Глава IV. На заре советской империи. "Я - Коба, а ты - Лакоба..." (1)
Смерть Ленина: Лакоба между Сталиным и Троцким
В связи с образованием Закавказской федерации возник «грузинский вопрос», так называемый инцидент между Серго Орджоникидзе и группой Буду Мдивани. 25 ноября 1922 г. Политбюро приняло решение направить в Тифлис комиссию во главе с Дзержинским. В тот же день он выехал из Сухума, где отдыхал с октября. Известна фотография, снятая тогда в столице Абхазии: Дзержинский и Лакоба сидят рядом, а ближе к центру - Орджоникидзе и Рыков. Недалеко от Рыкова стоит Генрих Ягода - предшественник Ежова. Этот снимок сделан, по всей вероятности, накануне или в день отъезда комиссии из Сухума в Тифлис, т. е. 25 ноября 1922 года. Часть пути Дзержинского и Орджоникидзе сопровождал Нестор. На фотографии, снятой уже в Зугдидском ботаническом саду, Лакоба сидит в центре, между Дзержинским и Ягодой.
Ровно за два месяца до этого, 25 сентября 1922 г., Нестор получил письмо из Москвы:
«Дорогой т. Лакоба!
Могилевский и Атарбеков тебе наверное уже сообщили о том, что тт. Дзержинский, Ягода и др. едут в гости к тебе на два месяца. Надо их поместить в лучшем (в чистом, без насекомых, с отоплением, освещением и т. д.) особняке у самого берега моря. Быть во всех отношениях достойным абхазца гостеприимным хозяином, в чем у меня нет ни малейшего сомнения. Подробнее расскажет податель сего. Будь здоров. Крепко жму твою руку. Твой Серго».
Но вернемся к ноябрьской поездке в Тифлис. Ленин остался крайне недоволен результатами расследования комиссии. Он требовал «примерно наказать Орджоникидзе», а политическую ответственность возложить на Сталина и Дзержинского. Одновременно в декабре 1922 г. Ленин ведет активную переписку с Троцким. В письме от 5 марта 1923 г. Ленин писал ему: «Я просил бы Вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под "преследованием" Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив. Если бы вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным...».
Сославшись на болезнь, Троцкий не взялся за это щекотливое дело.
На следующий день произошло резкое ухудшение в состоянии здоровья Ленина, а 10 марта последовала потеря речи. Во время этой болезни до крайности обострились отношения между Троцким и сторонниками Сталина. Последний, при поддержке большинства членов Политбюро, повел энергичную борьбу против Троцкого. «...Со смертного одра Ленин направлял свой удар против Сталина и его союзников, Дзержинского и Орджоникидзе, - вспоминал Троцкий. - Ленин Дзержинского очень ценил. Охлаждение между ними началось тогда, когда Дзержинский понял, что Ленин не считает его способным на руководящую хозяйственную работу. Это собственно и толкнуло Дзержинского на сторону Сталина». Такова была закулисная расстановка сил.
Между тем с июля в состоянии здоровья Ленина наступает заметное улучшение, а 7 января 1924 г. он даже присутствует на новогодней елке. Ленин в прекрасном настроении, и ничто не предвещает беды. В этой стабильной обстановке Троцкий, по настоянию доктора Ф.А. Гетье, 16 января выезжает из Москвы на Кавказ. Пока его поезд шел до Тифлиса, в Сухум пришло небольшое письмо:
«Тов. Лакоба.
Дорогой товарищ! По состоянию болезни т. Троцкого врачи посылают в Сухум. Это стало широко известно даже за границей, а потому я опасаюсь, чтобы со стороны белогвардейцев не было попыток покушения. Моя просьба к Вам иметь это в виду, т. Троцкий не будет по состоянию здоровья, в общем, выезжать из дачи - а потому главная задача не допустить туда посторонних, неизвестных. Прошу Вас по вопросу об охране сговориться и согласовать мероприятия с т. Кауровым.
Сердечный Вам и абхазцам коммунистический привет.
Ваш Ф. Дзержинский 18.1.24. Москва»
В тот же день Лакоба было отправлено и другое письмо:
«Дорогой Нестор!
К Тебе на лечение едет т. Троцкий. Ты, конечно, великолепно понимаешь, какая ответственность возлагается на Тебя и на всех нас его пребывание у Тебя. Надо его так обставить, чтобы абсолютно была исключена какая-нибудь пакость. Мы все уверены, что Ты сделаешь все, что необходимо.
Так дела здесь идут замечательно хорошо...
Целую тебя, Твой Серго».
Эти важные документы, написанные за три дня до смерти Ленина, Лако-ба хранил в своем личном архиве.
Обращает на себя внимание то, что Орджоникидзе в своем письме к Нестору проявляет особенно уважительный тон («к Тебе», «у Тебя»). Очень многое, видимо, было поставлено на этот визит Троцкого в Абхазию. Вернее, на его временную изоляцию.
За три дня до кончины Ленина Троцкий проехал через Харьков. В продолжение последних месяцев его преследовала таинственная инфекция, которая сопровождалась постоянно повышенной температурой. «Путешествие, - писала жена Троцкого Н.И. Седова, - длинное само по себе - через Баку, Тифлис, Батум, удлинялось еще снежными заносами. Но дорога действовала скорее успокаивающим образом. По мере того как отъезжали от Москвы, мы отрывались несколько от тяжести обстановки ее за последнее время. Но все же чувство у меня было такое, что везу тяжелобольного. Томила неизвестность, как сложится жизнь в Сухуме, окружающие нас там будут ли друзья или враги?».
Известие о смерти Ленина застало Троцкого в Тифлисе 22 января. Тут же, на вокзале, он написал в 8 час. вечера известную тогда телеграмму-статью о Ленине. Об этой смерти Троцкий узнал из сообщения, в котором говорилось: «Передать т. Троцкому. 21 января в 6 час. 50 мин. (18 час. 50 мин. - С.Л.) скоропостижно скончался т. Ленин. Смерть последовала от паралича дыхательного центра. Похороны в субботу 26 января. Сталин».
Троцкий сразу отреагировал на телеграмму Сталина. По прямому проводу он сообщил в Кремль: «Считаю нужным вернуться в Москву». Прошло около часа, и последовал ответ: «Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам, по состоянию здоровья, необходимо ехать в Сухум. Сталин».
В эти сжатые сроки тяжело больной Троцкий никак не мог добраться до Москвы. Он выехал в Абхазию. «Только в Сухуме, - писал Троцкий, - лежа под одеялами на веранде санаториума, я узнал, что похороны были перенесены на воскресенье».
Сталин, убедившись, что Троцкий выехал в Сухум, перенес похороны с 26-го на 27 января. Именно этот один день давал возможность Троцкому успеть на похороны. «Как это ни кажется невероятным, - вспоминал Троцкий в 1930 г., - но меня обманули насчет дня похорон. Заговорщики по-своему правильно рассчитывали, что мне не придет в голову проверять их, а позже можно будет всегда придумать объяснение. Напоминаю, что о первом заболевании Ленина мне сообщили только на третий день. Это был метод. Цель состояла в том, "чтобы выиграть темп"». Отсутствие соперника Сталина в Москве в дни всенародного прощания с Лениным произвело тяжелое впечатление на партию и на ближайшее окружение Троцкого. Власть ускользала из его рук.
В Абхазии Троцкого прекрасно принял Лакоба. Он надежно «охранял» вождя Красной Армии, и тому понравилось в «обласканной природой стране».
Остановился он на госдаче, в бывшем парке Смецкого. Жена Троцкого вспоминала: «Приехали совсем разбитые. Первый раз видели Сухум. Цвели мимозы - их там много. Великолепные пальмы. Камелии. Был январь, в Москве стояли лютые морозы. Встретили нас абхазцы очень дружески. В столовой дома отдыха висели рядом два портрета, один в трауре - Владимира Ильича, другой - Л.Д. Хотелось снять этот последний - но мы не решились, опасаясь, что будет похоже на демонстрацию».
В феврале температура у Троцкого не поднималась уже выше 37. Он стал совершать непродолжительные прогулки, по-прежнему много читал и готовил к печати очередной труд. Нестора поразило, как Троцкий одновременно диктовал сразу двум машинисткам две совершенно разные статьи. Он ходил между ними и поочередно заваливал фразами.
О своих зимних впечатлениях Троцкий писал: «В Сухуме я лежал долгими днями на балконе лицом к морю. Несмотря на январь, ярко и тепло горело в небе солнце. Между балконом и сверкающим морем высились пальмы. Постоянное ощущение повышенной температуры сочеталось с гудящей мыслью о смерти Ленина... Я гораздо яснее представил себе тех "учеников", которые бывали верны учителю в малом, но не в большом. Вместе с дыханием моря я всем существом своим ассимилировал уверенность в своей исторической правоте против эпигонов...
27 января 1924 года. Над пальмами, над морем царила сверкающая под голубым покровом тишина. Вдруг ее перерезало залпами. Частая стрельба пачками шла где-то внизу, со стороны моря. Это был салют Сухума вождю, которого в этот час хоронили в Москве... И я был насквозь потрясен чувством благодарности, когда неожиданно получил через несколько дней письмо от Надежды Константиновны».
Солнечным днем 8 апреля 1924 г. на площади Свободы в Сухуме Председатель Реввоенсовета СССР, наркомвоенмор Л.Д. Троцкий впервые после продолжительной болезни публично произнес речь в память о Ленине. Он принимал военный парад при огромном стечении народа. Очевидец этого события старожил М. Хахмигери рассказывал, что у Троцкого была изумительная дикция, приятный голос. Выступал он без шпаргалки. Одет был в шинель и в буденовку со звездой. Каждое его слово далеко и отчетливо было слышно: «.. .И незадолго до смерти Ленин еще раз сказал нам всем: помните о солидарности трудящихся всех национальностей, помните об уважении к правам и интересам самой маленькой национальной группы... Скажем же прежде всего наше братское спасибо абхазскому правительству, Абхазской республике, абхазскому народу, ура!» (Голос Трудовой Абхазии. 1924. 11 апреля).
Троцкий и Лакоба исколесили всю Абхазию, были частыми гостями крестьян, посещали сельские сходы. На одном из них, в селе Моква, Троцкий произнес речь. Он начал ее по всем правилам абхазского ораторского искусства. Первой его фразой было ритуальное обращение, которое он произнес по-абхазски: «Народ, ваши невзгоды мне...». Народ ахнул от изумления. Для крестьян это стало главным в его речи.
Тогда же в московской книжке «Кавказ наших дней» (1924 г.) журналист Зинаида Рихтер писала: «В Сухуме только в приемной предсовнаркома можно получить представление о крестьянской самобытной Абхазии. К т. Лако-бе или, как его попросту крестьяне называют в глаза и за глаза, - к Нестору идут со всяким делом, минуя все инстанции, в уверенности, что он выслушает и рассудит. Предсовнарком Абхазии т. Лакоба пользуется любовью крестьян и всего населения. Тов. Зиновьев, когда был в Абхазии, пошутил, что Абхазию следовало бы переименовать в Лакобистан».
Весной 1924 г. в Сухум приезжала делегация ЦК в составе - Томский Фрунзе, Пятаков и Гусев, чтобы согласовать с Троцким перемены в личном составе военного ведомства. «По существу, это была чистейшая комедия, -писал наркомвоенмор. - Обновление личного состава в военном ведомстве давно совершалось полным ходом за моей спиной... Воцарился режим чистой диктатуры аппарата над партией».
Перед отъездом Троцкого председатель Совнаркома Абхазии Нестор Лакоба в беседе с корреспондентом газеты Заря Востока сказал: «Сейчас он выглядит вполне здоровым, бодрым, веселым. Два с половиной месяца т. Троцкий провел в абхазском "уголке отдыха" (субтропическая флора) имени Серго Орджоникидзе.
Тов. Троцкий часто выходил на охоту. Местные крестьяне-охотники сразу признали в нем своего коллегу. И, действительно, Лев Давидович оказался хорошим стрелком. С морского истребителя (военный катер. - С.Л.) он бьет уток на лету; в окрестностях Сухума от его глаза не ускользнули ни одно озеро или болото, в котором была дичь. Во время охоты - та же присущая ему энергия, желание во что бы то ни стало поразить объект...
Не меньший интерес вызвали в нем быт и нравы нашей республики, обычай кровавой мести, насколько этот обычай изжит.
В общем, не было мелочи в жизни Абхазии, которой он ни затронул бы в двух-трех словах и относительно которой он ни хотел бы получить информацию...
Мы были довольны своим гостем и будем удовлетворены, если окажется, что мы не злоупотребили отдыхом».
Довольны были все. Особенно Сталин. Лакоба окружил Троцкого таким вниманием и заботой, что тот, сверх всех ожиданий, вернулся в Москву только в середине апреля. Сталин сильно укрепил свои позиции за время его отсутствия.
В 12 часов дня 10 апреля на миноносце Троцкий покинул Сухум. Стоявший на рейде греческий пароход «Язон» салютовал ему при отходе. Через пять часов миноносец прибыл в Батум. Из Батума сообщалось: «Тов. Троцкий горячо благодарит абхазцев за их любовь и внимание к находящимся в Абхазии частям Красной Армии. В этом внимании вождь Красной Армии видит духовную спайку абхазского народа и красных воинов...».
На следующий день на заседании Тифлисского Совета Троцкий выступил с докладом «Международное и внутреннее положение СССР» и отбыл в Москву.
«Температура вновь возобновилась у меня осенью 1924 года, - писал он. - К тому времени вновь разыгралась дискуссия... Я лежал с температурой и молчал. Пресса и ораторы ничем другим не занимались, кроме разоблачения троцкизма». Результатом этой кампании явилось то, что в январе 1925 г. Троцкий был освобожден от обязанностей наркома по военным делам.
Весной, по состоянию здоровья, он вновь приехал на лечение в Абхазию. В начале марта 1925 г. его посетили в Сухуме некоторые соратники.
За несколько дней до открытия III съезда Советов Абхазии к Троцкому должны были прилететь из Тифлиса А. Мясников, С. Могилевский и Г. Атарбеков. Однако, как мы уже знаем, 22 марта 1925 г. «юнкерс», на котором они находились, потерпел катастрофу. В тот же день Лакоба выступил на траурном заседании Совнаркома. Большую речь в их память 23 марта произнес в Сухуме Троцкий, который назвал случившееся убийством. (Трудовая Абхазия. 1925. 25 марта).
Выполняя поручения Дзержинского и Орджоникидзе, исходившие от Сталина, Лакоба прекрасно справился с заданием по «опеке» Троцкого. Однако роль Нестора была неоднозначной. Он оказался в центре интриг «двух выдающихся вождей» (по Ленину), но, несмотря на сложность своего положения, сумел расположить к себе и Сталина, и Троцкого. В январе 1938 г. из далекой Мексики Троцкий откликнется на смерть Нестора своими воспоминаниями. «Это был (обо всех приходится говорить "был") совсем миниатюрный человек, - писал он, - притом почти глухой. Несмотря на особый звуковой усилитель, который он носил в кармане, разговаривать с ним было нелегко. Но Нестор знал свою Абхазию, и Абхазия знала Нестора, героя Гражданской войны, человека большого мужества, большой твердости и практического ума. Михаил Лакоба, младший брат Нестора, состоял "министром внутренних дел" (заместителем наркома по внутренним делам. - С.Л.) маленькой республики и в то же время моим верным телохранителем во время отдыхов в Абхазии. Михаил (тоже "был") молодой, скромный и веселый абхазец, один из тех, в ком нет лукавства. Я никогда не вел с братьями политических бесед. Один только раз Нестор сказал мне:
- Не вижу в нем ничего особенного: ни ума, ни таланта.
Я понял, что он говорит о Сталине, и не поддержал разговора».
Нестора Сталин лично знал еще со времени Гражданской войны. Сталин помнил о роли Лакоба в его борьбе с Троцким в первые месяцы после смерти Ленина. Он считал, что Нестор содействовал укреплению его позиций в этот сложный переходный период. Именно в этом кроется загадка столь долгой (почти двенадцатилетней) расположенности Сталина к Лако-ба. На этой основе вождь приблизил к себе Нестора и как бы невзначай, во всеуслышанье пошутил: «Я - Коба, а ты - Лакоба». В шутке присутствовала некая родственная созвучность, которая как никогда широко распахнула перед Лакоба самые высокие двери в Кремле.
Лакоба. Сталин. Берия
С середины 20-х годов Сталин стал часто приезжать в Абхазию на отдых. Этот край был хорошо знаком ему еще по событиям первой революции в России. Тогда, в ночь на 20 сентября 1906 г., Коба с группой боевиков совершил налет на пароход «Цесаревич Георгий» близ Сухума. Боевики экспроприировали до полумиллиона рублей. Революционеры с деньгами как в воду канули. Сталин с двумя русскими боевиками надежно укрылся у абхазских крестьян. С тех пор этот берег Черного моря стал спасительным для него. А после удачно проведенной операции с Троцким в 1924 г. Сталин все больше стал жаловать руководителя Абхазской республики Н. Лакоба.
Как уже говорилось, в апреле 1924 г. Троцкий покинул Абхазию и выехал в Москву. Вслед за ним, в мае, в столицу в качестве делегата XIII съезда РКП(б) - первого съезда после смерти Ленина - прибыл Лакоба. Здесь Нестор попадает в объятия Сталина и Дзержинского. А уже в следующем году Орджоникидзе посчитал нужным особо отметить: «Товарищ Лакоба, когда мы со Сталиным были там, произвел на нас самые лучшие впечатления из всех бывших там товарищей». В 1927 г. Нестор уже выступал на XV съезде ВКП(б).
Под его руководством республика быстро возрождалась. «На примере маленькой Абхазии можно видеть, - говорил академик Н.И. Вавилов в 1932 г., -как быстро советская страна становится высококультурной, как быстро изменяется лик земли. Абхазское правительство под просвещенным руководством уважаемого Нестора Аполлоновича Лакоба всегда проявляло исключительное внимание к науке, всемерно привлекая всесоюзные научные учреждения и создавая свои научные исследовательские институты и станции в советской Абхазии».
Лакоба творчески подходил к решению проблем, принимал во внимание местные особенности. Так, например, в Абхазии коллективизация не носила насильственный характер. В отличие от других районов страны здесь этот процесс завершился гораздо позже - лишь после его гибели. Выступая в марте 1935 г., Лакоба отмечал: «Низок еще процент коллективизации крестьянских хозяйств...». Эти слова прозвучали в дни, когда Абхазия за выдающиеся успехи в сельском хозяйстве и промышленности была удостоена ордена Ленина. Республику, как это ни парадоксально, наградили за успехи в табаководстве, которое бурно развивалось на основе индивидуальных, а не коллективных форм хозяйствования.
Нужна была крайняя осторожность по отношению к абхазскому крестьянству, чтобы не отпугнуть его от новой власти. Благодаря именно такой терпеливой политике, в Абхазии не было «головокружений от успехов» и массовой высылки в Сибирь. Нестор строил «социализм» относительно мирным путем. Он прямо говорил: «Не нажимать на колхозы». Нестор считал, что с коллективизацией в Абхазии нельзя торопиться, ибо «кулака у нас нет, а потому вопрос о ликвидации кулака как класса отпадает».
Именно об этом в поэме «Нестор и Сария» около сорока лет назад писал поэт Семен Липкин:
Он все любил в своем родном народе: Обычаи, и эпос, и князей, Которых он оставил на свободе И как бы превратил в живой музей. Он выселял абхазцев с неохотой, Кулак уничтожался разве сотый, И то, коль Нестор к стенке был приперт, Он был в своей приверженности тверд, Абхазия была его работой...
Такая своеобразная политика шла вразрез со сталинским планом преобразований. Воспользовавшись этой ситуацией, республиканская парторганизация выступила против Нестора. Однако неожиданно для всех его поддержали Сталин и Орджоникидзе. Сталин 19 октября 1929 г. обвинил Абхазский обком в том, что он «не учитывает специфических особенностей абхазского уклада, сбиваясь иногда на политику механического перенесения русских образцов социалистического строительства на абхазскую почву». Взяв Лакоба под защиту, Сталин вместе с тем подверг его критике: «Ошибка т. Лакоба состоит в том, что он а) несмотря на свой старый большевистский опыт, сбивается иногда в своей работе на политику опоры на все слои абхазского населения (это не большевистская политика) и б) находит возможным иногда не подчиняться решениям обкома (это тоже не большевистская политика). Фактов не привожу, так как они общеизвестны. Я думаю, что т. Лакоба может и должен освободиться от своих ошибок. Я думаю, что обком должен помочь т. Лакоба в этом деле, а т. Лакоба должен признать без оговорок руководящую роль обкома во всех делах абхазской жизни».
В то время как в аппаратах управления повсеместно вырастала стена, отделявшая бюрократию от народа, Лакоба продолжал принимать людей не только в правительстве, но и прямо на улице, в кофейне, на набережной, по дороге домой. К нему приходили старики и беспризорники, табаководы и беглые абреки. Он свободно общался с людьми, обладал большим чувством юмора. Так, на одном из совещаний Лакоба говорил: «Мы организовали Совнархоз. К нам приходят крестьяне и спрашивают: кто такой Совнархоз -абхазец или мингрелец?».
При нем открывались абхазские, русские, греческие, грузинские, эстонские, армянские национальные школы, техникумы, театры. Большую помощь народ Абхазии оказал голодающим Поволжья, Крыма и Кубани. Тысячи беженцев, сотни сирот были спасены от смерти крестьянами.
Нестор помогал даже местным... князьям и дворянам, которые оказались в затруднительном материальном положении. Это вызывало недоумение. Так, бывший личный секретарь Нестора, А.М. Буланов, показывал в 1954 г.: «...Не велось в Абхазии какой-либо борьбы с абхазскими князьями, которые чувствовали себя свободно, и это бросалось в глаза. В 1924 году я несколько раз был свидетелем того, как в Совнарком Абхазии приходил князь Александр Шервашидзе и Нестор Лакоба принимал его. Кроме него на прием к Нестору Лакоба приходили князья Эмухвари, Эшба, крупная домовладелица Дзяпшипа. О чем они говорили с Нестором Лакоба, я не знаю, но видел, как Шервашидзе, Дзяпшипа по запискам Нестора Лакоба получали деньги в бухгалтерии Совнаркома. В бухгалтерии говорилось, что им выдавали пособие...».
Позиции Нестора год от года укреплялись. Вождь его жаловал. В то же время Берия, обуреваемый страстями, никак не мог лично познакомиться с Кобой. Несколько раз на свой страх и риск он пытался представиться Сталину, но всякий раз неудачно. Поначалу Сталина раздражала назойливость Берия. Его бесцеремонность вызывала в нем даже гнев. Как-то в один из непрошеных визитов Берия на дачу Сталина в Абхазии Коба спросил секретаря:
- Что, опять приперся?
- Опять, Иосиф Виссарионович...
- Передай ему: здесь хозяин Лакоба, а не он.
Берия понял, что путь к Сталину лежит через Нестора. Лакоба чувствовал себя уверенно, несмотря на небольшие неприятности. В одном из писем 1929 г. соратник Нестора, будущий секретарь Абхазского обкома партии Владимир Ладария сообщал: «Уважаемый и дорогой Нестор!.. Будучи в Сочи, видел Сталина в доме отдыха ЦИКа, расспрашивал все время, где Вы, приедете ли, да здравствует Абхазия, кричал и пел абхазские песни».
Тем временем Берия настойчиво обивал пороги Лакоба. Любопытно в этой связи короткое письмо, написанное на бланке полномочного представителя ОГПУ в ЗСФСР:
«Дорогой т. Нестор! Шлю тебе привет и наилучшие пожелания. Спасибо за письмо. Очень хотелось бы увидеться с т. Коба перед его отъездом. При случае было бы хорошо, если бы ты ему напомнил об этом. Тов. Нода-рая приказал отозвать. Взамен приедет хороший чекист. Привет. Твой Лаврентий Берия. 27.09.31 г.»
Перед отъездом из Абхазии Сталин, по просьбе Нестора, принял Берия. Лакоба намекнул, что пора бы выдвинуть на руководящую партийную работу этого молодого энергичного чекиста. Через полтора месяца, 12 ноября 1931 г., Берия стал вторым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б) и первым секретарем ЦК КП(б) Грузии. Как стало известно теперь, все на той же даче в Абхазии состоялся разговор о замене М. Орахелашвили новым первым секретарем Заккрайкома (беседа записана рукой Нестора). Сталин вдруг спросил:
- Берия подойдет?
- Берия подойдет, - ответил Лакоба.
С новой кандидатурой согласился тогда и Орджоникидзе.
Очень скоро Берия поднялся еще на одну ступеньку. На шестом пленуме 17 октября 1932 г. он был «избран» первым секретарем Заккрайкома с оставлением его первым секретарем ЦК КП(б) Грузии.
Нестор не смог предугадать дальнейшего развития событий. Он оправдывал свои действия тем, что Берия был родом из Абхазии, что он молод, послушен ему (в отличие от предыдущих первых секретарей ЦК Грузии, с которыми он не ладил), не имеет самостоятельного выхода на Сталина, -такой человек во главе Закавказской парторганизации будет полезен Абхазской республике... Лакоба жестоко просчитался. В одной из его записных книжек есть такое изречение: «Человеку дарованы два блага: надежда и неведение будущего. Последнее еще лучше первого».
Берия быстро вошел во вкус своего нового положения и тут же «отблагодарил» Нестора, в декабре 1932 г. объявив ему выговор. Тот, в свою очередь, отменяет его через Сталина. С этого момента Берия делает все, чтобы подорвать авторитет Нестора в Закавказье, дискредитировать его в глазах Сталина. Об их сложных отношениях уже в то время свидетельствует, в частности, один из ближайших сотрудников Сталина: «Как-то во время очередного приезда к т. Сталину в Сочи Берия и Лакоба пошли по разным дорожкам. Берия пошел по направлению к даче т. Сталина, а Лакоба к служебному дому. Я отчетливо слышал, как Лакоба, подходя к служебному дому, произнес: "Мерзкий человек". Эти слова меня страшно озадачали... Это было сказано по адресу Берия».
Значительным в их борьбе стал 1933 год. Был ясный летний день. К Хо-лоднореченской даче близ Гагр подкатывали автомобили. Приехали товарищи из Москвы. Явился суетливый Берия. Все ждали Сталина на веранде, но он неожиданно появился из глубины сада вместе с Лакоба. После короткой беседы и легкого завтрака гости пошли осматривать сад. (Нестор неоднократно рассказывал своим близким об этом эпизоде.)
«Ну, хватит бездельничать, - сказал Сталин. - Этот дикий кустарник нужно вычистить, он мешает саду... »
Гости, так и не успев переодеться с дороги, взялись за работу. Колючки впивались в их пальцы, цеплялись за брюки и рукава, а Сталин, довольный, попыхивал трубкой. «Слэпци», - доверительно прохрипел он Нестору. Берия достались грабли. Они выводили его из себя. Ему требовалось другое орудие. Какой-то московский товарищ неистово лупил топором по скользкому корню кустарника. Упругий корень подпрыгивал на месте и никак не хотел поддаваться. Берия отбросил грабли, пихнул в бок москвича и, выхватив у него топор, громко, так громко, чтобы долетело до слуха вождя, прокричал: «Мне под силу рубить под корень любой кустарник, который укажет хозяин этого сада Иосиф Виссарионович!»
В тот же день на Холодной речке была сделана символическая фотография. На ней - Лакоба, Сталин, Ворошилов и Берия. Берия еще худощав, обтянут широким армейским ремнем, за которым почти на груди торчит лезвие огромного топора. Заложив руки за спину, он нагловато уставил круглые стекляшки пенсне на Сталина.
В том же году в Абхазии было сфабриковано дело о «нападении» на катер Сталина у мыса Пицунда. Уникальные находки были извлечены из московских архивов, которые позволяют в деталях восстановить происшедшее. Так, становится известно, что катер «Красная Звезда» обстреляли 23 сентября 1933 г. «Как очевидец должен сообщить следующее, - писал 14 октября 1953 г. Н.С. Хрущеву сотрудник аппарата ЦК КПСС С. Чечулин. -Катер был небольшой, речного типа, скорость его была слабая. До этого ходил по реке Неве, и к эксплуатации на Черном море катер был явно непригоден. Катер имел стеклянную небольшую круглую кабинку, через которую просматривались все стоявшие и сидевшие в катере. Внутри кабинки никакого укрытия не было... В момент обстрела на катере в кабинке с т. Сталиным был я, а из охраны Власик и Богданов. Кроме того, два-три моториста (мне незнакомые) находились в моторном отделении. Тов. Сталин, когда начался обстрел, со стороны выстрелов был прикрыт нами. При этом Власик попросил разрешения у т. Сталина дать ответный огонь. Получив разрешение, Власик произвел из винчестера несколько выстрелов в сторону Пицундской пристани. Катер же в это время пересекал бухту и приближался к западному берегу бухты, к тому месту, где стоит береговой маяк. Чтобы катер не попадал под новый обстрел, но с более близкого расстояния, я выскочил из стеклянного колпака к мотористам и сказал им, чтобы катер вели только по прямой, в открытое море... Тов. Сталин сначала обстрел катера после более чем трехчасового пребывания на берегу в районе Пицунды отнес к абхазскому обычаю, сказав, что у абхазцев принято гостей провожать выстрелами. Однако, когда резко выразились винтовочные выстрелы, т. Сталин, видимо, свое мнение о выстрелах изменил, так как по возвращении на Холодную речку для выяснения причин обстрела в этот же вечер, как только высадились, им был послан на Пицунду Богданов... Дней через пять после обстрела катера на имя т. Сталина (на Холодную речку) поступило частное письмо от одного пограничника, фамилию не помню. В этом письме он просил т. Сталина простить его за то, что он стрелял по катеру, а объяснял он это тем, что принял катер за чужой (иностранный). Этот катер в районе
