщин  в доме) грозит нарушиться.  Мы  же  решили, что надо подготовить его к этому  постепенно, и поэтому через несколько дней сняли для меня комнату на 3-й Тверской-Ямской в трехкомнатной квартире одного инженера. Кроме супругов, в этой квартире жила домработница Устя, веселая, уже немолодая женщина. Она любила порассказать о жизни своих  хозяев, и  тогда  Бабеля  нельзя было от  нее  увести. Особенно веселил его  обычный ответ Усти на  мой вопрос по телефону: "Как дома дела?" — "Встренем — поговорим".
     Раздельная  жизнь  наша  продолжалась несколько  месяцев.  Штайнер  сам предложил  Бабелю, чтобы я переехала на Николо-Воробинский,  и  уступил  мне одну  из своих  двух верхних комнат,  считая  ее более для меня удобной, чем вторая комната Бабеля.  Очень  скоро после этого вторую комнату Бабель отдал соседу  из  другой половины дома.  Дверь  из  нее была заложена кирпичом,  и наверху остались три комнаты.
     Рабочая комната  Бабеля  служила ему  и  спальней; она  была угловой, с большими окнами.  Обстановка этой комнаты  состояла  из  кровати, замененной впоследствии  тахтой, платяного шкафа,  рабочего стола, возле которого стоял диванчик  с  полужестким  сиденьем,  двух  стульев,   маленького  столика  с выдвижным ящиком и  книжных  полок.  Полки были заказаны Бабелем высотой  до подоконника  и во всю  длину  стены,  на  них  устанавливались нужные  ему и любимые им книги, а наверху он обычно раскладывал  бумажные листки с планами рассказов, разными записями и набросками. Эти листки, продолговатые, шириной 10 и  длиной  15—16  сантиметров, он нарезал сам  и  на них  все записывал.
Работал он  или сидя на диване, часто поджав под себя ноги, или прохаживаясь по комнате. Он ходил из угла в угол с суровой ниткой или тонкой веревочкой в руках, которую все  время то наматывал  на пальцы,  то  разматывал. Время от времени он подходил к столу или к полке  и что-нибудь записывал на  одном из листков. Потом хождение и обдумывание возобновлялись. Иногда он выходил и за пределы своей  комнаты;  а то зайдет ко мне, постоит немного, не  переставая наматывать  веревочку, помолчит  и уйдет опять к  себе.  Однажды  в  руках у Бабеля  появились откуда-то  добытые им настоящие четки, и он  перебирал их, работая; но дня через три  они исчезли, и он снова стал наматывать на пальцы веревочку  или суровую  нить. Сидеть  с поджатыми  под  себя  ногами  он мог часами; мне казалось, что это зависит от телосложения.
     Рукописи Бабеля хранились в нижнем выдвижном  ящике платяного шкафа.  И только  дневники  и  записные  книжки  находились  в металлическом, довольно тяжелом ящичке с замком.
     Относительно своих рукописей Бабель запугал  меня  с самого начала, как только я  поселилась в  его  доме. Он сказал  мне, что  я  не должна  читать написанное им начерно и что он сам мне прочтет, когда это  будет готово. И я никогда  не  нарушала  этот  запрет.   Сейчас  я  даже  жалею  об  этом.  Но проницательность Бабеля  была такова,  что  мне казалось  —  он  видит  все насквозь. Он сам признавался мне, как Горький, смеясь, сказал как-то:
     — Вы —  настоящий соглядатай.  Вас в  дом пускать страшно.
     И  я, даже когда Бабеля не было дома, побаивалась его проницательных глаз.
     К тому времени я уже поступила  на работу  в  Метропроект, занимавшийся тогда проектированием первой очереди Московского метрополитена.
     Бабель  относился  к  моей  работе   очень  уважительно,  и   притом  с любопытством.  Строительство  метрополитена  в  Москве  шло  очень   быстро, проектировщиков торопили,  и  случалось,  что  я брала  расчеты  конструкций домой, чтобы дома закончить их или проверить. У меня в комнате Бабель обычно молча перелистывал папку с расчетами, а то  утаскивал ее к  себе в комнату и если  у  него  сидел  кто-нибудь  из  кинорежиссеров,  то  показывал  ему  и хвастался:  "Она  у нас  математик,  —  услышала  я  однажды.  — Вы только посмотрите, как все сложно, это вам не сценарии писать..."     
     Составление же чертежей, что мне  тоже иногда приходилось делать  дома, казалось Бабелю чем-то непостижимым.
     Но непостижимым было тогда для меня все, что умел и знал он.
     До знакомства с  Бабелем  я  читала  много, но  без  разбору, все,  что попадется под руку. Заметив это, он сказал:
     —  Это никуда  не годится, у  вас не хватит времени  прочитать стоящие книги.  Есть примерно  сто книг, которые каждый образованный человек  должен прочесть обязательно. Я как-нибудь составлю вам список этих книг.
     И через несколько дней он принес мне этот список.  В него вошли древние (греческие  и римские) авторы — Гомер, Геродот, Лукреций, Светоний, а также все лучшее из более поздней западно-европейской литературы, начиная с Эразма Роттердамского,  Свифта,  Рабле,  Сервантеса  и  Костера,  вплоть  до  таких писателей XIX века, как Стендаль, Мериме, Флобер.
     Однажды  Бабель принес  мне два  толстых  тома Фабра "Инстинкт и  нравы насекомых".
     — Я купил это  для  вас в букинистическом магазине, — сказал он. — И хотя в список я эту книгу не включил, прочитать ее необходимо. Вы прочтете с удовольствием.
     И действительно, написана она так живо и занимательно, что читалась как детективный роман.
     Летом  1934  года  и в  последующие годы мне часто приходилось бывать с Бабелем на бегах, но я  никогда не видела, чтобы он играл.  У него был чисто спортивный интерес к лошадям.
     Он  бывал на тренировках и  в  конюшнях наездников гораздо чаще, чем на самих бегах.  Скачками  он интересовался  меньше. Но люди, встречавшиеся  на бегах, азартно играющие,  и разговоры их между собой очень его интересовали.
На ипподроме он  жадно ко всему прислушивался, внимательно присматривался  и часто тащил меня  из  ложи куда-то наверх,  где  толпились  игроки  наиболее азартные, складывавшиеся по нескольку человек, чтобы купить один, но, как им казалось, беспроигрышный билет.
     Впоследствии  по  одной  домашней  примете   я  научилась   безошибочно узнавать,  что Бабель уехал к лошадям: в эти дни из  сахарницы  исчезал весь сахар.
     Театр Бабель посещал не очень часто, с большой  осторожностью, но  зато на "Мертвые души" в Художественный ходил каждый сезон.
     Хохотал он во  время представления "Мертвых  душ"  так, что  мне стыдно было сидеть с  ним рядом.  Я не знаю  другой пьесы,  которую Бабель любил бы больше этой.
     Когда  Бабель   возвратился  после   читки   своей   пьесы  "Мария"   в Художественном  театре, то рассказывал мне, что актрисам очень не  терпелось узнать, что же это за главная героиня и кому будет поручена ее роль.
     Оказалось, что главная  героиня отсутствует.  Бабель  считал, что пьеса ему  не  удалась, но,  впрочем, сам он ко всем своим произведениям относился критически.
     Ни оперу,  ни оперетту Бабель не любил.  Пение же,  особенно  камерное, слушал  с удовольствием и однажды пришел  откуда-то восхищенным  исполнением Кето Джапаридзе.
     — Эта женщина,  — рассказывал  он,  — была женой  какого-то крупного работника в Грузии и пела только дома, для гостей. Но мужа арестовали, и она осталась  без  всяких  средств  к  существованию.  Тогда  кто-то  из  друзей посоветовал  ей  петь.   Она  выступила  сначала  в  клубе,  и  успех  имела невероятный.   После  этого  сделалась   певицей.   Поет   она   с  чувством необыкновенным.
     А  когда  Кето  Джапаридзе давала концерт  в Москве,  он повел меня  ее послушать.
     Однажды я  возвратилась  из театра  и застала  у Бабеля гостей, то были журналисты,  среди которых знакомым мне был только В.  А. Регинин. Я увидела Бабеля, бледного от усталости, прижатого  к стене журналистами, о чем-то его выспрашивавшими. Я набралась храбрости, подошла к ним и сказала:
     — Разве вы не знаете, что Бабель не любит литературных разговоров?!
     Они отошли, а Регинин сказал:
     — Ну, поговорим в другой раз.
     И все ушли. Тогда Бабель сказал мне:
     — Мойте ноги, выпью ванну воды...
     А в театре, откуда я возвратилась в  тот вечер, показывали пьесу "Волки и овцы";  в  перерыве между  действиями присутствовавший  на спектакле Авель Сафронович Енукидзе объявил зрителям только что полученную им  новость, — в СССР, прямо с Лейпцигского процесса, прилетел Димитров.
     Нелюбовь Бабеля к  литературным интервью граничила с  нетерпимостью. От дочери М.  Я. Макотинского, Валентины  Михайловны,  мне известен,  например, такой эпизод: когда В.  М. Инбер попыталась однажды  (в 1927  или 1928 году) расспросить  Бабеля и узнать,  каковы его  ближайшие  литературные планы, он ответил:
     — Собираюсь купить козу... Киноэкран привлекал Бабеля всегда.
     Фильм  "Чапаев" мы с  ним  ходили  смотреть  на Таганку.  Он  вышел  из кинотеатра потрясенный и сказал:
     —  Замечательный фильм!  Впрочем,  я  —  замечательный  зритель;  мне постановщики  должны  были бы  платить  деньги  как  зрителю.  Позже  я могу разобраться — хорошо  или  плохо сыграно  и  как  фильм  поставлен, но пока смотрю — переживаю и ничего не замечаю. Такому зрителю нет цены.
     Летом   1934  года  в  Москву  впервые  приехал  из  Парижа   известный французский писатель Андре Мальро. Это  был довольно высокий и очень изящный человек, слегка сутулившийся, с тонким лицом, на котором выделялись большие, всегда серьезные глаза.  Нервный тик  то и дело проходил по его лицу. У него были темно-русые, гладко зачесанные назад волосы, одна прядь их часто падала на лоб. Движением руки или головы он отбрасывал ее назад.
     Втроем  —  Мальро, Бабель и я  —  мы смотрели физкультурный парад  на Красной площади,  с  трибуны для  иностранных гостей. Недалеко от  нас стоял Герберт  Уэллс. Со  мной  был фотоаппарат, и  мне захотелось  снять  Уэллса.
Подвигаясь поближе  к нему и смотря  в аппарат, я нечаянно наступила на ногу японскому послу и  смутилась.  Бабель, заметив  это и стремясь сгладить  мою неловкость, с улыбкой спросил его:
     — Скажите, правда ли, что у вас в Японии размножаются почкованием?
     Тот весело засмеялся, что-то шутливо ответил, и все было замято. Мне же Бабель тихо сказал:
     — Из-за вас  у  нас могли быть неприятности с японским правительством.
Надо быть осторожнее, когда находишься среди послов.
     Снимать я больше не пыталась. Трибуна для иностранных гостей находилась близко от мавзолея, и стоявшим  на ней  был хорошо виден  Сталин  в профиль.
После парада мы направились в ресторан "Националь" обедать. За обедом Мальро все обращался ко мне с вопросами о  том, какое место занимает любовь в жизни советских  женщин, как они переживают измену, как относятся к девственности?
Я  отвечала, как могла. Бабель переводил мои ответы  и, наверно, придавал им более остроумную форму. Во всяком  случае,  Мальро с самым  серьезным  видом кивал головой.
     В тот же приезд Мальро сказал, что "писатель  — это не профессия". Его удивляло,  что  в нашей  стране  так много писателей,  которые  ничем, кроме литературы,  не  занимаются, живут в  обособленных домах,  имеют  дачи, дома отдыха,  свои санатории. Об этом  образе жизни  писателей Бабель  как-то раз сказал:
     —  Раньше писатель жил на кривой  улочке, рядом с холодным сапожником.
Напротив обитала толстуха-прачка, орущая во  дворе мужским  голосом на своих многочисленных детей. А у нас что?
     Летом 1935 года в Париже состоялся Конгресс защиты  культуры и мира. От Советского Союза туда была послана  делегация писателей, к ней присоединился находившийся тогда во Франции Илья Эренбург. Когда  эта делегация  прибыла в Париж,  французские писатели  заволновались: где  Бабель?  где Пастернак?  В Москву  была  направлена просьба, чтобы  эти двое  вошли в состав делегации.
Сталин  распорядился  отправить Бабеля  и  Пастернака  в  Париж.  Оформление паспортов, которое длилось обычно месяцами, было совершено за  два часа. Это время в ожидании паспорта  мы с  Бабелем  просидели в скверике перед зданием МИДа на Кузнецком мосту.
     Возвратившись  из  Парижа,  Бабель  рассказывал,  что  всю дорогу  туда Пастернак  мучил его жалобами: "Я болен, я не хотел ехать,  я  не  верю, что вопросы мира  и  культуры можно  решать на  конгрессах...  Не хочу  ехать, я болен,  я  не могу!" В  Германии  каким-то корреспондентам  он  сказал,  что "Россию может спасти только бог".
     — Я  замучился с ним, — говорил Бабель,  — а когда приехали в Париж, собрались втроем: я, Эренбург  и Пастернак — в кафе,  чтобы сочинить Борису Леонидовичу  хоть какую-нибудь  речь, потому  что он был  вял и беспрестанно твердил:  "Я болен,  я  не хотел ехать". Мы с  Эренбургом  что-то  для  него написали и уговорили  его выступить. В  зале  было полно  народу, на верхних ярусах  толпилась  молодежь.  Официальная,  подготовленная   в  Москве  речь Всеволода  Иванова  была  в основном  о том,  как хорошо  живут  писатели  в Советском Союзе, как много они зарабатывают, какие имеют квартиры, дачи и т. п.  Это  произвело на  французов  очень плохое впечатление.  Именно  об этом нельзя было им говорить. Мне было так жалко беднягу Иванова... А когда вышел Пастернак,  растерянно  и   по-детски  оглядел  всех  и  неожиданно  сказал: "Поэзия...  ее  ищут повсюду... а  находят в траве..."  —  раздались  такие аплодисменты,  такая буря восторга и  такие крики, что я сразу понял: все  в порядке, он может больше ничего не говорить.
     О  своей речи  Бабель  мне  не рассказывал,  но  впоследствии от И.  Г. Эренбурга я узнала,  что  Бабель произнес ее на чистейшем французском языке, употребляя  много  остроумных выражений, и  что  аплодировали  ему бешено  и кричали, особенно молодежь.
     Бабель написал матери и сестре из Парижа 27 июня:
     "Конгресс закончился, собственно, вчера.  Моя речь, вернее импровизация (сказанная к тому  же в ужасных  условиях, чуть ли не  в  час ночи), имела у французов успех. Короткое  время положено  мне для Парижа, буду рыскать, как волк,  в поисках  материала  — хочу привести в систему мои знания  о  ville lumiиre и м. б. опубликовать их" 1.

     (1  Эта  публикация  Бабеля  о  Париже  появилась  в  журнале "Пионер" (1937, No 3) под названием "Город-светоч".)
     
     Однажды  я попросила  Эренбурга,  уезжавшего  во  Францию,  узнать,  не сохранилась  ли  стенограмма речи Бабеля на конгрессе. Он говорил  об этом с Мальро, одним  из организаторов конгресса,  но оказалось,  что все материалы погибли во время оккупации Парижа немцами.
     В  апреле  1936  года  Бабель  ездил к Алексею Максимовичу  Горькому  в Тессели вместе  с  Андре Мальро, его братом Ролланом  и Михаилом  Кольцовым.
Возвратившись,  он  рассказал  мне,  что  Мальро  обратился  к   Горькому  с предложением о создании "Энциклопедии XX  столетия", которая имела бы  такое же  значение для духовного  развития человечества,  как  "Энциклопедия XVIII столетия",  основателем  и главным редактором которой был Дени  Дидро. Такая энциклопедия должна была, по  плану  Мальро,  стать  основным  литературным, историческим и  философским  оружием  в борьбе  за гуманизм  против фашизма.
Предполагалось,  что в составлении  такого грандиозного труда примут участие ученые и писатели  почти  всех стран  мира и что энциклопедия  будет  издана одновременно  на  четырех  языках  —  русском,  французском,  английском  и испанском. А. М.  Горький,  по  словам  Бабеля,  одобрил идею создания такой энциклопедии  и  в  качестве  редактора от Советского  Союза предложил Н. И.
Бухарина. На это Мальро ответил,  что не знает другой личности с  кругозором подобной широты.
     Однако  полное взаимопонимание  между  Горьким  и  Мальро  обнаружилось только  в том, что энциклопедию  надо создавать. По всем остальным вопросам, которые  задавал  Мальро Горькому  и  которые  касались свободы искусства  и личности,  а  также оценки произведений таких писателей,  как  Достоевский и Джойс, Горький и Мальро оказались почти на противоположных позициях.
     Переводчиками Мальро в  этих  беседах были  Михаил  Кольцов  и  Бабель.
Бабель  жаловался  мне,  что эта  миссия была трудной,  приходилось  быть  и переводчиком и  дипломатом в одно и то же время. — Горькому не легко дались эти  беседы, — говорил Бабель, —  а Мальро, уезжая из Тессели, был мрачен:
ответы Горького не удовлетворили его...
     В этот второй свой приезд в СССР Андре Мальро несколько раз бывал у нас дома.  Бабель любил подшутить над ним и называл  его по-русски то Андрюшкой, то  Андрюхой, а  то подвинет к нему  какое-нибудь блюдо, уговаривая: "Лопай, Андрюшка!"  Тот  же, не  понимая  по-русски,  только  улыбался  и  продолжал говорить. Как человек  нервный и  очень  темпераментный,  он  говорил всегда быстро и  взволнованно.  Его интересовало все:  и  отношение  у  нас к поэту Пастернаку,  и  критика музыки  Шостаковича, и  обсуждение  на  писательских собраниях вопросов о формализме и реализме.
     Как-то у нас дома я задала Мальро банальный вопрос: как понравилась ему Москва?  В  то  время в  Москве недавно  открыли первую  линию метро и  всем иностранцам непременно ее показывали.  Мальро ответил на  мой вопрос кратко:
"Un peu trop de metro" (многовато метро).
     Позднее Бабель рассказывал мне,  что во время испанских  событий Мальро был командиром эскадрильи самолетов в Интернациональной бригаде; кроме того, он летал в Нью-Йорк, где пламенными речами перед американцами собрал миллион долларов в пользу борющейся Испании.
     Летом 1935  года  Бабель  отправился  в поездку по Киевщине  для  сбора материалов  в журнал "СССР на стройке".  Готовился специальный  тематический номер по свекле. У меня как раз предстоял отпуск.
     Мы  приехали в Киев, остановились  в  гостинице  "Континенталь". Бабель встретился там с  П.  П. Постышевым,  который  выделил ему  для  поездки две машины  и  сопровождающих.  Бабель  сказал  мне,  что  Постышев  на  Украине пользуется большой  популярностью, что он —  добрый человек, любит  детей и делает для них много хорошего.
     Мы направились  в те  колхозы, где выращивали  свеклу. С нами из Москвы ехал фотограф Г. Петрусов, главное действующее лицо, так как журнал "СССР на стройке" обычно состоял из одних фотоснимков с пояснительным текстом: Бабель должен был  участвовать в общей композиции номера и  написать  к фотоснимкам "слова".
     Останавливались мы в колхозах. Бабель с Петрусовым и представителями ЦК Украины заходили в колхозные  правления  и вели там  обстоятельные беседы  о том, что, где и как снимать.
     Однажды  нас привезли  на  ночлег  в  какой-то колхоз, который  был так богат,  что имел  в сосновом лесу  собственный  санаторий.  Лес был саженный рядами на белом песке — в  нем утопали ноги. Бабель рассказал мне, что этот колхоз  имел  очень  мало   пахотной  земли,  и  его  председатель  придумал выращивать  на этой земле только  семена  овощей  и  злаков;  теперь  колхоз поставляет семена всей области, а взамен получает хлеб и все, что ему нужно.
Мы переночевали в  этом пустом санатории, пустом потому, что он летом служил для отдыха детей, а зимой там отдыхали взрослые; но дети уже  пошли в школу, а взрослые еще не управились с уборкой.
     Утром мы  пошли завтракать в колхозную столовую. Село состояло из белых хат, утопающих в  зелени садов,  огороженных плетнями. Возле каждого дома — широкая скамья.  Встретили  женщину в  украинском наряде,  очень чистом. Она бежала домой с поля покормить  ребенка. Бабель с нею немного поговорил, пока нам было по пути, и она рассказала,  что  работать в колхозе много  легче  и веселее, чем раньше, когда хозяйство было свое.
     Столовая была расположена  в центре колхозного двора,  сплошь  забитого гусями, утками и курами.
     На  завтрак нам  дали по тарелке жирного супа с гусятиной и  картошкой, затем жареного гуся, тоже с картошкой, и потом арбуз. На обед и ужин было то же самое, так что на следующий день мы больше уже не  могли смотреть даже на живых гусей.
     На следующий день утром, прихватив с  собой чай и  ложечку для заварки, которую  Бабель  всегда возил  с  собой, он отправился на  кухню,  и,  после переговоров с поварихой,  мы наконец получили крепкий чай и  набросились  на него с жадностью.
     Мы оставались в этом колхозе три дня. Бабель изучал хозяйство, на  этот раз  не  имеющее отношения к  свекле.  Присутствовали мы также  на празднике открытия в колхозе  школы-десятилетки. Праздник  происходил в  большом  зале школы на втором этаже. Был  накрыт  длинный  стол, приглашены  все  учителя, приехали  гости из Киева. Произносились речи, где говорилось  о том,  что  в школе  преподают  большей частью  свои,  выучившиеся  в  Киеве или  Москве и возвратившиеся  в  село юноши  и  девушки.  Их  заставляли  показаться;  они вставали и смущались.
     На  другое  утро, покинув  этот колхоз, мы  проезжали  полями,  где шла уборка свеклы; она была навалена всюду целыми горами. Уборка и обрезка ее от ботвы производились вручную. Женщины  острыми ножами ловко  отсекали ботву и корешки.
     Обратный путь в  Киев пролегал  роскошным  лесом.  Остановились в одном бывшем помещичьем имении на  берегу прелестной реки Рось, текущей по крупным валунам.  Поместье было  превращено  в санаторий  для железнодорожников; нам показали дом, парк и сиреневую горку, большой холм, сплошь усаженный кустами сирени, с тропинками и скамьями между кустов...
     В  Киеве  Бабель   встречался  со  старыми  своими  друзьями  -Шмидтом, Туровским и Якиром. В сентябре этого года там проводились военные маневры, и Якир  пригласил на  них Бабеля. Маневры продолжались несколько дней.  Бабель возвращался усталый и говорил, что было "внушительно и интересно". Особенное впечатление произвели на него  маневры танков и  воздушный десант с огромным числом участвующих в нем парашютистов.  И еще запомнился  мне  один  рассказ Бабеля, как  на маневрах  провинился чем-то командир полка Зюка. Якир вызвал его и отчитал, а тот обиделся.
     — Товарищ  начарм, —  сказал он,  — поищите себе  другого  комполка  за триста рублей в месяц, — откозырял и ушел.
     Якир и всеобщий любимец веселый Зюка были большими друзьями.
     После маневров мы были приглашены к командиру танковой дивизии  Дмитрию Аркадьевичу Шмидту, в его  лагерь  на Днепре. Нас угощали там пахнущей дымом костра пшенной солдатской кашей. Ели  из  солдатских котелков, из солдатских кружек пили чай.
     В Киеве, проходя со мной по бульвару Шевченко, Бабель  показал мне дом, где была квартира Макотинских, служившая ему пристанищем в 1929—1930 годах.
     О  Михаиле Яковлевиче Макотинском  он  рассказывал: при белых в  Одессе были расклеены  объявления,  что  за  голову большевика  Макотинского  будет выплачено 50 тысяч золотых рублей. Чтобы не попасть в тюрьму, он симулировал сумасшествие,  и врачебная  экспертиза  Одесской психиатрической больницы не могла разгадать обмана.
     — Когда его сняли с работы, — говорил Бабель, — он нанялся дворником на ту улицу, где было его учреждение. Его бывшие сотрудники шли на работу, а он, их бывший начальник, в дворницком переднике подметал тротуар.
     В  ноябре  1932  года,  когда  Бабель  был  за  границей,  Макотинского арестовали, и больше они не встретились. Его жена,  Эстер Григорьевна, после ареста и дочери в 1938 году стала жить у нас. Приглашая ее, Бабель сказал:
     — Мне будет спокойнее, если она будет жить у нас.
     Из  Киева  мы отправились  поездом  в Одессу.  Вещи оставили  в  камере хранения и поехали в Аркадию искать жилье. Сняли  две комнаты, расположенные в разных уровнях с  двумя выходами.  Участок  был очень  большой, совершенно голый, без деревьев и кустарника; его ограничивал деревянный забор по самому краю обрыва  к  морю, и узкая деревянная лесенка со множеством ступеней вела прямо  на  пляж. Завтраком кормила нас  хозяйка, муж которой  был рыбаком, а обедать  мы  ходили в  город,  обычно  в  гостиницу "Красная",  а  иногда  в "Лондонскую".
     В  Одессе  в  то лето  шли  съемки нескольких  кинокартин.  В гостинице "Красная"  на  Пушкинской  улице  разместилось много  московских  актеров  и несколько  режиссеров. В гостинице  "Лондонская"  на  нижнем  этаже в  узкой комнате рядом с главным входом жил Юрий Карлович Олеша.
     После завтрака  Бабель обычно работал,  расхаживая  по  комнате или  по обширному  участку вдоль  моря. Как-то я  спросила его, о  чем он  все время думает?
     —  Хочу  сказать  обо всем  этом,  —  и  он обвел  рукой  вокруг,  — минимальным количеством слов, да ничего не выходит;  иногда же сочиняю в уме целые истории...
     На  столе в комнате лежали  разложенные Бабелем бумажки, и он  время от времени  что-то на них записывал.  Но,  даже проходя мимо стола, я на них не смотрела, так строг был бабелевский запрет.
     Иногда  Бабель отправлялся  с  хозяином-рыбаком в  море  ловить бычков.
Происходило это так рано, что я  и  не  просыпалась, когда Бабель  уходил из дому, а будил  он меня завтракать, когда  они уже  возвращались. В те дни на завтрак бывали жаренные на  постном масле бычки. Обедать мы уходили в город, когда слегка  спадала  жара.  Тогда еще можно  было получить  в Одессе такие местные великолепные и любимые Бабелем блюда, как баклажанная  икра со льда, баклажаны по-гречески и фаршированные перцы и помидоры.
     После  обеда  мы  гуляли вдвоем с Бабелем  или  большой  компанией, или заходили  за  Олешей  и  отправлялись  на  Приморский  бульвар.  Иногда   мы забирались  в очень отдаленные уголки города,  и  Бабель показывал мне дома, где жили его знакомые или родственники и где он бывал.
     В Одессе в 1935 году Бабель водил меня  на  кинофабрику посмотреть  его фильм "Беня Крик",  снятый режиссером  В.  Вильнером.  Картину эту он считал неудавшейся.
     Бабель любил Одессу и  хотел там со  временем поселиться. Он и писатель Л. И.  Славин взяли рядом  по участку земли где-то за 16-й станцией. К осени 1935 года на участке Бабеля был проведен только водопровод; дом так и не был построен.  Место было  голое, на  крутом берегу моря. Спуск к  воде  вел  по тропинке в глинистом грунте. Аромат в тех местах  какой-то особенный; кругом — море и степь.
     Бабель часто бывал у А. М. Горького, и тогда, когда жил в Молоденове, и когда приходилось ездить туда из Москвы. Но он каждый раз незаметно исчезал, если  в доме  собиралось большое общество и приезжали  "высокие" гости. Один раз  из-за этого он вернулся  в Москву очень рано,  я была дома и открыла на звонок дверь. Передо мной стоял Бабель с двумя горшками цветущих цинерарий в руках:
     —  Мяса  не  привез,  цветы привез,  —  объявил  он.  Возвращаясь  от Горького,  из  Горок,  Бабель  иногда  передавал  мне слышанные  от  Алексея Максимовича его воспоминания о прошлом, рассказанные за обеденным или чайным столом.
     Старый  быт  дореволюционного  Нижнего и Нижегородского Поволжья владел памятью  Горького,  и она была неистощима. То  вспоминал он об одном  купце, который  предложил красивой губернаторше  раздеться перед  ним донага за сто тысяч.  "И ведь разделась,  каналья!" — восклицал  Горький. То рассказывал, что  в Нижнем была  акушерка  по фамилии  Нехочет.  "Так на  вывеске и  было написано: "Нехочет". Ну, что ты с ней поделаешь — не хочет, и все  тут", — смеялся  Горький.  Вспоминал  также об  одном селе,  где жители  изготовляли только казацкие нагайки; и  там же, в этом  селении, услышал он "крамольную" песню и приводил  ее слова  с особыми  ударениями, более обычного налегая на "о":
     Как на  улице новой
     Стоит столик дубовой, 
     Стоит столик дубовой, 
     Сидит писарь молодой. 
     Пишет писарь полсела
     В государевы дела,
     Государевы дела  —
     Они правы завсегда...
     Все  это  рассказывалось  в  узком кругу  лиц,  близких  или  же просто приятных Горькому, когда он неизменно бывал веселее.
     В другой раз, приехав из Горок, Бабель с возмущением рассказал:
     — Когда ужинали,  вдруг вошел  Ягода,  сел  за стол,  осмотрел  его  и произнес:  "Зачем  вы  эту  русскую  дрянь пьете? Принести  сюда французские вина!" Я взглянул на Горького,  тот  только забарабанил по  столу пальцами и ничего не сказал.
     Весной 1934 года  совершенно неожиданно заболел  и  умер  сын  Горького Максим.  По этому  поводу Бабель, незадолго перед  тем  похоронивший  своего друга Эдуарда Багрицкого, писал 18 мая своей матери и сестре:
     "Главные прогулки  по-прежнему  на  кладбище  или в  крематорий.  Вчера хоронили Максима  Пешкова. Чудовищная смерть.  Он  чувствовал себя  неважно, несмотря  на  это,  выкупался в Москве-реке, молниеносное воспаление легких.
Старик  еле  двигался на  кладбище, нельзя  было  смотреть,  так разрывалось сердце.  С  Максимом мы  очень  подружились  в  Италии,  сделали  вместе  на автомобиле  много  тысяч  километров,  провели  много  вечеров  за  бутылкой Кианти..."
    
      Иногда  Бабель  по  нескольку  дней  жил в  доме Алексея Максимовича  в Горках.   Это  бывало  тогда,  когда  он  выполнял   по  поручению  Горького какую-нибудь работу.  В такие дни общение Бабеля с ним было наиболее тесным, и  разговоры  касались  главным  образом  литературы.  Мне  запомнилось одно признание Горького, переданное мне Бабелем:
     — Сегодня старик вдруг разговорился со мной и сказал: "Написал, старый дурак, одну по настоящему стоящую вещь — "Рассказ  о  безответной любви", а никто и не заметил".
     Об этом периоде 18 июня Бабель писал своим близким:
     "Живу на прежнем месте — У А. М. Как говорят в Одессе — тысяча и одна ночь. Воспоминаний хватит на всю жизнь. Продолжаю подыскивать укромное место под Москвой.  Кое-что намечалось; в  течение ближайшей  недели на чем-нибудь остановлюсь. По поручению А. М. занимался все  время редакционной  работой и забросил сценарий".
     В  этом  письме речь  идет  о  сценарии по поэме  Багрицкого "Дума  про Опанаса", который Бабель тогда начал писать.
     Как-то,  возвратившись  от  Горького,  Бабель  рассказал:  —  Случайно задержался  и остался наедине с Ягодой. Чтобы прервать наступившее тягостное молчание, я спросил его: "Генрих Григорьевич, скажите,  как надо себя вести, если попадешь  к вам в  лапы?" Тот  живо ответил:  "Все  отрицать, какие  бы обвинения мы ни предъявляли,  говорить "нет", только  "нет", все отрицать — тогда  мы бессильны".  Позже,  когда уже  при  Ежове  шли  массовые  аресты, вспоминая эти слова Ягоды, Бабель говорил:
     — При Ягоде по  сравнению  с  теперешним, наверное, было еще  гуманное время.
     Зиму  и весну 1936 года Горький провел в Крыму на своей даче в Тессели.
Возвратившись  оттуда  в  середине мая, он, как известно,  заболел  гриппом, который быстро перешел в воспаление легких. Положение стало угрожающим.
     Еще 17 июня Бабель писал своей матери:
     "Здоровье Горького по-прежнему неудовлетворительно, но  он борется  как лев — мы все время переходим от отчаяния к надежде. В последние дни доктора обнадеживают больше,  чем раньше. Сегодня прилетает Andrй  Gide.  Поеду  его встречать!"     
      Как и многие друзья  Горького, Бабель в  эти дни испытывал  мучительную тревогу  и  часто  звонил  на  Малую  Никитскую,  надеясь   узнать  что-либо утешительное. Надежды — увы! — не оправдались, и 18 июня наступил конец.
     На другой день Бабель написал об этом матери:
     "...Великое горе по всей  стране,  а  у меня особенно. Этот человек был для меня совестью, судьей, примером. Двадцать лет ничем не омраченной дружбы и любви связывают меня с ним. Теперь  чтить его память — это  значит жить и работать. И то  и  другое делать  хорошо. Тело А. М. выставлено  в  Колонном зале, неисчислимые толпы текут мимо гроба..."     
     Мне  не раз  приходилось  слышать,  что  Бабель  будто бы  встречался у Горького со Сталиным, или же что он с  Горьким ездил к Сталину в Кремль. Мне Бабель никогда об  этом  не говорил.  А вот придумать беседу  со  Сталиным и весело рассказать о ней какому-нибудь  доверчивому человеку  —  это  Бабель мог.  Так,  видимо, родились легенды о том, как Сталин,  беседуя с  Бабелем, предложил написать  о  себе роман, а Бабель будто бы сказал: "Подумаю, Иосиф Виссарионович", или о том, как Горький в присутствии Сталина  якобы заставил Бабеля,  только что вернувшегося  из Франции,  рассказать о ней,  как Бабель остроумно  и  весело  рассказывал,  а Сталин с  безразличным выражением лица слушал и потом что-то произнес невпопад...
     Сосед  Бабеля по московской квартире Бруно Алоизович Штайнер, холостяк, отличавшийся необыкновенной аккуратностью,  был предметом  многих насмешек и выдумок Бабеля.  Одна  из  них была придумана в ответ на мой вопрос,  почему Штайнер не женат? — В юности он, — рассказывал мне  Бабель — очень  любил одну  девушку.  Родители держали  ее  в  такой  строгости,  что  никогда  не оставляли наедине с молодым Штайнером. Но однажды, когда прошел  уже год или два, как они были знакомы, случилось так, что  молодые люди все  же остались наедине. И, понимаете, когда Штайнер ее раздел, то оказалось, что у нее одна грудь нормальная, а  другая —  недоразвитая.  При своем немецком педантизме Штайнер не мог вынести такой асимметрии  и убежал. Больше с этой девушкой он никогда  не встречался. А так  как  он ее любил, то  и не мог жениться ни на ком.
     Педантизм  Штайнера, его умение вести хозяйство и все, что надо, в доме исправлять и чинить — все это служило  темой для веселых рассказов  Бабеля.
Меня он тоже  не щадил. Узнав, что мой отец  рано осиротел и был  взят в дом священника,  где воспитывался от 13 до 17 лет, он тотчас  же переделал моего отца в попа  и  всем рассказывал, что  женился на  поповской дочке,  что поп приезжает к нему в  гости и они  пьют  из  самовара  чай. Паустовский долгое время  был убежден, что это —  правда. Однако мой отец умер в 1923 году, то есть задолго  до того,  как я познакомилась  с Бабелем, и  никогда  не  имел никакого отношения к церкви. Но Бабеля это не остановило. Ему нравилась сама ситуация — еврей  и поп. А когда он меня  с кем-нибудь знакомил,  то  любил представлять  так: "Познакомьтесь,  это — девушка,  на  которой я хотел  бы жениться, но она не хочет", хотя я давно уже была его женой.
     Бабель  часто  говорил,  что он —  "самый  веселый человек  из  членов Рабиса".  Веселью он  придавал  большое значение. Поздравляя  кого-нибудь  с Новым годом, он мог написать: "Желаю  вам веселья, как можно больше веселья, важнее ничего нет на свете..."      Жизнь  наша  в  Москве  протекала  размеренно. Я рано утром уходила  на работу, когда Бабель  еще спал. Вставая же, он пил  крепкий чай, который сам заваривал, сложно над ним колдуя... В доме был культ чая. "Первач" — первый стакан  заваренного чая Бабель редко кому  уступал. Обо  мне не шла речь:  я была к чаю равнодушна и оценила его  много позже. Но если  приходил уж очень дорогой  гость, Бабель мог уступить  ему первый стакан со словами: "Обратите внимание:  отдаю вам  первач".  Завтракал Бабель  часов в  двенадцать дня, а обедал  —  часов  в  пять-шесть  вечера.  К  завтраку и  обеду очень  часто приглашались люди,  с которыми Бабель хотел повидаться,  но мне  приходилось присутствовать при этом редко, только  в выходные дни. Обычно я возвращалась с работы поздно, — в Метропроекте, где я тогда работала,  засиживались, как правило, часов до восьми-девяти      Из  Метропроекта   я  часто  звонила  домой,  чтобы   узнать,   все  ли благополучно, особенно после  рождения  дочери. Я спрашивала: "Ну, как  дома дела?", на что Бабель мог ответить:
     — Дома все хорошо, только ребенок ел один раз.
     — Как так?!
     — Один раз... с утра до вечера...
     Или о нашей домашней работнице Шуре:
     —  Дома  ничего  особенного, Шура на кухне со  своей подругой играет в футбол... Грудями перебрасываются.
     Иногда Бабель  сам  звонил  мне на работу, но  подошедшему  к  телефону говорил, что "звонят из Кремля".
     — Антонина Николаевна,  вам звонят из Кремля, — передавали  мне почти шепотом. Настораживалась вся комната. А Бабель весело спрашивал:
     — Что, перепугались?
     Бабель  не  имел  обыкновения  говорить мне: "Останьтесь дома" или  "Не уходите". Обычно он выражался иначе:
     — Вы куда-нибудь собирались пойти вечером? — Да.
     —  Жаль,  —  сказал  он  однажды.  —  Видите  ли,  я заметил, что вы нравитесь  только  хорошим  людям,  и я  по вас, как  по лакмусовой бумажке, проверяю  людей.  Мне очень важно было проверить, хороший ли  человек Самуил Яковлевич Маршак. Он сегодня придет, и я думал вас с ним познакомить.
     Это  была чистейшей воды хитрость, но я, конечно, осталась дома. Помню, что Маршак в тот вечер не пришел, и проверить, хороший ли он человек, Бабелю не удалось.
     Иногда он говорил:
     —  Жалко, что вы уходите, а я думал, что мы с вами устроим развернутый чай...
     "Развернутым" у Бабеля назывался чай с большим разнообразием сладостей, особенно восточных.  Против такого предложения я  никогда не могла  устоять.
Бабель сам заваривал чай, и мы садились за стол.
     —  Настоящего чаепития  теперь  не получается,  — говорил Бабель.  — Раньше  пили чай  из самовара и без полотенца за стол не садились. Полотенце — чтобы пот вытирать. К концу первого самовара вытирали пот со лба, а когда на столе второй самовар, то снимали рубаху. Сначала вытирали пот на шее и на груди, а  когда  пот выступал на животе,  вот  тогда  считалось, что человек напился чаю. Так и говорили: "Пить чай да бисера на животе".
     Пил  Бабель  чай и  с ломтиками антоновского яблока, любил  также к чаю изюм.
     Часто бывал  он  в  народных  судах,  где  слушал разные  дела,  изучая судебную  обстановку.  Летом  1934  года  он  повадился  ходить   в  женскую юридическую консультацию  на  Солянке,  где  юрисконсультом  работала E.  M.
Сперанская. Она рассказывала, что Бабель приходил, садился в  угол и  часами слушал жалобы женщин на своих соседей и мужей.
     Я  запомнила приблизительное содержание одного из  рассказов  Бабеля по материалам судебной хроники, который он мне прочел. Это рассказ  о суде  над старым евреем-спекулянтом. Судья  и судебные заседатели были из рабочих, без всякого юридического образования, не искушенные в судопроизводстве. Еврей же был  очень  красноречив. В этом  рассказе  еврей-спекулянт  произносил такую пламенную речь в защиту Советской власти и о вреде  для нее  спекуляции, что судьи, словно загипнотизированные, вынесли ему оправдательный приговор.
     Однажды с  какими-то  знакомыми  Бабеля,  журналистами  из  Стокгольма, приехал  в  СССР молодой швед  Скуглер Тидстрем. Его нельзя было бы  назвать даже  блондином,  до  того  он  был беловолос: высокий,  с  розовым лицом  и изжелта-белыми, как седина, волосами. Журналисты сказали Бабелю, что Скуглер приехал  как  турист, но, придерживаясь  коммунистических взглядов, хотел бы остаться  в  Советском  Союзе.  Бабель  почему-то оставил его жить  у  нас и сбросил на мое попечение.
     Молодой человек  целыми днями сидел в комнате, читал и что-то записывал в толстые, в  черной клеенке, тетради. Однажды я спросила его, что он пишет?
Оказалось, что он по-русски конспектирует труды Ленина. Русский язык он учил еще в Стокгольме, а говорить по-русски научился уже в СССР.
     Бабель рассказал мне, что  Скуглер  происходит из  богатой  семьи;  его старший брат — крупный фабрикант. Но Скуглер увлекся марксизмом и отказался от  унаследованного  богатства;  он  ненавидит  своего  брата-эксплуататора, приехал к нам изучать труды Ленина и хочет жить и работать в СССР.
     — Прямо не знаю, что с ним делать, — сказал Бабель.
     Он несколько  раз  продлевал  шведу визу, упрашивая об этом  кого-то из влиятельных своих друзей.
     Вскоре Скуглер, познакомившись с какой-то очень невзрачной девушкой, со щербинками  на лице и  черной челкой,  влюбился в нее.  Мы с Бабелем  видели как-то  их вместе на ипподроме.  Затем  эта девушка изменила Скуглеру, и  он сошел  с  ума.  Помешательство было буйным,  его  забрали  в психиатрическую лечебницу. Бабель  нанял женщину, которая  готовила Скуглеру  еду и носила в больницу.  Сам Бабель  тоже  часто навещал его.  Как-то раз  приходит он  из больницы и говорит:
     — Врачи считают, что Скуглер неизлечим. Придется вызывать брата.
     Брат приехал вместе с санитаром.  Санитар был одет так, что мы  сначала приняли его  за брата-фабриканта.  Скуглера надо было забрать  из лечебницы, привезти на вокзал и посадить в международный вагон. Опасен был  путь пешком от  машины до вагона.  Бабель предложил мне пройти  со Скуглером  этот путь.
Санитар должен был ждать его в купе, а брат находился в другом купе этого же вагона и до времени ему не показывался. Я волновалась ужасно: не шутка вести под руку буйного сумасшедшего.
     Скуглер  вышел из  машины,  я  взяла его  под  руку,  он был весел, рад встрече, спрашивал меня о моей работе. Так, болтая, мы  потихоньку  дошли до вагона и вошли в купе.
     Я и Бабель попрощались с ним, просили писать; все сошло благополучно. А позже Бабель узнал и рассказал мне:
     — Когда поезд тронулся и брат вошел  к  Скуглеру в  купе, тот  на него набросился,  буйствовал  так,  что  разбил окно,  пришлось его связать и так довезти до Стокгольма. Там его поместили в психиатрическую лечебницу.
     А  примерно через  месяц Бабель  стал  получать  от Скуглера  письма, в которых он  писал о  своей жизни в лечебнице, о распорядке дня, о том, какие кинокартины он смотрел. Подписывался  он всегда так: "Ваш голубчик Скуглер".
Дело  в том, что  когда  он жил  у  нас,  Бабель за  обедом  часто  говорил:
"Голубчик Скуглер, передайте соль" — или еще что-нибудь в этом же роде.
     Через несколько месяцев Скуглер совершенно  вылечился и  его  отпустили домой. Он тут же  записался  в Интернациональную  бригаду и уехал воевать  в Испанию. Спустя, может быть, месяц после этого Бабель вошел ко мне в комнату с письмом и газетной вырезкой:
     —  Скуглер, —  сказал  он,  — погиб в  Испании  как герой. Франкисты окружили  дом,  где  было  человек  сто  республиканцев,  и  Скуглер,  один, гранатами расчистил  им  путь  к  бегству из этого дома,  а  сам  погиб. Так написано в этой испанской газете...
     Вениамин Наумович Рыскинд, веселый рассказчик и любимец Бабеля, впервые явился к нему  в 1935 году летом и принес свой рассказ "Полк", написанный на еврейском языке.  Впоследствии Бабель  перевел этот рассказ на русский язык, артист О. Н. Абдулов читал его со сцены и по радио.
     После первого визита Рыскинда Бабель сказал мне:
     —  Прошу  обратить  внимание  на  этого  молодого  человека  еврейской наружности. Пишет он очень талантливо, из него будет толк.
     Рыскинд то  приезжал в  Москву, то  исчезал куда-то, а  когда приезжал, всегда появлялся в нашем доме, и Бабель охотно встречался с ним.
     Рыскинд написал  детскую  пьесу об одном мальчике-скрипаче,  живущем  в Польше вблизи от нашей границы.  Благодаря дружбе  с польским  пограничником мальчик слушал советские песни, а затем  играл их польским ребятам. Об  этом узнал польский пристав, и мальчик погиб.  Сначала пьеса называлась "Берчик", потом была переименована в "Случай  на границе". Театры  в Харькове и Одессе подготовили  постановку  этой  пьесы, но  показать  ее  помешала вспыхнувшая война.
     Рыскинд писал  и рассказы  и песни,  хорошо  пел  и  сам иногда сочинял музыку.  Сюжеты его  рассказов  и  песен  всегда  были очень  трогательными, человечными, с налетом печали, которая  никак не устраивала редакторов наших журналов, где безраздельно господствовали бодрость и энтузиазм.
     Рыскиндом было задумано много киносценариев, но довести их до конца ему не удавалось.
     Однажды  Рыскинд нашел случай поздравить меня оригинальным  способом. Я получила  правительственную награду  как  раз  в  тот год,  когда награждали писателей. Ордена получили, кажется, все известные писатели,  кроме  Бабеля, Олеши и Пастернака. В  день,  когда я из газеты  узнала о своем награждении, вдруг открылась  дверь  в  мою комнату и  появилась сначала  рука  с  кругом колбасы, а потом Рыскинд.
     — Орденоносной жене  неорденоносного мужа, — произнес он и вручил мне колбасу.
     Мы тут же втроем организовали  чай с колбасой  необыкновенного вкуса — такую, помнилось  мне, я ела только  в  раннем детстве. Оказалось, что  брат Рыскинда, колбасник, собственноручно приготовил эту колбасу.
     Проделки Рыскинда были разнообразны.
     В один из его приездов зимой Бабель, смеясь, рассказал мне, что Рыскинд зашел в еврейский театр; актеры репетировали в шубах  и жаловались на холод; тогда он  позвонил в райжилотдел и  от имени  заведующего  Метеорологическим бюро  чиновным  голосом  сказал:  "На  Москву  надвигается  циклон  и  будет значительное   понижение   температуры.  Необходимо  как  следует  топить  в учреждениях и особенно в театрах". На следующий день печи в театре пылали...
     Приезжая  в Москву,  Рыскинд останавливался в гостинице  и очень смешно рассказывал, как его номером пользуются друзья.
     Жизнь Рыскинда была беспорядочной, и Бабелю очень хотелось приучить его к организованности и к ежедневному труду.
     — Подозреваю,  Вениамин Наумович, — сказал как-то Бабель,  — что  вы ведете  в  Москве  беспутный образ  жизни,  тогда  как  должны  работать.  Я поручился за вас  в  редакции, что ваш  рассказ будет  сдан к сроку. Поэтому сегодня я ночую у вас в номере и проверю, спите ли вы по ночам.
     — Исаак Эммануилович, — рассказал мне потом Рыскинд, — действительно пришел,  и  мы ровно в двенадцать  часов легли  спать.  Надо  сказать, что я страшно беспокоился, как  бы  кто-нибудь из  моих беспутных  друзей-гуляк не вздумал притащиться ко мне среди ночи или позвонить по телефону. Беспокоился и  не  спал.  И вдруг, во втором  часу  ночи,  — звонок. Бабель проснулся и произнес:  "Начинается".  А я, готовый  убить приятеля, который позорит меня перед Бабелем, подбежал к  телефону, снял  трубку и услышал,  как незнакомый мне  женский  голос  спрашивает...  Бабеля.  Я, торжествуя,  позвал:  "Исаак Эммануилович — вас!"  Он был смущен,  надел очки и  взял трубку.  Слышу  — говорит: "Где он — не знаю,  но что он в данный  момент не слушает  Девятую симфонию  Бетховена — за  это я могу поручиться".  Затем,  положив  трубку, сказал:  "Жена  разыскивает  своего мужа,  кинорежиссера, с  которым я  днем работал. Должно быть, Антонина Николаевна дала ей ваш телефон..." Этот бездомный, нищий, с вечной игрой воображения человек был интересен и близок Бабелю.
     Однажды Рыскинд рассказал мне  эпизод, свидетельствующий о  том, как он сам ценил такую же игру воображения у других.
     Когда ему наконец дали  в Киеве комнату в новом доме, он решил устроить новоселье, хотя мебели  у него не было никакой. Он  купил несколько  бутылок водки,  колбасы  и  буханку  хлеба, разложил все  это  на  газете, на  полу, посредине комнаты, и пригласил друзей.  —  Гости приходили,  — рассказывал Рыскинд,  — складывали шубы  и шапки  в угол комнаты и  усаживались  на пол вокруг  газеты.  Гостей  было  много,  и  сторож дома  решил,  что новоселье справляет не какой-то бедняк, недавно въехавший сюда с одним чемоданчиком, а получивший  квартиру в  этом же подъезде секретарь горкома.  И вдруг  входит актер Бучма. И  происходит  чудо. Он снимает роскошную шубу  и вешает  ее на вешалку  (шуба, конечно,  падает  на пол); на вешалку  сверху кладет  шапку, потом подходит  к стене, вынимает расческу, причесывается, как бы смотрясь в зеркало, поправляет костюм и галстук, поворачивается (создается впечатление, что у стены большое трюмо). Потом делает вид, что открывает дверь и проходит из передней в гостиную. Начинает осматривать картины, развешанные  на стенах (стены  голые),  подходит ближе,  удаляется,  подходит  к  окну, отдергивает шторы, смотрит  на улицу,  затем задергивает их;  они тяжелые,  на  кольцах.
Поворачивается,  подходит  к столику,  берет книгу, листает,  затем  идет  к камину, греет руки,  снимает с каминной  полочки статуэтку и держит бережно, как  очень   дорогую  вещь.  Так  Бучма,  великий  актер,   создал   у  всех присутствующих иллюзию богато обставленной квартиры...
     Бабель  очень любил  Соломона  Михайловича Михоэлса и  дружил с  ним. О смерти его первой жены говорил:
     — Не может забыть ее, открывает шкаф, целует ее платья.
     Но прошло  несколько  лет,  Михоэлс  встретился  с Анастасией Павловной Потоцкой  и  женился  на ней.  Мы  с Бабелем бывали  у них дома  на Тверском бульваре,  у  Никитских  ворот. Приходили вечером, Михоэлс зажигал  свечи; у него были  старинные подсвечники, и он любил сидеть при свечах. Комната была с  альковом,  заставленная  тяжелой  старинной  мебелью.  Мне  она  казалась мрачной. Иногда Михоэлс  приходил  к нам и  пел  еврейские  народные  песни.
Встречались  мы и в  ресторанчике  почти напротив  его дома,  —  иногда  он приглашал нас туда на блины. Бывали мы с ним и Анастасией Павловной и в доме Горького,  в  Горках,  уже после смерти Алексея Максимовича,  гостили там по два-три  дня в  майские и  ноябрьские праздники.  Веселые рассказы  Михоэлса перемежались  с   остроумными  новеллами   Бабеля.   У  Михоэлса   был   дар перевоплощения,  он  мог изобразить  любого  человека,  и  хотя  внешне  был некрасив, его необыкновенная одаренность позволяла это не замечать.
     Бабель научил меня любить еврейский театр, директором и главным актером которого был Михоэлс. Он говорил:
     — Играют с темпераментом у  нас только в двух театрах — в еврейском и цыганском.
     Он  любил  игру  Михоэлса  в  "Путешествии  Вениамина   III",  а  пьесу "Тевье-молочник"  мы с ним смотрели  несколько  раз, и я  очень хорошо помню Михоэлса в обоих  этих спектаклях; помню и какой он был замечательный король Лир.
     Бабель часто  заходил за мной  к концу  рабочего дня в Метро-проект,  и обычно не один, а с кем-нибудь, просматривал  нашу стенную газету,  а  потом смешно  комментировал текст. Однажды Бабель зашел за мной вместе с Соломоном Михайловичем,  а  в  стенной  газете  как  раз  была  помещена   статья  под заголовком:  "Равняйтесь  по Пирожковой".  Не помню уж, за  что  меня  тогда хвалили. Я  кончила работу, и  мы втроем отправились куда-то обедать. Я и не знала,  что Бабель  и Михоэлс успели прочесть  в газете статью. И  двое моих спутников всю дорогу  веселились, повторяя на все лады фразу: "Равняйтесь по Пирожковой".  Перебивая  друг  друга, с  разными интонациями, они то и  дело вставляли в свои речи эти слова.
     Летом  1936 года мы  с Бабелем  уговорились, что он  уедет в Одессу,  а потом  — в Ялту для работы с Сергеем Михайловичем Эйзенштейном над картиной "Бежин луг" и я в свой отпуск приеду туда.
     Работа  Бабеля с Эйзенштейном  над картиной "Бежин  луг"  началась  еще зимой 1935—1936 гг. Сергей Михайлович  приходил к нам с утра и уходил после обеда.  Работали  они  в  комнате  Бабеля,  и  когда  я однажды  после ухода Эйзенштейна хотела войти в комнату, Бабель меня не пустил:
     —  Одну  минуточку,  —  сказал  он,  —  я  должен  уничтожить  следы творческого вдохновения Сергея Михайловича...
     Несколько минут спустя я  увидела  в комнате  Бабеля  горящую  в  печке бумагу, а на столе — газеты с оборванными краями...
     — Что это значит? — спросила я.
     — Видите ли,  когда Сергей  Михайлович работает,  он  все время рисует фантастические и не совсем приличные рисунки. Уничтожать их жалко — так это талантливо, но непристойное их содержание — увы! —  не для ваших глаз. Вот и сжигаю...
     Потом я уже знала, что  сразу после ухода Эйзенштейна входить в комнату Бабеля нельзя...
     Я выехала из Москвы в начале октября, в дождливый, холодный, совсем уже осенний день:  Бабель встретил меня  в Севастополе, и  мы поехали  в  Ялту в открытой легковой  машине  по дороге с бесчисленным  количеством  поворотов.
Бабель  не предупредил,  когда откроется перед нами море. Он  хотел увидеть, какое впечатление произведет на меня панорама,  открывающаяся  неожиданно из Байдарских ворот. От восторга у меня  перехватило дыхание.  А Бабель,  очень довольный моим изумлением, сказал:
     — Я нарочно не предупредил вас, когда появится море,  и шофера  просил не говорить, чтобы впечатление было как можно сильнее. Смотрите, —  вот там внизу —  Форос и Тессели, где  была  дача Горького,  а  вот  здесь когда-то находился знаменитый  на  всю  Россию  и  даже  за  ее  пределами фарфоровый завод...
     Сверкающее море,  солнце, зелень и белая  извивающаяся лента  дороги — все это казалось невероятным после дождливой и холодной осени в Москве.
     В первый  же день по приезде, когда мы пошли в ресторан обедать, Бабель мне сказал:
     — Пожалуйста, не заказывайте дорогих блюд. Мы обедаем вместе с Сергеем Михайловичем, а он, знаете ли, скуповат.
     То  была очередная выдумка Бабеля. У входа в ресторан мы встретились  с Эйзенштейном и вместе вошли в зал. Тотчас какие-то туристы-французы вскочили с  мест  и  стали скандировать: "Vive  Эйзенштейн!  Vive Бабель!"  Оба  были смущены.
     Эйзенштейн,  как одинокий в то время  человек, завтракал то у нас, то у оператора снимающейся кинокартины  Эдуарда  Казимировича Тиссэ и его жены — Марианны Аркадьевны. За завтраком у нас Сергей Михайлович  говорил: "А какие бублики я  вчера ел у  Марианны Аркадьевны!" И я с утра  бежала в бубличную, чтобы  купить  к завтраку  горячих бубликов.  В следующий  раз  он объявлял:
"Роскошные помидоры были  вчера на завтрак у Тиссэ!" И я вставала чуть свет, чтобы купить на базаре самых лучших помидоров. Так продолжалось до  тех пор, пока  мы не разговорились однажды с Марианной Аркадьевной и не выяснили, что Сергей  Михайлович точно так  же ведет себя за завтраком у них. Раскрыв  эти проделки  Эйзенштейна, мы  с Марианной Аркадьевной уже больше  не  старались превзойти друг друга.
     После завтрака Бабель и Эйзенштейн работали над сценарием. Бабель писал к этой картине диалоги, но участвовал и в создании сцен. Обычно я,  чтобы не мешать, отправлялась  гулять  или выходила на  балкон  и  читала. Часто  они спорили и даже ссорились. После одной из таких довольно бурных сцен я, когда Эйзенштейн ушел, спросила Бабеля, о чем они спорили.
     —  Сергей Михайлович  то  и дело  выходит  за рамки  действительности.
Приходится водворять его на место, — сказал Бабель и объяснил мне, что была придумана сцена:  старуха,  мать кулака, сидит в избе; в руках у нее большой подсолнух,  она вынимает  из него семечки, а  вместо них  вставляет  спички, серными головками  вверх; кулаки  поручили эту  работу старухе, — подсолнух должен быть подброшен возле бочек с горючим на МТС, а  затем один из кулаков бросит на  подсолнух зажженную спичку или папиросу; серные спичечные головки воспламенятся, загорится горючее, а затем и вся МТС.
     — И  вот старуха сидит в избе, —  продолжает Бабель, —  вынимает  из подсолнуха семечки, втыкает вместо них головки спичек, а  сама  посматривает на иконы. Она понимает, что дело, которое она  делает, совсем не божеское, и побаивается кары  всевышнего.  Эйзенштейн,  увлеченный  фантазией,  говорит:
"Вдруг  потолок   избы  раскрывается,   разверзаются  небеса  и  бог  Саваоф появляется в облаках... Старуха падает". Эйзенштейну  так хотелось снять эту сцену, — сказал Бабель, —  у него и раненый  Степок  бродит по  пшеничному полю с нимбом  вокруг головы. Сергей  Михайлович сам мне не раз говорил, что больше всего его пленяет то, чего нет  на самом деле, — "чегонетностъ". Так сильна его склонность  к сказочному, нереальному.  Но нереальность  у нас не реальна, — закончил он.
     Днем в хорошую погоду производились съемки  "Бежина луга". Была выбрана площадка,  построено  здание  для  сельскохозяйственных  машин,  возле  него поставлены черные смоленые  бочки с горючим. Кругом была  разбросана солома, валялось   какое-то   железо.  Здание  МТС   имело  надстройку-голубятню.  У Эйзенштейна  было  режиссерское  место и рупор.  Мы с  Бабелем иногда сидели вдали  и  наблюдали.  Помню,  что  участвовало  в  съемках много  статистов, набранных из местных жителей.
     Вечерами мы ходили в кинозал на просмотр заснятых днем кадров. Они были необыкновенно  хороши.  На  фоне черного  клубящегося  дыма  горящей  МТС — взлетающие белые голуби, белые лошади, белая рубаха Аржанова, играющего роль начполита МТС.  Эйзенштейну хотелось этот фильм сделать в черно-белой гамме, как цветовое  противопоставление  светлого, счастливого и темного, мрачного.
Он искал белых голубей, белых козочек, белых лошадей.
     — Когда  мы  смотрели с вами  пожар МТС, — сказал  мне Бабель,  — во время съемок нельзя было даже предположить, что получатся такие великолепные кадры, — вот что значит мастерство!..
     Еще до поездки в Ялту, весной 1935 года,  Эйзенштейн, Бабель и я ходили на  спектакль китайского театра Мэй Ланьфаня.  В  антракте Сергей Михайлович решил пойти за кулисы.
     — Возьмите  с  собой Антонину  Николаевну,  ей это будет интересно, — сказал Бабель.
     И мы пошли.
     Актеры  были  в  отдельных маленьких  комнатках  — актерских  уборных, босые,  в длинных одеяниях  —  театральных  и простых  темных.  Двери  всех комнаток были открыты, актеры прохаживались или сидели. Сергей Михайлович, а за  ним  и  я  со  всеми  здоровались, а  они  низко кланялись. С  самим Мэй Ланьфанем Сергей Михайлович заговорил, как я  поняла, по-китайски, и говорил довольно долго. Мэй Ланьфань улыбался и кланялся.
     Я была потрясена.  До сих пор  я знала Только,  что Эйзенштейн  владеет почти всеми европейскими языками. Возвратившись, я сказала Бабелю:
     —  Сергей  Михайлович говорил с Мэй  Ланьфанем  по-китайски,  и  очень хорошо.
     —   Он   так   же  хорошо   говорит  по-японски,  —  ответил  Бабель, рассмеявшись.
     Оказалось, что Эйзенштейн  говорил  с Мэй  Ланьфанем по-английски, но с такими китайскими интонациями,  что неискушенному человеку было  трудно  это понять. Бабель же отлично знал, как  блестяще Сергей Михайлович  мог, говоря на одном языке, производить впечатление, что говорит на другом.
     Однажды мы с Бабелем пришли к Эйзенштейну на Потылиху, где он жил.
     В  этот наш  визит  Сергей  Михайлович  показал  нам  разные  сувениры, привезенные им из Мексики, и в том числе настоящих  блох, одетых в свадебные наряды. На невесте — белое платье, фата и флер-д-оранж, на женихе — черный костюм и  белая  манишка  с  бабочкой.  Все  это хранилось в коробочке  чуть поменьше  спичечной.  Рассмотреть   это   можно  было   только  при   помощи увеличительного стекла.
     —  Это, конечно, не  то  что  подковать блоху,  но все  же!  Приоритет остается за нами, — пошутил Бабель.
     В тот вечер Сергей Михайлович рассказывал много интересного о Мексике и о  Чаплине, с которым был хорошо знаком.  Запомнилось, как Чаплин на съемках не щадил себя и если в картине он должен был упасть или броситься в воду, то десятки раз проделывал это, отрабатывая каждое движение.
     Так же беспощаден он, — говорил Эйзенштейн, — и к другим актерам.
     Сергея  Михайловича  Эйзенштейна,  которого  Бабель  в  письмах ко  мне именовал  "Эйзен",  он очень уважал, считал его гениальным человеком во всех отношениях и называл себя его  "смертельным  поклонником". Эйзенштейн платил Бабелю  тем  же:  он высоко  расценивал его  литературное мастерство  и  дар рассказчика; очень хвалил пьесу  "Закат", считал,  что ее можно сравнить  по социальному  значению с романом  Золя "Деньги",  так  как в  ней на  частном материале семьи даны капиталистические  отношения, и очень ругал театр (МХАТ II),  который, по  мнению  Эйзенштейна,  плохо поставил пьесу и  не донес до зрителя каждое слово, как того требовал необычайно скупой текст.
     Еще в  Ялте мы с Бабелем однажды, прогуливаясь, увидели, как жена везет мужа-калеку в  коляске.  Ноги  его были укрыты пледом, лицо  бледно.  Бабель сказал:
     — Посмотрите, как это трогательно. Вы были бы на это способны?
     И я подумала тогда: "Неужели он задумывается о такой участи для себя?"      Из Ялты  мы выехали в Одессу  уже  в ноябре  на теплоходе. На море  был очень  сильный, чуть  ли  не  двенадцатибалльный шторм.  Всю  дорогу  Бабель чувствовал  себя ужасно,  лежал в  каюте совершенно зеленый, сосал лимон. На меня же  шторм  не действовал, я пошла ужинать в ресторан и оказалась  там в единственном числе. Когда я рассказала  Бабелю, что в ресторане, кроме меня, никого не было, он заметил:
     — Уникум, чисто сибирская выносливость!
     В Одессе мы  поселились в  пустой  двухкомнатной  квартире недалеко  от Гоголевской улицы и Приморского  бульвара. Завтрак мы  себе готовили сами, а обедать ходили в какой-то дом, где можно было столоваться частным образом.
     По утрам я уходила  из  дома  и кружила  по одесским  улицам, а  Бабель работал. После обеда и по вечерам он гулял вместе со мной.
     На  Гоголевской улице  была  булочная,  где мы брали хлеб,  и рядом  — бубличная, где всегда можно было купить  горячие,  осыпанные  маком бублики; Бабель очень любил их и обычно ел тут же, в магазине, или на улице.
     Однажды мы  зашли  в  бубличную. Одновременно  с нами вошел покупатель, мужчина  средних  лет,  огляделся  с  недоумением  по   сторонам  и  спросил продавщицу:
     — Гражданка, а хлеб здесь думает быть? Бабель шепнул мне:
     — Это — Одесса.
     В другой раз мы прошли мимо молодых  ребят как раз в  тот момент, когда один из них, сняв пиджак, говорил другому:
     — Жора, подержи макинтош, я должен показать ему мой характер.
     Тут же завязалась драка. Бабель до  того приучил меня  прислушиваться к одесской речи, что я и сама  начала сообщать ему интересные фразы,  а  он их записывал. Например, идут по двору нашего дома школьники, и один говорит:
     — Ох, мать устроит мне той компот! Бабель каждый раз очень веселился.
     Бывали дни, когда  мы отправлялись  в  далекие путешествия и заходили к рыбакам  и  старожилам,  знакомым  Бабеля  с  давних  пор.  Один  старик  — виноградарь и философ — развел чуть ли не 200 сортов  виноградных лоз и был известен далеко за пределами своего города; другой был внучатым  племянником самого  Дерибаса,  основателя  Одессы, женатым  на первой жене Ивана Бунина, красавице Анне Цакни.
     Беседы  с  рыбаками  велись  самые профессиональные:  о  ловле  бычков, кефали,  барабульки,  о копчении рыбы,  о штормах, о всяких приключениях  на море.
     В Одессе Бабель вспоминал свое детство.
     — Моя бабушка, — рассказывал он, — была абсолютно уверена в том, что я прославлю наш род, и поэтому отличала меня от  моей  сестры. Если, бывало, сестра скажет: "Почему ему можно, а мне нельзя?" — бабушка по-украински  ей отвечала: "Ровня коня до свиня", то есть сравнила коня со свиньей.
     Как-то раз  Бабель начал  неудержимо смеяться, а затем сквозь смех  мне объяснил,  что вспомнил,  как  однажды  стащил  из дому  котлеты  и  угостил мальчишек  во дворе; бабушка,  увидев  это, выбежала во двор  и погналась за мальчишками;  ей  удалось  поймать  одного  из  них,  и  она начала пальцами выковыривать котлету у него изо рта.
     Рассказ  этот  мог быть  и чистейшей выдумкой.  К тому  времени  я  уже отлично знала, что ради острой или смешной ситуации, которая придет Бабелю в голову, он не пощадит ни меня, ни родственников, ни друзей.
     Очень часто в Одессе он вспоминал свою мать.
     — У моей матери, — говорил он, — был дар  комической  актрисы. Когда она, бывало, изобразит кого-либо из наших соседей или знакомых, покажет, как они говорят  или ходят, — сходство  получалось у нее поразительное. Она это делала не только хорошо,  но  талантливо. Да!  В другое  время и при  других обстоятельствах она могла бы стать актрисой...
     К  своим двум теткам (сестрам  матери), жившим в Одессе,  Бабель  ходил редко и всегда  один;  мало  общался он  и со  своей единственной двоюродной сестрой Адой. Более близкие  отношения у него были только с московской тетей Катей, тоже родной сестрой матери. Эта тетя Катя, бывало, приходила к людям, которым  Бабель  имел  неосторожность  подарить  что-нибудь  из   мебели,  и говорила:
     —  Вы  извините,  мой  племянник  — сумасшедший, этот  шкаф  —  наша фамильная вещь, поэтому, пожалуйста, верните ее мне.
     Так ей удалось собрать кое-что из раздаренной им семейной обстановки.
     Однажды в  Одессе  Бабеля пригласили  выступить где-то с  чтением своих рассказов.  Пришел  он оттуда и высыпал на стол из карманов кучу записок, из которых одна была особенно в одесском стиле и поэтому запомнилась:  "Товарищ Бабель, люди пачками таскают "Тихий Дон", а у нас один только "Беня Крик"?!" Нарушив обычное правило не говорить с Бабелем о его литературных делах, в Одессе я как-то спросила, автобиографичны ли его рассказы?
     — Нет, — ответил он.
     Оказалось, что даже такие  рассказы, как "Пробуждение"  и "В  подвале", которые   кажутся   отражением   детства,  на   самом   деле   не   являются автобиографическими. Может быть, лишь некоторые детали, но не весь сюжет. На мой вопрос, почему же он пишет рассказы от своего имени, Бабель ответил:
     Так  рассказы   получаются   короче:  не  надо  описывать,   кто  такой рассказчик, какая у него внешность, какая у него история, как он одет...
     О рассказе "Мой первый гонорар" Бабель сообщил  мне, что этот сюжет был ему  подсказан  еще  в  Петрографе  журналистом П.  И.  Старицыным.  Рассказ Старицына заключался в том, что однажды, раздевшись у проститутки и взглянув на себя в зеркало, он увидел, что похож "на вздыбленную розовую свинью"; ему стало противно,  и  он  быстро оделся, сказал женщине, что  он  — мальчик у армян, и  ушел. Спустя какое-то  время, сидя в вагоне трамвая, он встретился глазами  с этой  самой  проституткой, стоявшей на остановке. Увидев его, она крикнула: "Привет, сестричка!" Вот и все.
     На улице Обуха, недалеко от нашего дома, находился дом политэмигрантов.
Из  этого дома к нам часто приходили гости разных  национальностей.  Все они были  коммунистами,  преследовавшимися  в  собственных  странах.  Собирались обычно  на нижнем  этаже, на кухне.  Возвращаясь  с работы, я  заставала там целое  общество, говорящее на разных языках. Бабель или Штайнер варили кофе, из холодильника  доставалась какая-нибудь еда, и  шла нескончаемая беседа. В один из таких вечеров  на кухне  появился китайский поэт Эми Сяо, небольшого роста, стройный, с приятными чертами лица.
     Будучи коммунистом, он бежал из чанкайшистского Китая и  жил временно в Советском Союзе, в доме политэмигрантов. Он стал к нам приходить. Читал свои стихи  по-китайски, так как Бабелю хотелось услышать их звучание, читал их и в переводе на  русский  язык Эми  Сяо  очень хорошо говорил по-русски. Он  с нетерпением  ждал возможности  возвратиться на  родину,  но Коммунистическая партия  Китая  берегла его  как  своего  поэта и  не  разрешала  до  времени приезжать.
     Этот  человек  вдохновенно  мечтал о  коммунистическом  будущем  Китая.
Однажды за обедом Бабель спросил его:
     — Скажите, Сяо, каков идеал женщины для китайского мужчины?
     Эми Сяо ответил:
     —  Женщина должна быть так изящна  и так слаба, что  должна падать  от дуновения ветра.
     Я запомнила это очень хорошо.
     Летом  1937 года  Эми  Сяо уехал  отдыхать на  Черноморское  побережье.
Возвратившись  осенью, он  пришел к нам  с полной  девушкой по  имени Ева  и представил  ее как  свою жену.  У нее было прелестное лицо  с глазами синего цвета и стриженная под мальчика головка  на довольно грузном теле. Когда они ушли, Бабель сказал:
     — Идеалы одно, жизнь — другое.
     Вскоре после  этого Эми Сяо пригласил нас  на обед по-китайски, который он  приготовил сам. Мы  впервые  были в доме политэмигрантов,  где  Эми  Сяо занимал одну  из комнат.  Теперь с  ним  жила  и Ева. Немецкая еврейка,  она бежала  из  Германии  в  Стокгольм  к  своему  брату,  известному  в  Швеции музыканту.  В  Советский  Союз  она  приехала  уже  из Швеции, как туристка; познакомилась на Кавказе с Эми Сяо и вышла за него замуж.
     Обед  по-китайски  состоял  из супа  с  трепангами  и редиской, рыбы  и жареной  курицы с рисом. И  рыба  и курица были  мелко нарезаны и заправлены какими-то китайскими специями. Нам были  предложены для еды палочки, но ни у нас  с Бабелем, ни  даже у Евы  ничего не получалось, и мы перешли на вилки.
Только Эми  управлялся с палочками великолепно.  На  десерт Ева  приготовила сладкую сметану  с вином и ванилью, в  которую перед  самой  едой  всыпались понемногу кукурузные хлопья. Это блюдо было европейским.
     К  зиме Эми  Сяо  получил  квартиру  в  доме  писателей  в Лаврушинском переулке.  Мы с Бабелем были  приглашены  на  новоселье.  Ужин был  также из китайских  блюд,  приготовленных  Эми,  но нас поразил  только  чай.  Подали маленькие чашечки и внесли наглухо закрытый  большой чайник, а когда открыли пробку,  затыкавшую  носик  чайника,  и  стали  разливать  чай,  по  комнате распространился непередаваемый аромат. Нельзя было понять, на что похож этот удивительный и сильный запах. Чай пили без сахара, как это принято в Китае.
     Зимой 1938-го или в начале 1939 года  Эми  Сяо с семьей (у него уже был сын) уехал в Китай, сначала в коммунистическую его часть,  а  затем в Пекин.
Там у  них родилось еще  два  сына.  Ева стала отличным  фотокорреспондентом какой-то пекинской газеты и раза два приезжала ненадолго в Советский Союз.
     Двухлетняя дочь  Валентина Петровича  Катаева,  вбежав утром  к  отцу в комнату и увидев, что за окнами все побелело от  первого снега, в  изумлении спросила:
     — Папа, что это?! Именины!
     Бабель, узнав об этом, пришел в восторг. Он очень любил детей,  а жизнь его  сложилась  так, что  ни  одного из своих троих  детей  ему  не пришлось вырастить.
     Летом 1937 года, когда нашей дочери Лиде было пять месяцев, Бабель снял дачу в Белопесоцкой, под Каширой.
     Белопесоцкая  расположена  на берегу Оки. Купаться и греться на  берегу реки, на  чистейшем белом  песке, было одним из  самых  больших удовольствий Бабеля.
     Вдвоем с ним мы  часто ходили гулять в лес, но, едва  только  мы в него углублялись хоть немного, он начинал беспокоиться и говорил:
     — Все! Мы  заблудились, и теперь нам  отсюда не выбраться. Привыкший к степным местам, он явно побаивался леса и, как мне казалось, не очень хорошо себя в нем чувствовал. С большим удивлением и даже почтительностью относился он к тому, что, куда бы мы ни зашли, я всегда находила дорогу и была в  лесу как дома.
     — Вы колдунья? — спрашивал он. — Вам птицы подсказывают дорогу?
     А дело было в том, что я выросла в сибирской тайге...
     Перелистывая как-то  на даче только что вышедшую и  очень толстую книгу одного  из  известных  наших писателей, Бабель сказал: Так я мог бы написать тысячу страниц. — А потом, подумав:  — Нет,  не  мог бы, умер бы со скуки.
Единственно, о чем я мог бы писать  сколько  угодно,  это  о болтовне глупой женщины...
     Лида начала ходить в 10 месяцев и к году уже отлично бегала. Она еще не говорила, но преуморительно гримасничала  и, видимо понимая, что  окружающих это смешит, становилась все более изобретательной.
     — Нам  теперь  хорошо,  — сказал как-то по  этому поводу  Бабель,  — придут  гости,  занимать их  не  надо.  Мы выпустим  Лиду, она будет  гостей забавлять...
     А иногда, смеясь, говорил:
     — Подрастет, одевать  не  буду.  Будет  ходить в  опорках, чтобы никто замуж не взял, чтобы при отце осталась...
     Лион  Фейхтвангер  приехал в  Москву и пришел к Бабелю в гости. Это был светло-рыжий человек, небольшого роста, очень аккуратный, в костюме, который казался чуть маловатым для него.
     Разговор шел на немецком языке, которым Бабель  владел  свободно. Я же, знавшая неплохо немецкий язык, читавшая немецкие книги и даже изучавшая в то время,  по  настоянию  Бабеля,  немецкую  литературу  с  преподавательницей, понимала Фейхтвангера очень плохо, никак не могла связать отдельные знакомые слова. Мне было  очень  досадно, так  как  Бабель, когда  писал  кому-нибудь по-немецки  письмо, спрашивал у меня, как надо написать то или другое слово.
А  вот в разговорном  языке у  меня не было никакой практики, и  я  не могла ловить  речь  на  слух.  Бабель сказал  Фейхтвангеру:  "Антонина  Николаевна изучает немецкий язык в вашу честь",  — на что Фейхтвангер ответил, что раз так, то  он пришлет мне  из Германии  в  подарок свои  книги. И  он  прислал несколько  томов в  темно-синих  переплетах, изданных, если  не ошибаюсь,  в Гамбурге. Но из этих книг я успела прочитать только "Успех": Бабель отдал их жене художника Лисицкого, Софье Христиановне; не мог удержаться, так как она была немка. А ее вскоре выслали из Москвы в 24 часа...
     После ухода  Фейхтвангера, я спросила Бабеля, что  особенно интересного сообщил наш гость?
     — Он  говорил  о своих  впечатлениях от Советского Союза и  о Сталине. Сказал мне много горькой правды.
     Но распространяться Бабель не стал.
     В  начале 1936 года Штайнер уезжал  по делам в  Вену и  на время своего отсутствия  предложил  своим  знакомым  венграм,   супругам   Шинко,   остро нуждавшимся в жилье, поселиться в его квартире. Он согласовал это с Бабелем, и было решено, что они займут кабинет на нижнем этаже.
     Когда  мы поближе познакомились, Бабель рассказал мне их историю. Эрвин Шинко — политэмигрант со  времени  разгрома  Венгерской коммуны, участником которой он был. Эмигрантом он жил во Франции, Австрии, Германии, там написал роман под названием "Оптимисты" и  пытался его  издать. С  этой же  целью он приехал в СССР, имея рекомендательное письмо Ромена  Роллана,  и был  гостем организации  культурных  связей с  заграницей в течение  полугода. Этот срок благодаря Горькому был продлен  еще на полгода. А  потом Эрвин Шинко попал в тяжелое положение, так как роман "Оптимисты" никто не соглашался издать. Его жена Ирма  Яковлевна  — врач-рентгенолог, устроилась  работать  в  один  из московских институтов.
     Бабель  откуда-то  знал  историю  их женитьбы  и  рассказал мне. В годы первой     мировой     войны     Эрвин    и    Ирма    были    в     Венгрии революционерами-подпольщиками,   задумавшими   издавать   журнал    в   духе Циммервальдской  программы.  Для  этого  должны  были  послужить  деньги  из приданого  Ирмы, дочери  богатых  родителей. Но отец Ирмы  не хотел отдавать дочь  замуж за  бедного  студента, каким  был  Эрвин.  Тогда  один из членов организации, инженер  Дьюла  Хевеши, решился сыграть роль жениха. В то время он    был    уже   известным   в   Венгрии    изобретателем,   руководителем научно-исследовательской  лаборатории   крупного   электролампового  завода.
Мнимый жених Дьюла Хевеши был представлен отцу невесты, и тот вполне одобрил кандидатуру такого положительного человека.
     Через какое-то время сыграли свадьбу, и молодые отправились в свадебное путешествие; на ближайшей от  Будапешта маленькой станции  "фальшивый жених" сошел с поезда, а Эрвин Шинко занял его место в купе.
     Бабель очень уважал Ирму Яковлевну, а про Эрвина говорил:
     — Разыгрывает  из  себя  непонятого  гения и не  хочет  устроиться  на работу, живет за счет жены.
     Роман Эрвина "Оптимисты"  Бабель  находил  скучным, но все же  старался помочь  пристроить его  в какое-нибудь  издательство или  инсценировать  для кино; но из этого ничего не вышло.
     В  самом начале  1937  года супруги  Шинко уехали  во  Францию, а затем переехали в Югославию,  где Эрвин стал преподавать в  университете  в городе Нови-Сад.
     В том же 1937 году Штайнеру, уехавшему временно по делам в Австрию,  не разрешили  возвратиться  в Советский Союз. Таким образом мы остались одни  в квартире  на Николо-Воробинском. Оставили  за  собой  три комнаты на  втором этаже, в двух же комнатах внизу появились новые жильцы.
     Рассказу Бабеля о  романтической истории Эрвина и  Ирмы Шинко я сначала верила, а потом начала сомневаться и  решила,  что это очередной придуманный им  сюжет. Каково  же  было  мое  удивление,  когда  в 1966  году,  будучи в Будапеште,  я  познакомилась с "фальшивым женихом"  Ирмы  Яковлевны,  Дьюлой Хевеши. Он  сам повторил  мне  рассказ  о  женитьбе Эрвина  Шинко.  Из этого примера можно  сделать вывод, что  рассказы Бабеля  не всегда были чистейшей выдумкой.
     В 1968 году от одного югославского преподавателя университета я узнала, что Эрвин Шинко  умер  в Загребе от  кровоизлияния в  мозг.  Ирма  Яковлевна выполнила  завещание  своего   мужа:  богатую   библиотеку  Шинко   подарила философскому  факультету  Новисад ского университета, где он читал  лекции и был заведующим  кафедрой; его  рукописи  передала Академии  наук в  Загребе, членом которой был  Эрвин Шинко. Из  всех сбережений, какие у них были,  она создала  "фонд  Эрвина Шинко"  для  поощрения  студентов-отличников  кафедры венгерского языка и литературы. После этого она отравилась.
     Бабель,  который   так  не  хотел  жить  ни  в  писательском  доме,  на Лаврушинском, ни в Переделкине, только из-за ребенка решился взять там дачу.
Матери и сестре 16 апреля 1938 года он об этом писал:
     "Я борюсь с желанием поехать в  Одессу  и  делами,  которые задерживают меня в Москве. Через несколько дней перееду на собственную в некотором  роде дачу — раньше не  хотел селиться в так наз.  писательском поселке, но когда узнал, что дачи очень  удалены  друг от друга и  с собратьями встречаться не придется — решил  переехать. Поселок  этот  в 20 км от Москвы и  называется Переделкино, стоит  в лесу  (в котором, кстати сказать, лежит еще компактный снег)...  Вот  вам  и  наша  весна.  Солнце  —  редкий  гость, пора  бы ему расположиться по-домашнему".
     Дача была еще недостроенной, когда  мы впервые туда переехали. Мне было поручено  присмотреть за достройкой  и теми небольшими изменениями  проекта, которые  Бабелю захотелось сделать.  По заказу Бабеля была  поставлена возле дома голубятня. На даче он выбрал себе для работы самую маленькую комнату.
     Мебели у  нас  не  было никакой.  Но  случилось так, что  вскоре Бабелю позвонила Екатерина Павловна  Пешкова и сообщила, что ликвидируется  комитет Красного  Креста  и  распродается  мебель.  Мы поехали туда  и  выбрали  два одинаковых  стола, не письменных, а более  простых,  но  все же  со средними выдвижными ящиками  и  точеными круглыми  ножками.  Указав  на один из  них, Екатерина Павловна сказала:  "За этим  столом я проработала  здесь  двадцать пять  лет".  Были  выбраны также диван с резной  деревянной спинкой  черного цвета, небольшое кресло с кожаным сиденьем и еще кое-что.
     Довольные, мы отправились домой  вместе с Екатериной Павловной, которую отвезли на Машков переулок (теперь улица Чаплыгина), где она жила.
     С этого времени началось мое личное знакомство с Екатериной Павловной.
     Стол Екатерины  Павловны  и диван Бабель  оставил  в своей  комнате  на Николо-Воробинском. В дачной  же его комнате почти  вся мебель была новой — из некрашеного дерева, заказанная им на месте столяру. Там стояли: топчан  с матрацем —  довольно  жесткая  постель, это любил  Бабель; у окна  большой, простой,  во  всю  ширину  комнаты стол  для работы; низкие книжные полки  и купленное в  Красном Кресте  кресло с  кожаным  сиденьем.  На полу небольшой текинский ковер.
     С 1936 года  в Москве проходили  процессы  над так называемыми "врагами народа", и каждую  ночь арестовывали друзей и знакомых. Двери нашего дома не закрывались в то страшное время. К  Бабелю приходили жены  товарищей и  жены незнакомых  ему  арестованных, их матери и отцы. Просили его похлопотать  за своих близких и плакали. Бабель одевался и, согнувшись, шел куда-то, где еще оставались   его   бывшие   соратники   по  фронту,  уцелевшие  на  каких-то ответственных постах. Он шел к ним просить или узнавать. Возвращался мрачнее тучи, но пытался найти слова утешения для просящих. Страдал он ужасно... а я тогда  зримо представляла  себе  сердце  Бабеля. Мне казалось  оно  большим, израненным, кровоточащим.  И хотелось взять его в  ладони  и поцеловать.  Со мной Бабель старался не  говорить обо всем  этом,  не хотел, очевидно,  меня огорчать.
     А я спрашивала:
     — Почему на  процессах все они  каются  и  себя  позорят?  Ведь ничего подобного  раньше никогда не было.  Если это — политические  противники, то почему  они не  воспользуются  судебной  трибуной,  чтобы  заявить  о  своих взглядах и принципах, сказать об этом на весь мир?
     — Я этого и сам не понимаю, — отвечал он. — Это все — умные, смелые люди.  Неужели причиной их поведения является  партийное воспитание, желание спасти партию в целом?..
     Когда арестовали Якова  Лившица,  руководившего тогда  Наркоматом путей сообщения, Бабель не выдержал и с горечью сказал:
     — И  меня  хотят уверить, что Лившиц хотел реставрации  капитализма  в нашей  стране!  Не было в царской  России более бедственного  положения, чем положение  еврея-чернорабочего. Именно  таким  был  Яков Лившиц, и во  время революции его надо было удерживать силой, чтобы  он не рубил буржуев направо и налево, без всякого суда. Такова была  его ненависть к ним. А  сейчас меня хотят уверить, что он хотел реставрации капитализма. Чудовищно!
     В январе 1939 года был снят со своего поста Ежов. В доме этого человека Бабель иногда бывал, будучи давно знаком с его женой, Евгенией Соломоновной.
Бабеля приглашали к  Ежовым особенно  в те дни, когда там собирались  гости.
Туда же приглашали и Михоэлса, и Утесова, и  некоторых других гостей из мира искусства, людей, с которыми было интересно  провести вечер, потому  что они были остроумны и умели повеселить.
     "На Бабеля"  можно было  пригласить  кого угодно,  никто  прийти  бы не отказался. У  Бабеля  же был свой, чисто  профессиональный интерес к  Ежову.
Через  этого человека  он,  видимо, пытался понять явления,  происходящие на самом верху...
     Зимой 1938 года Е. С. Ежова отравилась. Причиной ее самоубийства Бабель считал арест  близкого ей человека, постоянно бывавшего у них в доме; но это было каплей, переполнившей чашу...
     —  Сталину эта  смерть  непонятна,  — сказал мне Бабель.  —  Обладая железными нервами, он не может понять, что у людей они могут сдать...
     В последние годы желание писать владело Бабелем неотступно.
     — Встаю каждое  утро, — говорил он, — с желанием работать и работать и, когда мне что-нибудь мешает, злюсь.
     А мешало многое. Прежде всего — графоманы. По своей  доброте Бабель не мог говорить людям неприятные для них истины и  тянул с ответом, заикался, а в конце концов в  утешение говорил:  "В вас есть искра божья",  или: "Талант проглядывает,  хотя  вещь  и  сырая",  или  что-нибудь   в   этом  же  роде.
Обнадеженный таким образом графоман переделывал свое произведение и приходил опять. Ему все  говорили, что пишет он плохо, что нужно это занятие бросить, а вот Бабель подавал надежду...
     Телефонные   звонки   не   прекращались.   Работать   дома  становилось невозможно.  И  тогда Бабель, замученный, начинал скрываться. По телефону он говорил  только  женским  голосом.  Женский  голос  Бабеля по  телефону  был бесподобен. Мне тоже приходилось его слышать, когда я звонила домой. А когда начала  говорить наша дочь  Лида, он заставлял  ее  брать трубку и отвечать:
"Папы нет дома". Но  так как  фантазия Лиды  не могла  удовлетвориться одной этой фразой, она  прибавляла  что-нибудь от себя, вроде:  "Он ушел  гулять в новых калошах".
     Но случалось и  так, что,  скрываясь от  графоманов, Бабель  убегал  из дому,  захватив  чемоданчик с необходимыми рукописями. Он не  упускал случая снять на месяц  освобождающуюся где-нибудь  комнату или  номер в  гостинице.
Причиной,  хотя  и  очень  редкой,  для  бегства  из  дому  был приезд  моих родственников. Тогда он всем с удовольствием говорил:
     — Белокурые цыгане заполонили мой дом, и я сбежал. Мешала ему работать и  материальная необеспеченность.  Но  только  в  последние  два  года  моей совместной  жизни с  Бабелем я  начала это  понимать. Вначале  он  тщательно скрывал  от меня  недостаток денег,  и  даже моей матери,  когда она  у  нас гостила, говорил:
     —  Мы  должны  встречать  ее  с  улыбкой. Ни о  каких  наших  домашних затруднениях мы не должны говорить ей. Она много работает и устает.
     Деньги Бабелю нужны были  не  только для содержания  московского нашего дома, но и для помощи дочери и матери, находившимся за границей. Кроме того, у Бабеля чрезвычайно легко можно было  занять деньги, когда они у него были, чем постоянно  пользовались его друзья  и просто знакомые.  Долгов же Бабелю никто не  отдавал.  Из-за  этой  постоянной  потребности  в  деньгах  Бабель вынужден был брать литературную работу для заработка.
     Такой работой были заказы для  кино.  Иногда Бабель писал к кинокартине слова для действующих лиц при готовом сценарии,  но чаще всего переделывал и сценарий или писал его с кем-нибудь из режиссеров заново...
     Бабель заново переводил рассказы Шолом-Алейхема, считая, что они  очень плохо переведены на русский язык.  Переводил он из Шолом-Алейхема  и то, что никем не переводилось ранее,  и однажды прочел мне один из таких  рассказов.
Два  украинца-казака  варили  кашу  в степи  у  костра. Шел  мимо  по дороге оборванный, голодный еврей. Захотели они повеселиться и позвали его к своему костру отведать  каши. Еврей согласился, и ему дали ложку. Но как только он, зачерпнув кашу, поднес ложку ко рту, один из казаков ударил его своей ложкой по голове и  сказал другому: "Твой еврей объедает моего,  так он  съест  всю кашу, и  моему еврею ничего не достанется". Другой тоже стукнул еврея ложкой по голове и  сказал: "Это  твой еврей  не дает моему поесть".  И так они его били, причем каждый из них делал вид, что  заботится  о своем еврее,  а бьет чужого...
     Работа  Бабеля  по  переводу  рассказов  Шолом-Алейхема  была,  как  он выражался, "для души". "Для души" писались и новые рассказы, и повесть "Коля Топуз".
     —  Я  пишу повесть, — говорил он, — где главным героем  будет бывший одесский  налетчик типа Бенн Крика, его зовут  Коля Топуз. Повесть  пока что тоже   так   называется.  Я  хочу  показать   в   ней,  как   такой  человек приспосабливается  к  советской  действительности.  Коля  Топуз  работает  в колхозе в  период коллективизации, а затем  в Донбассе на угольной шахте. Но так  как у  него психология налетчика, он  все  время выскакивает за пределы нормальной жизни. Создается много веселых ситуаций...
     Бабель писал много, много написал, и только арест помешал появлению его новых произведений...
     В  апреле 1939  года  он  уехал  в Ленинград.  Через  несколько  дней я получила телеграмму от И. А. Груздева:  "У Бабеля сильнейший приступ  астмы. Срочно приезжайте. Груздев".
     У меня  возникло  сомнение —  не  розыгрыш ли  этот  приступ астмы?  Я помнила,  как Бабель  в 1935  году, когда мы были  в  Одессе  и  мой  отпуск кончился,  захотел  оставить  меня  еще  на  неделю  и  раздобыл  больничный бюллетень. В кафе гостиницы "Красная" в кругу друзей долго обсуждался вопрос — какую болезнь мне придумать. Перечислялись всякие болезни, пока, наконец, кто-то не  предложил — воспаление  среднего уха, что  вызвало  веселый смех всей компании и  было принято.  Этот бюллетень я тогда показала начальству в оправдание своего опоздания, но в бухгалтерию его не сдавала.
     Так и теперь, сомневаясь в болезни Бабеля, я все же показала телеграмму начальнику Метропроекта, и он тут же отпустил меня на несколько дней.
     В Ленинграде на вокзале меня встретил веселый и  вполне здоровый Бабель вместе  с моей  подругой Марией Всеволодовной  Тыжновой (Макой). При отъезде Бабеля  из  Москвы я  поручила  ему  передать  Маке  письмо.  Это  поручение превратилось в их прочное знакомство. Бабель  не  только подружился с Макой, но и по особой причине зачастил к ним в дом. Дело в том,  что мать Маки была урожденная  Лермонтова,  отец  ее  был двоюродным  братом  Михаила  Юрьевича Лермонтова.
     В  старинном  доме на углу  Мастерской улицы и  канала  Грибоедова, где сохранилась еще  большая комната с  лепными амурами на потолке,  зеркальными простенками с  позолоченным обрамлением и  гипсовой маской  Петра Первого на стене, жили, помимо моей подруги Маки, ее бабушка, тетка с семьей и холостяк дядя Владимир Владимирович Лермонтов.
     Из разговоров с Владимиром Владимировичем  Бабель  узнал, что в доме их хранится архив дяди  поэта Лермонтова, и, конечно, захотел его посмотреть. А потом стал часто приходить,  чтобы  читать бумаги из этого архива. Помню, он рассказывал мне, что дядя Лермонтова был женат два  раза  и в своем дневнике записал: "Первая жена — от бога, вторая — от людей, третья — от дьявола", что после  смерти очень  любимой им первой жены он остановил часы, которые с тех пор не заводились ни при его  жизни, ни  после  его  смерти,  что  очень интересно  было  читать расходные  книги  Лермонтовых,  где  было  записано, сколько заготовлено  на  зиму возов дров, сена, мяса, свечей  и  что  почем.
Среди прочих расходов Бабель нашел запись: "1 рубль  жидам на свадьбу".  Эта запись очень  его развеселила,  и он  потом  часто ее вспоминал.  Этот архив хранится теперь в Пушкинском доме.
     В Ленинграде Бабель закончил  работу над киносценарием "Старая площадь, 4", над которым работал еще в Москве вместе со сценаристом В. М. Крепсом.
     Мы пробыли в Ленинграде несколько дней, были в гостях у И. А. Груздева, жена которого  оказалась,  как  и  я,  сибирячкой  и  угощала нас  домашними пельменями. Проводили  время  у Маки,  много  гуляли  по  городу,  ездили  в Петергоф и  посещали  Эрмитаж. Ходили туда три дня подряд после завтрака  до обеда. Никогда  после  этого я  не осматривала  Эрмитаж обстоятельнее, чем с Бабелем в том году. В эти дни (20 апреля) Бабель писал своей матери:
     "Уф! Гора свалилась с плеч...  Только что закончил работу — сочинил в 20 дней сценарий. Теперь, пожалуй, примусь за "честную" жизнь...  В Москву уеду 22-го вечером. В Эрмитаже был уже — завтра поеду  в Петергоф. Окончание  моих трудов  совпало с первым днем весны — сияет солнце... Пойду погулять  после трудов праведных..."      И  22 апреля: "Второй день  гуляю — к тому  же весна... Вчера обедал у Зощенко, потом до 5 часов утра сидел  у своего горьковского —  времен  1918 года — редактора и на  рассвете шел по Каменноостровскому — через Троицкий мост, мимо Зимнего дворца —  по затихшему  и  удивительному городу. Сегодня ночью уезжаю".
     Перед отъездом в Переделкино в начале мая 1939  года Бабель сказал мне, что  будет жить  теперь  там  постоянно и  только  в  исключительных случаях приезжать в Москву:
     — Мне надо к осени закончить  книгу новых  рассказов. Она  так и будет называться "Новые рассказы". Вот тогда мы разбогатеем.
     Условились, что в  конце мая, когда установится теплая погода, переедем на дачу все.
     Работа над сценарием "Мои университеты" подходила к  концу,  съемки уже начались.
     — Не надо было делать и  этого,  да  не могу, чувствую себя  обязанным перед Горьким, — говорил Бабель.
     В какой-то мере  он принимал участие во всех картинах по  произведениям Горького   —   кинофильмах:   "Детство",   "В  людях"   и,  наконец,   "Мои университеты". Он говорил:
     —  Другие мысли  меня  сейчас  занимают,  но  Екатерина  Павловна меня просила проследить за ними, чтобы не было безвкусицы и отсебятины.
     Бабель уехал в Переделкино; прощаясь он сказал весело:  Теперь не скоро вернусь в этот дом.
     Он  попросил меня 15  мая привезти к нему Марка Донского, кинорежиссера картины "Мои  университеты", и его  ассистентов. Они должны были  заехать за мной в Метропроект в конце рабочего дня.
     Дома в Москве  в то  время, кроме  меня,  оставалась  Эстер Григорьевна Макотинская, возившаяся с маленькой Лидой, и домашняя работница Шура.
     15  мая  1939 года  в  5  часов утра  меня разбудил  стук  в дверь моей комнаты. Когда я ее открыла, вошли двое в военной  форме,  сказав,  что  они должны осмотреть чердак, так как разыскивают какого-то человека.
     Оказалось, что пришедших было четверо,  двое полезли  на чердак, а двое остались. Один  из  них заявил,  что им нужен Бабель, который может сказать, где этот  человек,  и  что я должна поехать с ними на дачу в Переделкино.  Я оделась, и  мы поехали. Шофер  отлично  знал  дорогу  и ни  о  чем  меня  не спрашивал. Поехали со мной двое.
     Приехав на дачу, я разбудила сторожа и вошла через кухню, они  за мной.
Перед дверью комнаты Бабеля я остановилась в нерешительности; жестом один из них приказал мне стучать. Я постучала и услышала голос Бабеля:
     — Кто?
     — Я.
     Тогда  он оделся и открыл дверь. Оттолкнув меня от двери, двое сразу же подошли к Бабелю:
     —  Руки  вверх!  —  скомандовали  они,  потом ощупали  его карманы  и прошлись руками по всему телу — нет ли оружия.
     Бабель молчал. Нас  заставили выйти в другую, мою комнату; там  мы сели рядом и сидели, держа друг друга за руки. Говорить мы не могли.
     Когда  кончился обыск  в комнате Бабеля, они сложили все его рукописи в папки, заставили нас одеться и пойти к машине. Бабель сказал мне:
     — Не  дали  закончить...  — И я поняла, что речь идет  о книге "Новые рассказы". И потом тихо:
     — Сообщите Андрею. — Он имел в виду Андре Мальро.
     В  машине мы  разместились так: на заднем сиденье  —  мы с Бабелем,  а рядом с ним — один из них. Другой сел вместе с шофером.
     —  Ужаснее всего, что мать не будет получать  моих  писем,  проговорил Бабель и надолго замолчал.
     Я не могла произнести ни слова. Сопровождающего он спросил по дороге:
     —  Что,  спать  приходится  мало?  —  и  даже  засмеялся.  Уже  когда подъезжали к Москве, я сказала Бабелю:
     —  Буду вас  ждать, буду считать, что вы уехали в Одессу... Только  не будет писем...
     Он ответил:
     — Я вас очень прошу, чтобы девочка не была жалкой.
     — Но  я не знаю, как сложится  моя судьба...
     И тогда сидевший  рядом с Бабелем сказал:
     — К вам у нас никаких претензий нет.
     Мы доехали до Лубянки  и  въехали в  ворота. Машина остановилась  перед закрытой массивной дверью, охранявшейся двумя часовыми.
     Бабель крепко меня поцеловал, проговорил:
     —  Когда-то увидимся... — и, выйдя из машины, не оглянувшись, вошел в эту дверь.
     Я окаменела и не могла даже плакать. Почему-то подумала — дадут ли ему там стакан горячего чая, без чего он никогда не мог начать день?
     Меня  отвезли  домой  на  Николо-Воробинский, где все  еще  продолжался обыск.  Ездивший  в Переделкино подошел  к телефону и  кому-то сообщил,  что отвез  Бабеля.  Очевидно,  был  задан  вопрос: 
     —  Острил? 
     — Пытался,  — последовал ответ.
     Я попросила у них разрешения уехать, чтобы  не  опоздать на работу. Мне разрешили:  я переоделась и  ушла.  Эстер  Григорьевна  Макотинская, которая ночевала  у  нас, успела  мне  шепнуть, что кое-что  из одежды Бабеля сумела перенести  в  мой шкаф, чтобы сохранить  для него  на случай  необходимости.
Обыск все еще  продолжался. Еще до  моего ухода  один  из  сотрудников  НКВД куда-то звонил и согласовывал вопрос  — сколько комнат мне оставить — одну или две. Потом, обратившись к другому, сказал:
     — Есть распоряжение оставить две комнаты. — По тем временам это  было даже удивительно: из  трех  комнат нашей московской квартиры мне с маленькой дочкой  оставили две изолированные комнаты. Но тогда я даже не  обратила  на это внимания. Кроме того, мне сообщили номер телефона 1-го отдела НКВД, куда я могла бы обратиться в случае необходимости.
     Опечатали комнату Бабеля,  забрали рукописи, дневники, письма,  листы с дарственными надписями, выдранные при обыске из подаренных Бабелю книг...
     Теперь, вспоминая телефонные переговоры, перебирая в памяти подробности обыска и ареста, я прихожу  к убеждению, что Бабель уже тогда,  заранее, был осужден.
     Я  работала  в  Метропроекте  целый  день,  собрав  все  силы,   ездила договариваться с проектной организацией Дворца Советов, просила передать нам сталь  марки  ДС  для  конструкций  станции  "Павелецкая",  которую я  тогда проектировала.
     Марк Донской с товарищами, которых в тот день я должна  была привезти к Бабелю  на  дачу, ко  мне  в  Метропроект  не заехали,  как было  условлено; очевидно уже знали, что Бабель арестован.
     Когда  рабочий  день закончился,  я  добралась  домой  и  только  тогда разрыдалась. Случившееся было ужасно, хотя я  не предвидела плохого конца. Я знала, что Бабель  ни  в чем не  может быть  виноват,  и надеялась, что  это ошибка, что  там разберутся. Но  многоопытная Эстер Григорьевна, у которой к тому времени были арестованы и муж, и дочь, не старалась меня утешить.
     Позже  я узнала: почти одновременно с Бабелем арестовали Мейерхольда  и Кольцова.
     Чувство  беспомощности было всего  ужаснее: знать,  что самому близкому человеку  плохо, и  ничем ему  не помочь! Мне хотелось немедленно  бежать на Лубянку и сказать то, чего они не знают о Бабеле,  но знаю я. От этого  шага меня уберегла все та  же Эстер Григорьевна. Хорошо,  что у меня была работа.
Хорошо,  что была у  меня  Лида. Возвращаясь  домой,  я брала  ее  на  руки, прижимала  к себе и шагала  с ней часами  из угла в угол.  Эстер Григорьевна уходила домой: надо зарабатывать переводами деньги на посылки заключенным. А я оставалась одна.
     Некоторое время  спустя я  написала  обо  всем своей  матери в Томск  и просила ее приехать. Когда она приехала и взяла на себя заботу о девочке,  я стала  работать  как  одержимая  и еще  поступила на курсы шоферов-любителей только затем, чтобы не иметь ни минуты свободного времени.
     Никаких свиданий с арестованным не разрешалось, только один раз в месяц можно было передавать для него 75 рублей. Во дворе здания на Кузнецком мосту имелось небольшое окошечко,  куда в  очередь передавали эти  деньги, называя фамилию  арестованного.  Никаких  расписок  не  давалось.  Длинные   очереди растягивались  от этого окошка  по  всему двору до ворот и даже выходили  за ворота. Я  всегда была  так удручена, что никого  не замечала в отдельности.
Публика в очереди интеллигентная, в основном женщины, но были и мужчины.
     Месяца через два  после  ареста  Бабеля меня начали одолевать  судебные исполнители. У Бабеля были  договоры с некоторыми издательствами, и  по этим договорам получены авансы. Вот эти-то авансы издательства в судебном порядке решили получить с меня. Ко  мне один за другим являлись судебные исполнители и переписывали не только мебель в оставшихся  двух комнатах, но и мои платья в шкафу. Я не знала,  что делать, и  решила обратиться за советом к нашему с Бабелем "очень хорошему приятелю" Льву Романовичу Шейнину, работавшему тогда в прокуратуре.
     Когда он  меня  увидел, то  страшно смутился, даже побледнел. А сколько вечеров до  самого  рассвета  провел  он в  нашем  доме,  какие  комплименты расточал и мне,  и нашему дому! Придя в себя, Шейнин попросил меня пройти  в соседнюю  комнату и подождать. Через несколько минут он вошел, но не один, а с другим  человеком в форме. Очевидно, решил для безопасности  разговаривать со мной при  свидетеле.  Шейнин выслушал меня, успокоился, как мне казалось, от  того,  что мой  приход  не означал просьбы  хлопотать  за  Бабеля. Совет позвонить в 1-й отдел НКВД дал мне не  Шейнин, а человек, пришедший с ним. И когда  я  поднялась,  чтобы  уйти, Шейнин  вдруг  спросил  меня: "А  за  что арестовали Бабеля?" Я сказала: "Не знаю", — и ушла.
     Дома, воспользовавшись в первый раз телефоном, оставленным  сотрудником НКВД во  время обыска, я  позвонила в  1-й  отдел  и рассказала  о  судебных исполнителях, переписывающих вещи. Мне ответили:
     — Не беспокойтесь, больше они не придут.
     И действительно, с тех пор никто Из них не приходил.
     Пришлось мне звонить в НКВД и еще один раз. Дело в том, что однажды мне позвонили из Одинцовского  отделения милиции и сообщили, что  из опечатанной дачи в Переделкине украдены ковры. Один из них лежал на полу в моей комнате, другой, поменьше — на полу в комнате Бабеля. Украл их приехавший  с Украины родной  брат нашего  сторожа. Его  поймали  тогда,  когда  он уже продал эти ковры,  и  отобрали у него 2  тысячи рублей. Эти деньги сотрудник из милиции Одинцова просил меня получить. Я позвонила в 1-й отдел, и там мне сказали:
     — Поезжайте и получите.
     Я собралась поехать туда не  сразу, прошел, быть  может, целый месяц. И когда я приехала в Одинцово, оказалось, что за это время бухгалтер украл эти деньги, был судим и получил 5 лет тюрьмы.
     Перед праздником 7  Ноября к нам  на  Николо-Воробинский пришел молодой сотрудник  НКВД  и попросил для Бабеля  брюки, носки  и носовые  платки. (Не помню, звонил ли он по телефону, прежде чем зайти.)      Какое счастье, что Эстер Григорьевне во время обыска  удалось перенести брюки Бабеля  из его комнаты  в  мою. Носки и носовые платки имелись в  моем шкафу. Я  надушила  носовые  платки своими  духами  и все эти  вещи передала пришедшему. Мне так хотелось послать Бабелю привет из дома! Хотя бы знакомый запах.
     Раздумывая с мамой о визите  сотрудника, мы пришли к выводу, что это — хороший признак, какое-то облегчение, как нам казалось.
     Деньги для Бабеля у меня принимали начиная  с  июня до ноября, а  потом сказали, что Бабель  переведен  в  Бутырскую  тюрьму  и деньги нужно отнести туда. Там у меня взяли деньги в ноябре и  декабре 1939 года, а в январе 1940 года сообщили, что Бабель осужден Военным Трибуналом.
     Знакомый  адвокат  устроил   мне   встречу  с  прокурором  из  Военного Трибунала,  худым, аскетичного вида генералом. Он, посмотрев бумаги, сказал, что  Бабель  осужден на 10 лет  без  права переписки и с  конфискацией всего принадлежащего ему имущества.
     От  кого-то,  еще  до   свидания  с  этим  генералом,  я  слышала,  что формулировка "10 лет без  права переписки" означает расстрел и предназначена для родственников.
     Я  спросила  об  этом  генерала,  сказав ему, что "не  упаду тут  же  в обморок, если он  скажет мне  правду". И генерал  ответил: "К  Бабелю это не относится".
     После визита к прокурору Военного Трибунала я ходила в приемную НКВД за официальным ответом.  Помнится, это был  второй этаж небольшого, быть может, двух- или трехэтажного и  весьма невзрачного здания, которое стояло на месте теперешнего "Детского мира" на площади Дзержинского.
     Помню  мрачную приемную,  из  которой  вела дверь в  угловую комнату  с картотекой. За столом сидел молодой и курносый, очень  несимпатичный человек и  давал  ответ  на  вопрос,  предварительно  порывшись в  картотеке.  После официального ответа, уже известного мне, он сказал:
     Тяжелое наказание... Вам надо устраивать свою жизнь...
     Рассердившись, я ответила:
     — Я работаю, как еще я должна устраивать свою жизнь?
     И  даже  такой явный  намек  не убедил  меня тогда  в  том,  что Бабель расстрелян.
     Все лето 1939 года я  с маленькой Лидой оставалась в Москве, вывезти ее за город не  могла:  я не  брала  отпуск, ждала изо дня в день  каких-нибудь известий  о  Бабеле.  В Москве то  и  дело возникали слухи: кто-то  сидел  с Бабелем  в  одной  камере,  кто-то  передавал,  что  дело  Бабеля  не  стоит выеденного яйца... Я пыталась встретиться с этими  людьми, но каждый раз это не  удавалось.  Оказывалось, не  сами они сидели с  Бабелем, а  какие-то  их знакомые, которые либо уехали из Москвы, либо  боятся со мной  повидаться. А однажды  летом ко  мне пришла  дочь  Есенина и  Зинаиды Райх,  Татьяна.  Она слышала, что Мейерхольд и Бабель находятся вместе где-то, ей кто-то передал, и  не  знаю ли  я  чего-нибудь. Я ничего не знала.  Как понравилась мне  эта милая, юная девушка, такая белокурая и с такими чудными  голубыми глазами! И не только своей внешностью, но этой готовностью поехать куда угодно, хоть на край света, — лишь бы узнать  хоть что-нибудь о Всеволоде Эмильевиче, своем отчиме, и как-нибудь ему помочь. Такая же  готовность поехать за  Бабелем на край света была и у меня. Но, поговорив о том, какие ходят слухи, как мы обе гоняемся за ними,  а  они  рассыпаются  в прах,  мы  расстались.  И больше я никогда  не  видела эту  девушку,  но  знала  о ее нелегкой судьбе, о  сыне, которого она, кажется, назвала Сережей.
     У членов  семьи  осужденных  было еще одно право — каждый год один раз подавать  заявление  в  приемную  НКВД на Кузнецком  мосту, 24, справляясь о судьбе заключенного, а потом в назначенное время приходить за ответом. Такие заявления опускались в ящик, висевший на этом здании, а за ответом приходили к окошку уже внутри  помещения. И в  ответ на мои заявления в  1940 и в 1941 году весной ответ был одинаковый — "Жив, содержится в лагере".
     В конце лета 1940 года к нам приехали за конфискованными вещами.
     В это время дома была я и мой брат Олег, гостивший у меня; мама с Лидой жили  на  даче,  снятой  мной  в это лето поблизости от станции  Кубинка  по Белорусской  железной   дороге.  Приехавший  сотрудник   НКВД  открыл  дверь опечатанной комнаты Бабеля, а  сам  перешел в  столовую и  начал  составлять опись, попросив меня перечислять вещи.
     Я  удивилась,  когда  услышала, что  брат вызвался  помогать,  то  есть снимать шторы, свертывать ковер, перетаскивать костюмы и белье.
     Сотрудник НКВД остался этим доволен и  даже  очень  удивлен тем, что мы так  спокойно относимся к такому событию. Спокойно, а потом и просто весело.
Дело в том, что когда я вышла в свою комнату, то увидела, что Олег не только отрезал половину ковра, ту, что была на  тахте и частично на  стене, оставив им лишь  ту,  которая лежала  на  полу, но и подменил шторы. В  моей комнате висели шторы из обыкновенной плотной ткани с нанесенным на нее рисунком, а в комнате Бабеля шторы  были из прекрасной  материи на подкладке и  с фланелью внутри.  Увидев эту замену, я рассмеялась,  смех было трудно  скрыть, отчего сотрудник НКВД и удивлялся нашему веселью. Из  столовой взяли очень красивый буфет черного дерева с вырезанными в нем  фигурками. Буфет старинный, Бабель сам купил его  у  кого-то. Кроме  того, из столовой были взяты еще  какие-то мелкие вещи  и картины. Оставили обеденный стол,  стулья и  диван.  Мне было жалко отдавать тахту Бабеля, которую он сам заказывал, и я попросила забрать диван из столовой и  оставить  тахту,  на  что сотрудник охотно  согласился.
Когда опись вещей была закончена, пришли рабочие и погрузили все в машину.
     Комната  Бабеля снова  была  заперта на ключ и долго оставалась пустой.
Только весной 1941 года в ней поселился следователь НКВД с женой.
     Обстановка  в Метропроекте для меня после ареста Бабеля  не изменилась.
Большинство из ближайших ко мне  сотрудников ничего не знали, а  кто и знал, со мной об этом не говорили.
     Осенью 1939  года  меня  вызвали  в  партийный  комитет Метро-проекта и предложили  работать  агитатором в домах-общежитиях  Метростроя. И  когда  я сообщила, что у меня арестован муж, секретарь парткома спокойно сказал:
     — К вам это отношения не имеет.
     Сам ли он так решил  или  получил какие-нибудь указания  на мой счет от органов, так и осталось для меня тайной.
     Во  всяком случае, я  не чувствовала к  себе какого-нибудь недоверия и, как  и  все остальные,  вела разную  общественную работу  в  Метропроекте. Я оставалась  руководителем   группы,  занимавшейся  проектированием   станции "Павелецкая-радиальная" со всеми примыкающими к ней сооружениями.
     Металлические конструкции станции "Павелецкая-радиальная" изготовлялись в Днепропетровске. Мне приходилось и раньше ездить туда в командировки, но в 1941  году  в  начале июня  такая  моя  поездка приобрела  особое  значение.
Конструкции были срочно нужны, а их изготовление завод задерживал.
     На заводе оказалась сложная обстановка потому, что одновременно со мной туда  прибыл  еще  один  командированный,  требовавший срочного изготовления конструкций для  мостов где-то  на Севере. Убеждая  меня  уступить ему право первенства, он  говорил:  "Если  не  будут  срочно построены  мосты,  у  нас заключенные  в  лагерях  останутся  без   питания".  Какой  болью  в  сердце отозвались для меня эти слова! Я ведь тогда не знала, где находится  Бабель, быть   может,  в  этих  самых  лагерях.  Молодой  человек,   заботившийся  о заключенных, стал мне сразу симпатичен, и мы мирно договорились с заводом — кому и  в какие сроки будут изготовлены конструкции, чередуя эти сроки между собой. Он  уступал  мне,  я ему. В  Москву  я возвратилась  14 июня, а 20-го выехала в командировку в Абхазию, где началось строительство железной дороги от  Сочи  до Сухуми  с восемью тоннелями на ее пути. К тому  времени в Новом Афоне уже имелась проектная  группа Метропроекта, но ее требовалось усилить.
Сначала  я  отказывалась  ехать  из-за  того, что надо было снимать  дачу  и вывозить  дочку  с  мамой  за  город.  Начальство, заинтересованное  в  моей поездке, посоветовало взять девочку и маму с собой, и я согласилась. Задание заключалось  в  привязке порталов  тоннелей  к  местности, решении на  месте вопросов  борьбы  с  оползнями, отвода воды и других. Предполагалось,  что с этой работой проектная группа справится за один-полтора месяца.
     С собой мы взяли только летние вещи.
     Когда  поезд  подходил к станции Лазаревская,  мы узнали,  что началась война. Прямо на платформе  состоялся митинг. Возвращаясь с митинга в  вагон, четырехлетняя  Лида  весело  сказала:  "Ну  вот,  война  кончилась".  Многие пассажиры, доехав до Сочи, возвратились в Москву. Мы  же на автобусе поехали в Новый Афон. Приехали ночью в кромешной  тьме; огней зажигать  было нельзя, немцы бомбили наши города.
     Проектная группа занимала для работы один большой  номер в гостинице. В этой же гостинице жили все наши сотрудники.
     Управление  строительством  тоннелей находилось  в Гудаутах, управление строительством железной дороги — в Сухуми.
     Вместе с нами в  Новом Афоне была размещена транспортная контора нашего строительства с автобазой.
     Очень скоро после нашего приезда Новый Афон  опустел. Старые курортники разъехались, новые не прибывали. Санатории закрылись, на пляжах никого.
     Мы  с  утра  работали,  часто  выезжали на строительство  тоннелей  для осуществления авторского  надзора и иногда в Гудауты или Сухуми на различные совещания. Я поначалу занималась  тоннелями 11 и 12 на  Мюссерском  перевале между Гаграми  и Гудаутами, иногда  приходилось ночевать в  Гаграх  в пустой гостинице  Гагрипш.  Пробиралась  в номер со  свечкой  в полнейшей  темноте.
Заснуть  было  невозможно,  мешали воспоминания  о моем  приезде в  Гагры  с Бабелем   в  1933   году.   Трудно   представить  себе  Гагры  с   роскошной растительностью,  в  цвету  совершенно  безлюдными.  В  Новом  Афоне,  кроме местного населения, все же были строители тоннелей 13 и 14, сотрудники нашей проектной группы и транспортной  конторы, шныряли туда  и обратно полуторки, изредка появлялись легковые машины начальства.
     Проектной   работы  оказалось   гораздо   больше,   чем   первоначально предполагалось, так как  из-за  плохих  карт местности ни  один  из порталов тоннелей, запроектированных  в Москве,  в натуре  не попадал в нужное место.
Все чертежи порталов тоннелей пришлось проектировать и рассчитывать заново.
     Тоннели  15  и  16  в   Эшерах  частично  попали  в   оползневую  зону.
Припортальные  участки этих  тоннелей значительно усложнились  и потребовали коренного изменения.
     Тоннель  14 в  Новом  Афоне  одним  концом выходил на  территорию  дачи Сталина, которой раньше не было. Пришлось изменить его трассу, отказаться от выемки,  ввести галереи и траншеи  как продолжение самого тоннеля, чтобы как можно  меньше нарушить территорию  участка,  засаженного  молодыми лимонными деревьями.
     Когда  выяснилось, что месячная командировка  в  Новый Афон переходит в необходимость работать там длительное  время и в то же  время наша проектная организация  из Москвы  эвакуируется  в Куйбышев,  мы  получили распоряжение главного инженера Метростроя Абрама Григорьевича  Танкилевича  оставаться на месте. Но ни у кого из нас  не было теплых вещей, и  Метропроект организовал для  нас  посылку  из  Москвы.  Так  как  у  меня  в  Москве  не  оставалось родственников, я  переслала ключи от  квартиры своей приятельнице  Валентине Ароновне  Мильман с просьбой  собрать  наши  теплые  вещи и  передать  их  в Метропроект. Так же поступили и другие сотрудники нашей группы.
     Валентина  Ароновна, работавшая  тогда  секретарем  Эренбурга,  получив ключи от нашей квартиры, догадалась  забрать и большой  ковер на полу в моей комнате и отвезти его Эренбургу, чтобы утеплить пол комнаты, где он работал.
Ему же она отвезла кофеварку, привезенную Бабелем в 1935 году из Парижа.
     Мне  было приятно, что ковер и кофеварка  послужили  Эренбургу, а кроме того,  эти вещи,  в отличие от украденных  соседями,  вернулись в  дом после нашего приезда.
     Первый  год  войны  мы  прожили  на  Кавказе  почти спокойно.  Но война затягивалась,  и  некоторые  сотрудники   нашей  группы   стали  нервничать, стремиться уехать в Москву. Немцы к тому времени перерезали железную дорогу, соединяющую  Сочи  с  Москвой.  Уезжать  нашим  сотрудникам  пришлось  через Красноводск. Добирались до Москвы  за  40 дней. Уехал  и руководитель  нашей группы Б.  В. Грейц с женой. Я осталась  во главе проектной  группы.  Мне  с мамой и маленькой Лидой опасно было трогаться в такой дальний путь.
     Когда строительство тоннелей  прекратилось  из-за  отсутствия  цемента, который  мы  получали из  Новороссийска,  был  дан  приказ  законсервировать тоннели. На это требовался лес.  Пришлось организовать лесоразработки вблизи от Пицунды.
     Немцы подходили  к Туапсе.  Мы начали срочно строить  железную дорогу в обход  тоннелей.  А  пока  вооружение из  Ирана к  Туапсе шло  по извилистой шоссейной  дороге, разбитой  до предела. Во время  дождей  дорога портилась, колонны машин останавливались.
     Немцы  начали  бомбить  Тбилиси и Сухуми. Бомбы  сбрасывали не особенно тяжелые,  но и  они приводили к жертвам. Одна  бомба упала вблизи от  здания управления строительством железной дороги; известка с потолка  посыпалась на голову  начальнику управления  А.  Т.  Цатурову.  Женщине-инженеру Ростомян, выбежавшей в  сквер возле здания, оторвало кисть руки. Были  убитые и  среди населения Сухуми на других улицах. Управление строительством железной дороги переехало из Сухуми в Новый Афон.
     Самолеты  немцев начали  летать  и над  Новым  Афоном.  По  тревоге  мы прятались  в  канавах,  прорытых  еще  монахами  для  отвода воды со  склона маслиновой рощи. Наши зенитки стреляли по самолетам,  и пустые гильзы падали на нас.
     Возможно, немцы узнали, что части морской пехоты расположились на отдых в  пустых  санаториях Нового Афона, а может быть, закрытые от морозов белыми колпаками молодые лимонные деревья принимали  за палатки воинских частей. Во всяком  случае,  оставаться  в гостинице мы  побоялись и  сняли  для  работы комнату  в частном  доме в  поселке  Псырцха и сами переехали  в  дома этого поселка.
     Связь  с  Москвой  прервалась,  и мы  перестали  получать  зарплату  из Метропроекта.  Пришлось  работать по  договорам с заказчиком  или с  другими организациями  Абхазии.  Нашей группе  были  заказаны  проекты  бомбоубежищ:
маленького во дворе обкома и большого в городе.
     Обстановка  становилась  все  тревожнее.  Немцы  подошли  к  Туапсе  на расстояние в 8 километров, но, кроме того, нависли  над нами в горах. Войска наши отступали. Иногда на полу моей комнаты ночевало по нескольку солдат.
     Однажды утром мой хозяин  Арут  Моргосович  Янукян показал мне  на  дом абхазца,  напротив нашего  дома. Деревянная пятиконечная звезда,  украшавшая фронтон дома, была за ночь снята, остался только след нового дерева под ней.
Арут мне сказал:
     —  Ждет  немцев... Ничего не бойся, я уведу  всех в  лес, в горы. Знаю такие места, что ни один немец туда не доберется. Там и отсидимся, пока наши снова не придут.
     И  все-таки   я  однажды   пошла  к  начальнику  управления  Александру Тиграновичу Цатурову посоветоваться: как быть?
     Кроме мамы и Лиды, на моей ответственности были еще  оставшиеся в Новом Афоне сотрудники группы, тоже с семьями.
     Цатуров мне тогда сказал, показывая на свой стол:
     — У  меня  под сукном лежит приказ за подписью Кагановича — в  случае опасности эвакуироваться в Иран. Ведь транспорт в нашем распоряжении.
     Скоро  немцев  в  горах  разгромили  отряды  добровольцев  из  местного населения  под  командованием  военных.  А  когда наши  строители  закончили железную дорогу в обход тоннелей и первые поезда с военным снаряжением пошли по ней, немцев отогнали и от Туапсе.
     Радость  военных по поводу постройки  этой железной дороги была велика.
Митинг  закончился  объятиями  и  поцелуями,  подбрасыванием-  строителей  в воздух.
     Дорога, конечно, была  аховая. Овраги пересекались на шпальных клетках, оползневые участки требовали  ежедневной  и бесконечной подсыпки гравия  под шпалы, который  тут же сползал в  море. Этот сизифов труд  выполняли рабочие бригады из штрафников, которых не посылали на фронт: не доверяли им.
     Обстановка  в Новом Афоне и настроение людей улучшилось, военные сводки стали обнадеживающими.
     Живя у Арута, я часто  думала, что если Бабеля освободят  и не разрешат ему жить в Москве, то будет очень хорошо поселиться ему здесь, в этом саду с виноградной беседкой и с роскошным видом на море.
     Наступил 1944 год. Пора  было возвращаться в Москву. Лиде исполнилось 7 лет, нужно было подумать о ее  образовании. В  Новом  Афоне Лида  вела жизнь вполне  деревенской  девочки.  По  утрам  с  кукурузника  (высокая  башня  с лесенкой)  доставала  кукурузные  початки, ручной  мельницей молола  в крупу зерна кукурузы, кормила кур и цыплят. Цыплята  настолько к ней привыкли, что смирно  сидели  у  нее  на голове,  плечах  и  руках,  и  она  в таком  виде расхаживала с ними по  двору.  По  вечерам  пастух кричал не хозяйке  Оле, а Лиде: "Лида, забирай свою корову". И Лида хватала  веревку с  гвоздя, бежала за ворота, наматывала веревку на рога коровы и вела ее по тропинке через сад в  хлев.  На  море  Лида  чувствовала  себя так  же, как любой армянский или абхазский  мальчишка. Ныряла и  плавала великолепно.  Уплывала  в  море  так далеко, что ее совершенно не было видно,  и пропадала там часами. Это стоило бы мне много нервов,  если бы я  всегда была свидетелем этих заплывов.  Чаще всего я об этом узнавала потом.
     В Москву мы возвратились в феврале 1944 года. Ехали через Сталинград, и пока  поезд  там  стоял,  мы  с Лидой  вышли  на площадь. Зрелище  полностью разбитого  города  было   ужасающим.  В  некоторых  местах  высились  только отдельные стены  бывших  кирпичных  домов  с  проемами окон,  все  вокруг — сплошной битый кирпич.  На вокзальной  площади круглая  раковина  фонтана  с полууцелевшими скульптурами  детей вокруг. И  по  всей дороге в Москву видны были  следы  страшного разрушения.  А так  как  мы  в Новом  Афоне почти  не испытали  ужасов войны,  эти  картины по дороге в  Москву  явились  для меня единственным  впечатлением  от войны  и  до  сих  пор  стоят перед  глазами.
Отдельные разрушения в Москве были уже подчищены и не особенно заметны.
     Несмотря  на то что  моя  квартира  была  забронирована  ГКО, она  была разорена.  "Нижние"  соседи,  военком  и  заместитель  начальника  отделения милиции   нашего   района,   распространили   слух,   что   я,   как    жена репрессированного,  перешла к  немцам  и  в Москву  не  вернусь.  Поэтому  в домоуправлении одну  из  моих  комнат отдали печнику,  а  в другой  селились домоуправы. Их было несколько, сменявших друг друга за время войны, и каждый считал нужным поселиться в одной из моих комнат. Все вещи были разворованы.
     Еще  в  конце 1943 года в Москву  с фронта приехал дальний  родственник Бабеля Михаил Львович Порецкий. Он зашел в наше домоуправление, объяснил им, что  я  в  командировке  и скоро  возвращаюсь,  добился  освобождения  одной комнаты. Когда очередной домоуправ выехал из комнаты, Порецкий повесил замок и  ключ  передал  начальнику  конструкторского  отдела Метропроекта  Роберту Августовичу Шейнфайну, встречавшему нас на вокзале. Но в комнате нельзя было оставаться ночевать из-за холода. Маму с Лидой пришлось пристроить к соседям из второй половины дома, а самой уйти ночевать к приятельнице.
     У  тетки  Бабеля  в Овчинниковском  переулке М. Л. Порецкий оставил для меня немецкую железную печку, и когда я на саночках привезла эту печку домой и  мы ее  чем-то затопили, в комнате  стало возможно жить.  Кроме мебели, из вещей  наших  ничего  не  сохранилось.  Не  было  никакой  посуды, ничего из постельного белья, ни одеял, ни  подушек. В шкафу, к великому моему счастью, валялись фотографии и из них часть фотографий Бабеля.
     Но самое главное — в доме не осталось ни одной книги.
     Полностью  теперь  уж  разоренный  наш  дом для своего  хотя бы  самого необходимого восстановления требовал много денег.
     Я снова  начала  работать в Метропроекте,  получив  для  проектирования станцию "Киевская" со всеми  относящимися к ней сооружениями и  примыкающими перегонами кольцевой линии.
     По  вечерам  я  старалась заработать  дополнительно,  берясь  за  любую проектную  работу.  Такой работы  сразу после войны предлагалось много,  был период восстановления разрушенного.
     Прежде всего у одной  дамы мне удалось купить неплохую  библиотеку, где были   однотомники   основных   классиков   русской   литературы.   Если   в букинистических магазинах  мне  попадались  те  книги,  которые были у нас с Бабелем, то я их всегда покупала.
     Чтобы получить вторую мою комнату, пришлось судиться. Все права были на моей  стороне. Квартира была  забронирована  постановлением  ГКО, квартирную плату  аккуратно вносил Метро-проект. Печник Челноков, занявший мою комнату, также  аккуратно  платил за  свою комнату, из которой домоуправление сделало красный уголок. Тем не менее народный суд мне в иске отказал. Судья Матросов сказал  так:  "У  меня  рука  не  поднимается отдать  вторую  комнату  такой маленькой семье, когда  у нас генералы валяются  в коридорах". И был  он мне невероятно симпатичен за  эти слова. Но в то же время я не могла согласиться с тем,  чтобы жить  втроем в одной  комнате.  Конечно, городской суд отменил первое  решение народного  суда и вторую комнату  мне  возвратили.  Челноков благополучно вернулся в свою старую комнату, и мы с ним остались друзьями.
     Летом 1944  года я с великим страхом подала обычное заявление в  НКВД с просьбой сообщить мне о судьбе Бабеля. Со страхом вот  почему. От знакомых я узнала, что обычный ответ на такие заявления гласил: "умер в 1941 г.", "умер в 1942  г."... Какова же была моя  радость,  когда  я  получила ответ: "Жив, здоров, содержится в лагерях". Так было и в 1945 и в 1946 годах. А на запрос в  1947  году  мне  сообщили: "Жив,  здоров,  содержится  в  лагерях.  Будет освобожден  в  1948  году". Нашей радости не было границ. Мы с мамой решили, что Бабеля освободят раньше, чем истечет срок приговора.
     Решили за этот год  отремонтировать квартиру, перебить мягкую  мебель и летом  1947 года занимались  всем этим,  готовясь встретить  Бабеля. А летом 1948  года мне  снова  ответили кратко:  "Жив, содержится в  лагерях",  и  я решила, что начался еще больший произвол и что, наверно, срок еще увеличили.
Повсюду  тогда  ходили  слухи  об  увеличении  сроков и  всяком  произволе в лагерях.
     После 1948 года я заявлений в НКВД не  подавала. Так наступил 1952 год, а  Бабеля все  не было.  Однажды в  августе 1952 года мама позвонила мне  на работу и сказала, чтобы я немедленно пришла домой. Я схватила такси, надеясь застать Бабеля дома. Но оказалось,  к нам приходил человек (совершенный зек, как его описывал впоследствии Солженицын)  и рассказал, что вышел из лагеря, расположенного  на  Колыме,  что  арестован  он   был  во  время  войны   за сотрудничество с немцами, осужден на 8  лет, отбыл этот срок. Рассказал, что сам  он  из  Бреста  и  фамилия его Завадский.  После  какого-то  очередного перемещения  из одного лагеря в другой он, по его словам, оказался вместе  с Бабелем. Письмо  от Бабеля он не привез, так как Бабель,  когда он уходил из лагеря,  был, якобы, в  больнице.  Завадский в  сапоге  привез  письмо одной женщине от мужа,  которой  тот пишет  и о  Бабеле.  Он назвал  маме имя этой женщины — Мария Абрамовна — и написал ее телефон. Подождать меня Завадский не мог, спешил на вокзал. Вид его, как рассказала мне мама, был изможденный, цвет лица серый, в сапогах и в плаще, каком-то устаревшем и старом.
     Я в тот же день позвонила Марии Абрамовне, и она пригласила меня зайти.
Шла  я к  ней с опаской, боялась, что за мной  следят.  Так  мне казалось, и может  быть, поэтому  совершенно сейчас  не помню, где она жила.  Кажется, в одном из переулков между Арбатом и улицей Герцена. Помню, что дом старинный, с высокими массивными дверями и высокими потолками. Дверь отворила женщина с очень красивым  лицом. Черные волосы, гладко зачесанные на прямой  пробор, с тяжелым  узлом сзади. Классически правильные  черты лица.  Высокая,  немного полноватая женщина.  Она рассказала, что ее муж (смутно  помню, что  назвала она  его  Гришей,  а фамилии не помню)  был послом или  посланником  нашим в Америке. Она и две маленькие дочери находились с ним. Вдруг, году, наверное, в 1937 или 38-м его отозвали в Москву и поселили в роскошной квартире-номере в  "Метрополе". Так  всегда  бывало  с  работниками  посольств;  пока  им не предоставят  квартиру, они живут  в  номерах "Метрополя".  Туда-то  и пришли ночью  за  мужем  через  несколько  дней  после  возвращения  из Америки. Ее арестовали тоже, но в одно ли время с мужем или позднее — не помню. Девочек сначала  куда-то увезли, в какой-то детдом, а потом отдали ее  родителям. Ей каким-то образом  удалось  освободиться  через  год  или два.  Такое  у меня сложилось впечатление.  Было  удивительно, как ей  удалось  освободиться, но тогда у меня никакие подозрения не шевельнулись.
     Мария  Абрамовна рассказала мне, как пришел  Завадский — очень боялся, снял сапог и  вытащил письмо. Потом она достала это письмо, став на стул, из подвешенного высоко в углу комнаты шкафчика и прочла  его мне. Я спросила ее —  узнает ли она почерк мужа; она сказала  — "и да,  и нет.  Как будто его почерк, но  написано письмо дрожащей рукой". Я  запомнила  из этого  письма:
"Как будет огорчен Бабель, выйдя из больницы, что он потерял оказию  послать весточку домой", — это дословно, и далее, что он работает счетоводом, сидит в конторке, у них тепло, много пишет. О том, что он в больнице, — как  ни о чем особенном, выйдет непременно. Поражало слово "оказия" — это бабелевское слово, в письмах он часто его употреблял. Я расплакалась,  и Мария Абрамовна тоже. Так мы поплакали вместе, а сделать все равно ничего не могли.
     Больше ни я ей, ни она мне не звонила. Все это случилось в августе 1952 года.  Я  была  уверена,  что  Бабель  жив и находится в  лагере на  Колыме. Непонятно  было  только, как человек такого обаяния, как Бабель,  не  мог из лагеря  послать  о себе  весть.  Но  объясняла  я это, во-первых, строгостью режима лагерей и, во-вторых, нашим отсутствием в Москве в течение почти трех лет.
     На всякий случай мы решили послать запрос в Магаданскую область. Кто-то из знакомых узнал адрес, по которому  следовало написать. И вот  Лида Бабель написала  в почтовый  ящик  No  AB 261, в ведении  которого были  все лагеря Магадана и Магаданской  области, просьбу сообщить, — не у них ли содержится И. Э. Бабель.
     В  ответ получили уведомление: "На Ваше  заявление сообщаем, что Бабель Исаак Эммануилович 1894 по  адресу: город  Магадан, Магаданской области, п/я 261 не значится".
     Однажды мне сказали, что писатель К. рассказывал писателю Евгению Рыссу о том, как  умер Бабель где-то  в  лагере  под городом  Канском Красноярской области. Я попыталась разыскать Евгения Рысса, но он жил в Ленинграде, и мне это  не удалось. А  в году 1955-м, уже  после реабилитации Бабеля, мне вдруг позвонил сам  К. и спросил,  не хотела ли бы я  узнать  подробности о смерти Бабеля, и предложил  с ним  встретиться. Эта встреча  произошла на  Тверском бульваре  напротив дома  Герцена.  И  К.  мне  рассказал,  что его  отец был начальником лагеря под Канском. Там была пошивочная мастерская, где работали заключенные. Бабелю сшили там плащ из брезента темно-зеленого цвета,  и он в нем  ходил. Этот плащ, говорил  К., и сейчас хранится  у его матери, живущей где-то в Сибири, и если я хочу, он может  этот плащ мне привезти. У Бабеля в этом лагере была  своя  маленькая комнатка;  работать  его не заставляли, он много писал.
     — А я присылал ему бумагу, — рассказывал К. —  Сам я тогда работал в газете во Владивостоке. Отец мой очень хорошо относился к Бабелю. Он написал мне, что ему  нужна бумага. Вот я и присылал  бумагу.  Однажды  Бабель пошел погулять  во  двор лагеря в  этом своем плаще  и  долго  не возвращался. Все обеспокоились и  вышли его искать. Во дворе стояло  одинокое дерево, а возле него скамья. Бабеля нашли сидящим  на этой скамье,  прислонившимся к дереву.
Он был мертв.
     Итак, лагерь под городом Канском и пошивочная мастерская.
     Я не  настояла на том, чтобы плащ мне привез К., не потому, что я тогда сразу же не поверила ему, а потому, что мне страшно было иметь его в  доме и хранить.
     Наверное, через год или два после свидания  с К. я на майские праздники поехала с  приятельницей отдохнуть  в  дом композиторов под Рузу. Гуляя,  мы зашли  в дом творчества  писателей  и там встретили Евгения Рысса. Когда нас познакомили, я  спросила  его,  рассказывал  ли  ему  К. о смерти Бабеля,  и попросила его повторить мне этот рассказ.
     К.  рассказал Рыссу, что  его  отец  был  начальником тюрьмы  в  городе Канске, где содержался Бабель. Квартира начальника тюрьмы находилась рядом с камерой Бабеля и имела общий  с ней балкон. И Бабель по этому балкону  часто приходил к родителям, и мать кормила его  пирогами.  Именно у  них в доме на черном  клеенчатом  диване  Бабель  однажды  умер  от  разрыва  сердца. Тоже говорилось,  что Бабель много писал,  что К. присылал ему бумагу.  Добавлено было, что все написанное Бабелем, после его смерти, забрал в Москву какой-то сотрудник Центрального НКВД.
     Примерно за год до ареста Бабеля в нашем доме появился Я. Е.  Эльсберг. Когда я застала этого нового знакомого Бабеля, возвратясь с работы, я ничуть не удивилась. Так бывало и прежде, тем более что Эльсберг работал у Каменева в  издательстве  "Academia".  Эльсберг  меня  удивлял и  даже  смешил  своей готовностью  на  всякие  услуги. Стоило мне  сказать  при  нем, что нужно  в квартире  сделать  какой-то  ремонт,  как  моментально он  приводил маляров. Стоило заикнуться,  что неисправен какой-нибудь штепсель,  как  на другой же день  приходил электромонтер,  и т. д. А  однажды Бабель  сказал мне, что на премьеру  оперы  "Иван  Сусанин" в Большой  театр  меня  будет  сопровождать Эльсберг.  Билеты  были в ложу,  и  я с удивлением  обнаружила, что Эльсберг оперу  почти  не слушал. Не дожидаясь  окончания первого  акта,  он  куда-то исчез, а через некоторое  время возвратился с пакетом апельсинов, чтобы меня угощать. В течение  второго акта Эльсберг уходил, как  оказалось, заказывать машину  для отъезда,  а не дожидаясь конца  третьего  акта,  ушел  из ложи и принес наши пальто.
     После  окончания  премьеры нас ждала шикарная  машина черного цвета, на которой Эльсберг отвез меня домой.
     Дома я со  смехом  рассказала Бабелю,  как ухаживал за мной Эльсберг  в театре, и Бабель очень смеялся.
     Я знаю, что Бабеля предупреждали о том, что Эльсберг к нему приставлен, но не знаю, как он к этому относился. Знаю только, что  Эльсберг продолжал к нам приходить до самого ареста Бабеля, а после наносил визиты  мне регулярно один  раз в месяц. Придет, одетый как жених, принесет  Лиде  детские книжки, выпьет  стакан  чаю  и уйдет.  Он  не  вел со  мной  никаких  провокационных разговоров, не задавал мне никаких вопросов. Эти визиты Эльсберга я называла "визитами вежливости". Каждый раз после  его ухода мне  хотелось  недоуменно пожать плечами.
     К концу 1939 года визиты Эльсберга прекратились.
     Когда началась  реабилитация  репрессированных  людей, выяснилась  роль Эльсберга  и был поднят  вопрос о привлечении  его к  ответственности. Чтобы проверить причастность  Эльсберга  к арестам  писателей,  создали  комиссию, которой  разрешили  просмотреть  дела арестованных.  Конечно, с членов  этой комиссии  была  взята  подписка о неразглашении увиденного  в  делах. Тем не менее кое-какие сведения просочились.
     Эльсберга тогда исключили из членов Союза писателей и хотели привлечь к уголовной ответственности, но этого  не допустили.  Однажды,  какое-то время спустя после  разоблачения  Эльсберга, я встретила  его в  Институте мировой литературы, случайно с ним столкнулась. У него был такой жалкий  вид,  что я ответила ему на поклон,  но не остановилась. Жалкая у него судьба и страшная была жизнь!
     О возможности реабилитации заключенных я узнала одной из первых.
     Главного  инженера Мосметростроя Абрама Григорьевича Танкилевича судили по     какому-то      выдуманному     делу     вместе     с     сотрудниками Научно-исследовательского  института  железнодорожного  транспорта.  Его  не взяли,  находился  только  под домашним  арестом и  должен  был  являться на заседания народного суда. Суд длился долго, так как обвиняемых было много. И вот  однажды во время  перерыва  в  судебном заседании  Танкилевич  случайно подслушал разговор  адвокатов  между  собой, из которого узнал, что  создана комиссия  под  председательством  Генерального  прокурора  СССР  Руденко  по реабилитации людей,  осужденных в годы культа  личности Сталина. Это было  в январе  1954  года.  Танкилевич  сейчас  же  позвонил   мне  и  рассказал  о подслушанном  разговоре  адвокатов. Я  ничего не знала о  такой  комиссии  и абсолютно  не знала,  как нужно к  ней  обращаться,  но  сейчас же  написала заявление такого содержания:
     "Мой  муж, писатель И.  Э.  Бабель, был арестован 15  мая  1939 года  и осужден сроком на 10 лет без права переписки.
     По  справкам, получаемым мною ежегодно в справочном бюро МВД  СССР,  он жив и содержится в лагерях.
     Учитывая  талантливость  И.  Э.  Бабеля  как  писателя,   а  также   то обстоятельство, что  с  момента  его  ареста прошло уже  15  лет, прошу  Вас пересмотреть  дело И. Э.  Бабеля  для возможности облегчения  его дальнейшей участи.
     А. Пирожкова 25.1.54 г."
     В последующем в заявлениях,  адресованных Руденко, люди прямо просили о реабилитации. Мне же тогда это слово было незнакомо.
     К  нашему  удивлению,  через  10  дней  пришел  ответ  от  Генерального прокурора, в котором сообщалось:
     "Ваша жалоба от 5 февраля 1954  г., адресованная Генеральному прокурору СССР  по  делу Бабеля  И.  Э.,  поступила  в  Главную военную  прокуратуру и проверяется.
     О результатах Вам будет сообщено".
     А  через две  недели,  то есть 19  февраля 1954 г.  — снова  письмо из Прокуратуры СССР:
     "Сообщаю,  что Ваша  жалоба Прокуратурой СССР  проверяется.  Результаты проверки будут сообщены дополнительно".
     Первое  письмо  было  подписано  Военным  прокурором   Главной  военной прокуратуры, а второе — прокурором отдела по спецделам.
     Но  прошло еще  несколько месяцев, когда уже летом, быть может в  июне, мне  позвонил незнакомый человек, назвался следователем Долженко и пригласил зайти к  нему. Отделение прокуратуры, где принимал меня Долженко, помещалось на улице Кирова, недалеко от Кировских ворот.
     Это  был  довольно  симпатичный,  средних  лет  человек.   Перелистывая какую-то папку, он задавал мне вопросы  сначала обо мне, где работаю,  какую должность занимаю,  какая  у  меня  семья.  Узнав,  что  я  работаю  главным конструктором в Метрогипротрансе, он сказал:
     —   Это   удивительно   при  ваших   биографических  данных.  Вопросы, относящиеся к Бабелю, касались его знакомства с  Андре Мальро и с Ежовыми. Я спросила Долженко:
     — Вы дело Бабеля видели? Он ответил:
     — Вот оно, передо мной.
     — И какое у вас впечатление?
     — Дело шито белыми нитками...
     И тут я чуть не потеряла сознание. В глазах у меня потемнело, и я чудом не упала со  стула, схватившись  за край  стола.  Долженко  даже  испугался, вскочил, подбежал ко мне, дал стакан с водой.
     Но я скоро пришла в себя.
     Тогда он спросил меня,  кто мог бы дать  хороший отзыв о Бабеле  из его знакомых. Я назвала Екатерину Павловну Пешкову, Эренбурга и Катаева.
     Подумать  только —  "дело шито белыми  нитками", а  нужны  отзывы трех человек, чтобы реабилитировать невиновного!
     Потом Долженко  мне сказал, что так как сейчас лето и  люди, с которыми он хочет  поговорить,  могут быть  в отъезде  или на даче, он не обещает мне скоро закончить дело.
     Я спросила о судьбе Бабеля, и Долженко сказал, что он занимается только реабилитацией, а  на  этот вопрос  мне  ответят  в  другом  месте, когда  он закончит рассмотрение дела.
     От Долженко я пошла сразу же  к  Екатерине  Павловне Пешковой,  которая жила на улице  Чаплыгина, то есть очень близко  от Кировских  ворот,  где  я была. Никогда прежде я не  приходила к ней без звонка, и Екатерина  Павловна очень удивилась  моему приходу.  Но вид  у  меня был такой, что она сразу же меня обняла,  привела в столовую и, посадив на диван, села рядом. Я не сразу могла  говорить.  Потом  я  рассказала  ей  о  моем  разговоре  с Долженко и предупредила о  возможном его  визите.  В тот же  день вечером  я  позвонила Эренбургу  и узнала, — он на даче,  а машина туда пойдет через день  утром.
Когда  я приехала на  дачу, оказалось, что Долженко уже  у  них был.  Любовь Михайловна рассказала, как  заставила его гулять  в  саду более  двух  часов (Эренбург был занят).
     — Если бы  знала, что дело  касается  Бабеля,  пустила  бы его к  Илье Григорьевичу немедленно.
     Эренбург мне рассказал о  разговоре с Долженко, которому он сказал, что с Андре  Мальро Бабеля  познакомил  в  Париже сам,  а  знакомство  с  Ежовым объяснил профессиональным любопытством писателя к людям всякого ранга, в той же мере к Ежову, как, например, к наездникам ипподрома.
     Я  спросила Эренбурга,  какое у него  впечатление  о  судьбе Бабеля. Он ответил:
     — О деле — хорошее, о судьбе — плохое.
     И я расплакалась,  как ни старалась сдержаться. Эренбург тотчас же стал уверять меня, что Долженко ему ничего определенного не сказал, просто у него такое впечатление. Схватил  меня за руку и потащил  показывать свой цветник, где были  цветы  необыкновенные, нам незнакомые, семена которых  он привозил из-за границы.
     Предупреждать Катаева о  визите следователя  я не  стала,  но знаю, что разговор между ними состоялся.
     С  Екатериной  Павловной Долженко  встретился на  другой же день  после моего к нему визита. Она рассказала ему, как  Горький и она  любили  Бабеля, считали его умнейшим человеком и талантливым писателем.
     Долженко  повторил  ей  свое  удивление  по  поводу   моего   "высокого служебного положения" при таких неблагоприятных биографических данных.
     Уже  зимой, в декабре, мне позвонил Долженко и сказал, что дело  Бабеля окончено и  что  я могу получить справку о  реабилитации в  военной коллегии Верховного суда СССР на улице Воровского.
     Там мне выдали справку такого содержания:
     "Цело  по  обвинению Бабеля Исаака  Эммануиловича пересмотрено  Военной Коллегией Верховного Суда СССР 18 декабря 1954 года.
     Приговор Военной Коллегии от 26 января 1940  года в отношении Бабеля И. Э. по вновь открывшимся обстоятельствам  отменен и дело о нем за отсутствием состава преступления прекращено".
     Я прочла эту справку и спросила о судьбе Бабеля.
     И человек, который выдал мне справку, взял ручку и на полях лежавшей на столе газеты написал: "Умер 17 марта 1941 года от паралича сердца"  — и дал мне это прочесть. А потом  оторвал от газеты эту запись и порвал ее, сказав, что в загсе своего района я получу свидетельство о смерти.
     Я вышла от него  почти  спокойной.  Я не  верила  этому!  Если  бы было написано: "Умер в 1952, в 1953 г. и т. д.", я бы поверила, но в августе 1952 года  приходил  из  заключения  Завадский, привез  письмо,  в  котором  было написано: "Как  будет огорчен  Бабель, выйдя  из больницы,  что  он  потерял оказию послать  весточку  домой".  Я верила в то, что до  августа  1952 года Бабель  был  жив  и  содержался в  лагере  на  Средней  Колыме, как  говорил Завадский. Я решила, что арестованных была такая масса,  что в НКВД не могут теперь  разобраться,  кто  где  находится,  и кинулась хлопотать  о  поисках Бабеля.
     Я написала  письмо  председателю военной  коллегии Верховного суда СССР Чепцову, за чьей  подписью была выдана мне справка о  реабилитации Бабеля, и одновременно председателю Комитета государственной безопасности Серову.
     Я писала:
     "23-го  декабря 1954 года мне  вручили в приемной Верховного Суда Союза ССР справку  за  No 4Н-011441/54 о прекращении  производством за отсутствием состава преступления дела моего мужа писателя Бабеля Исаака Эммануиловича.
     Одновременно мне сообщили, что 17 марта 1941 года муж мой  — Бабель И.Э. умер от паралича сердца.
     Считаю,  что это сообщение не  соответствует действительности, так  как наша семья до 1948 года получала официальные устные ответы на наши заявления в  справочном бюро МГБ — Кузнецкий мост, 24, что Бабель "жив и содержится в лагерях". Такая последовательность ответов из года в год, свидетельствующая, что Бабель  жив, полностью исключает достоверность сделанного мне 23 декабря с. г. сообщения о смерти Бабеля И. Э. в 1941 году.
     Кроме  того,  летом 1952 года меня  разыскал  освобожденный  из  лагеря Средней Колымы человек и сообщил мне, что Бабель жив и здоров.
     Таким  образом, для меня совершенно несомненно, что  до  лета 1952 года Бабель был жив и сообщение о его смерти в 1941 году является ошибочным.
     Прошу Вас  принять все  зависящие от Вас меры к  розыску Бабеля  Исаака Эммануиловича и, указав  мне место его пребывания, разрешить мне выехать  за ним".

     Не получив ответа на мои заявления, я написала письмо писателю Фадееву:
     "Уважаемый Александр Александрович!
     Обращаюсь к Вам  по совету Ильи Григорьевича Эренбурга, от которого Вы, вероятно, уже знаете о полной реабилитации моего мужа И. Э. Бабеля.
     Одновременно со  справкой о реабилитации я получила  устное сообщение о смерти Бабеля  в 1941  году.  Это  сообщение является ошибочным,  так как  я достоверно знаю, что Бабель был жив еще летом 1952 года.
     В августе 1952 года меня нашел в Москве освобожденный из лагеря Средней Колымы человек,  который три года (с 1950 по 1952) находился  вместе с И. Э. Бабелем  и сообщил  мне о нем факты, не  вызывающие никакого  сомнения  в их достоверности. Поэтому я чрезвычайно встревожена создавшимся  положением,  в силу  которого  военная  коллегия Верховного  суда,  оправдавшая Бабеля,  не разыскивает его, считая погибшим.
     Я подала заявление с опровержением факта  смерти  Бабеля в  1941 году в МГБ, но  боюсь, что проверка  моего  заявления будет затяжной  и формальной. Поэтому было бы необходимо добиться распоряжения об индивидуальном и срочном розыске   Бабеля  от  кого-нибудь  из   членов  правительства,  например  от Ворошилова, который, безусловно, знает и помнит Бабеля.
     Мне самой трудно было бы добиться приема у Ворошилова, и поэтому я хочу узнать у Вас, могли ли бы Вы или Союз советских писателей помочь мне в этом.
     Прошу Вас сообщить мне о возможности Вашего участия в судьбе Бабеля".

     После  получения моего  письма Фадеев  однажды позвонил мне домой; меня дома не было, и он сказал Лиде, что хотел бы  поговорить со  мной, но сейчас он уезжает в санаторий в Барвиху, а когда вернется оттуда, позвонит мне.
     Но звонка Фадеева я не дождалась и написала письмо Ворошилову.
     Через какое-то время  мне позвонили из приемной Ворошилова:  
     — Климент Ефремович просит передать вам, чтобы вы поверили в смерть Бабеля. Если бы он был жив, он давно был бы дома.
     И только после этого, все еще  сомневаясь, я пошла в районное отделение загса за свидетельством о смерти Бабеля.
     Более страшный документ трудно себе представить!
     "Место смерти — Z, причина смерти — Z".
     Документ  подтверждал смерть Бабеля  17 марта 1941 года в  возрасте  47 лет.
     Можно ли было верить  этой дате? Если приговор был подписан  26  января 1940 года и означал расстрел, то  приведение приговора в исполнение не могло быть отложено более чем на год.
     Я не  верила  этой  дате  и оказалась  права.  В  1984  году Политиздат выпустил   отрывной  календарь,   где   на   странице   13  июля   написано:
"Девяностолетие со дня рождения писателя И. Э. Бабеля  (1894—1940)".  Когда мы позвонили в Политиздат и  спросили, почему они указали  год смерти Бабеля 1940, когда справка загса дает год 1941, нам спокойно ответили:
     — Мы получили этот год из официальных источников...
     Зачем понадобилось отодвинуть дату смерти Бабеля более чем на год? Кому понадобилось столько лет вводить меня в заблуждение справками о том,  что он "жив и  содержится в лагерях"? Кто подослал  ко мне  Завадского,  а  потом и заставил  писателя  К. распространять  ложные  слухи  о  естественной смерти Бабеля, о более или менее сносном его существовании в лагере или тюрьме?
     И  только когда в  1960 году в  Советский Союз впервые  приехала родная сестра Бабеля, жившая постоянно в Брюсселе,  и спросила меня: "Как  умер мой брат?", я поняла, как чудовищно, немыслимо сказать ей: "Он  расстрелян". И я повторила ей  одну  из версий, придуманных К.,  о смерти в  лагере на скамье возле дерева.
     Верить  в смерть Бабеля не хотелось, но мои хлопоты о розыске его с тех пор прекратились.
     Я попыталась разыскать рукописи.  На мое заявление в МГБ меня вызвали в какое-то полуподвальное помещение, и сотрудник органов в чине майора сказал:
     —  Да,  в  описи  вещей,  изъятых  у  Бабеля,  числится  пять  папок с рукописями, но я сам лично их искал и не нашел.
     Тут же  майор дал  мне какую-то бумагу в финансовый  отдел Госбанка для получения денег за конфискованные вещи.
     Ни  вещи,  ни деньги  за  них не  имели для меня  никакого значения, но рукописи...
     И тогда, впервые, год спустя после реабилитации Бабеля,  я обратилась в Союз писателей, к А.  Суркову.  Я просила  его  хлопотать от имени  союза  о розыске рукописей Бабеля.
     Председателю  Комитета  государственной   безопасности  генералу  армии Серову было направлено письмо:
     "В  1939 году органами  безопасности  был  арестован,  а  затем осужден известный советский писатель тов. Бабель Исаак Эммануилович.
     В 1954 году И. Э. Бабель посмертно реабилитирован Верховным судом СССР.
     При аресте у писателя были изъяты рукописи,  личный  архив,  переписка, фотографии и т. п., представляющие значительную литературную ценность.
     Среди изъятых рукописей, в частности, находились в пяти папках: сборник "Новые рассказы",  повесть "Коля  Топуз", переводы рассказов Шолом-Алейхема, дневники и т. п.
     Попытка  вдовы  писателя  —  Пирожковой  А.  Н.  получить  из  архивов упомянутые рукописи оказалась безуспешной.
     Прошу  Вас   дать  указание  о  производстве  тщательных  розысков  для обнаружения изъятых материалов писателя И. Э. Бабеля.
     Секретарь правления Союза писателей СССР      (А. Сурков)".
     На это письмо очень быстро пришел ответ, что рукописи не найдены. Ответ —  того  же содержания, что был  дан и мне,  а  быстрота, с которой  он был получен, говорит о том, что никаких тщательных розысков и не производилось.
     Я  стала  подозревать, что  рукописи  Бабеля были  сожжены,  и  органам безопасности это хорошо известно. Однако есть случаи, когда ответ об изъятых бумагах  гласит:  "Рукописи  сожжены.  Акт о  сожжении  No  такой-то".  Так, например,  ответили  Борису Ефимову на запрос  о рукописях его брата Михаила Кольцова.
     Когда в Союзе писателей была создана комиссия по литературному наследию И. Э.  Бабеля,  то мне стали передавать  и  присылать кое-что  из рукописных ранних произведений Бабеля, а также первые издания его книг.
     Фотографические и машинописные копии публикаций из журналов и  газет  я получила  из Ленинской и Исторической библиотек. Часть из них  я нашла сама, большее  же число их  мне  передали те молодые люди, которые сейчас же после реабилитации Бабеля  начали работать над диссертациями по его произведениям.
Первым таким  молодым  человеком был  Израиль Абрамович Смирин, затем Сергей Николаевич Поварцов, Янина Салайчик из Польши и другие.
     Военный дневник  Бабеля 1920 года,  наброски планов рассказов, записную книжку, автографы  начатых рассказов  "У бабушки", "Три часа дня", "Их  было девять"  мне из Киева переслала  Татьяна Осиповна Стах, получив их  у М.  Я.
Овруцкой, где Бабель останавливался иногда, бывая в Киеве.
     Рукописные  автографы рассказов "Мой первый  гонорар"  и "Колывушка" до сих  пор  находятся в Ленинграде, теперь у  сына  Ольги  Ильиничны Бродской, которой Бабель их подарил.
     Весь гонорар  за первое произведение  "Избранного"  Бабеля 1957  года я потратила  на переводы многочисленных  зарубежных статей, появившихся  после издания  однотомника "The  Collected  Stories" в 1955  году в  Нью-Йорке. Он вышел на два года раньше нашего  и получил много откликов как в Америке, так и в Европе.
     Переводчиком этого сборника был Вальтер Морисон, лучший из переводчиков Бабеля на английский язык,  о чем свидетельствует,  например,  статья Авгуса Вильсона  в английской  газете  "Обсервер" от  27 января  1957  года.  В ней Вильсон пишет: "Господин  Вальтер Морисон  сделал  блестящий  перевод  этого замечательного сборника рассказов. О его качестве  говорит хотя бы тот факт, что  те фразы,  которые  в 1929  году были непонятной чепухой, теперь обрели ясный и понятный смысл".
     Так  мало-помалу  образовался небольшой архив  Бабеля, над  которым все годы работало много людей из разных стран мира.
     Однажды, уже в году 1970-м, ко мне пришла молоденькая сотрудница ЦГАЛИ, куда я решила дать  кое-что из  рукописей Бабеля.  Она  мне рассказала,  что рукописи писателей  все же  находятся, иногда поступают от  частных  лиц,  а иногда  и из  архивов  КГБ.  Быть  может, когда-нибудь найдутся  и  рукописи Бабеля.
     Я сказала:
     — Если бы мне разрешили искать их в  архивах КГБ, то я потратила бы на это остаток своей жизни.
     — И я тоже! — с жаром воскликнула она.
     И было  так трогательно  слышать это от совсем  молоденькой девушки  из ЦГАЛИ.
     Но надежды на то, что рукописи уцелели, теперь уж нет...
_______________________________

(Опубликовано в: Воспоминания о Бабеле. М., Книжная палата, 1989.)

(Перепечатывается с сайта: http://www.knizhkovik.ru.)



Некоммерческое распространение материалов приветствуется;
при перепечатке и цитировании текстов
указывайте, пожалуйста, источник:
Абхазская интернет-библиотека, с гиперссылкой.

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика