Сергей Арутюнов
Человек со штопором
Картинки без выставки
Сухум — древний город с огромным стажем. Ему много веков. Свидетельством тому руины под Черным морем и на суше.
Сухумцы, как правило, люди любознательные, общительные и словоохотливые. Любят разные любопытные истории. Иногда сами в них попадают и становятся людьми историческими. Потом эти эпизоды превращаются в байки, которые годами пересказывают друг другу в городских кофейнях. Вот одна из них.
(При подготовке текстов ни один из персонажей не пострадал. — Ред.)
Фазиль Искандер. "Сандро из Чегема"
СОДЕРЖАНИЕ:
Раковые шейки
Сухумская быль
Гурген был сухумским сапожником. В бурной юности как-то попался на кармане в автобусе, отсидел свое, слегка остепенился и занялся ремеслом. Была у него будка с табуреткой и инструментами: колодками, резцами, ножами, дратвой, вощеной нитью и прочими всякими заготовками. Располагалась в густой тени под старым эвкалиптом неподалеку от известного сухумского ресторана «Диоскурия». Кроме своего пса по прозвищу «Тузик», Гурген любил выпивать с друзьями, громко орать песни разных народов и курить папиросы «Беломорканал». Жил, как и все, небогато, иногда даже скучно. Средств, как обычно, не хватало. То клиент не идет, то набойки с подковками не подвезли. Начались уныние, тоска и пустые мечтания. Закончился «Беломор» и песни разных народов.
Но неожиданно у Гургена завелись деньги. Даже, как говорили по строгому секрету, неслыханная «валюта». Вернулись песни и друзья.
***
В те далëкие еще советские времена зарубежного путешественника нечасто можно было увидеть на улицах южных городов. Но после хрущевской оттепели поток иностранных гостей из-за дальних рубежей и стран соцлагеря хлынул-таки в Абхазию и в Сухум — город образцового санитарного содержания. Так тогда писали в газетах. Всех привлекала солнечная, полная зелени столица и свежеотстроенные корпуса курорта Пицунда. Американцам, англичанам и особенно немцам очень нравились чистенькие песчаные пляжи столицы Абхазии, куда каждые полчаса отдыхающих из Сочи доставляли прогулочные теплоходики с лихими кавказскими капитанами и предупредительными матросами. Нравилась интуристам и кавказская кухня, абхазская аджика, необычные для них закуски, хмельные тонкие вина, разные прохладительные напитки, в том числе особого вкуса лимонады и минеральные воды. Все это производилось из местных прекрасных фруктов и чистейшей горной воды.
Особенно привлекал особо дух свободы и демократизма, слегка ощущавшийся в стране после ухода Сталина. Для иноземцев Абхазская республика стала как бы витриной СССР, неким достижением социализма, а для внутренних туристов — эрзацем заграницы.
***
Друг сапожника «Тузик» — симпатичный сухумский пес без особых претензий на породу, как и всякий абориген, отличался хорошим нюхом. Страстью его были конфеты. Особенно уважал «Раковые шейки». Он умел отыскивать их в любом месте и в любое время. Пес любил кататься на пароходике и провожать пассажиров до берега, иногда его угощали.
** Сезон шëл своим чередом, турист ехал, Тузик угощался. Но вот день за днëм от разморенных жарким солнцем интуристов в местные органы стали поступать неприятные заявления. У столичных гостей на пляже стали пропадать деньги — доллары, марки, фунты, франки. Банковские карты тогда еще не ходили. Как правило, купюры исчезали из пляжных сумочек и одежды на берегу. По тем временам «ЧП» всесоюзного масштаба. Подключили лучших сыщиков, выставили наблюдение. Ничего, никаких концов. Кроме того, что на пляжах была замечена бегающая туда-сюда собачка. Милиционеры решили проследить за пëсиком. «Тузика» застукали в сапожной будке. Он сидел перед бумажниками с купюрами разных стран — долларами, марками, фунтами и пр. Перед псом располагался сапожник и на каждый клал по конфетке — на кошелек с долларом «Раковую шейку», к фунтам «Белочку», к маркам — «Ириску». Каждую хвостатый воришка обнюхивал и запоминал.Органы, было, хотели пришить дело о краже, но доказать ничего не сумели.
— Что вы от меня хотите, я ничего не трогал, собачка принесла, отбивался сапожник. Под конец бедолагу все же подвели под валютную статью.
Когда местные авторитеты услышали об этой истории, они как бы в шутку предложили присвоить Гургену высокое криминальное звание. «Лучше моему «Тузику» присвойте», — отшучивался потом Гурген.
Так закончилось сухумское противостояние между представителями загнивающего Запада и развивающего социализма. Проиграли все, победил «Тузик».
Нечаянная радость
Сухумские байки. Быль
В давние времена небольшой Сухум был бурнокипящей столицей Абхазии. В летние дни здесь швартовались огромные круизные лайнеры, бывали «Победа», «Адмирал Нахимов», «Россия». По трапам на причал сходили потоки нарядных туристов. Растекались по экскурсиям, в ближайшие кафе и доступные рестораны с живой музыкой. Пирс морского порта выходил к площади у пароходства и касс морвокзала, к разноградусным заведениям — «Черноморец», «Бригантина». Сновала публика в поисках развлечений, встреч и новых знакомств. В рассказе Бабеля «Столица Абхазии» есть фраза: «Даже море, изумительное, пьянящее сухумское море, составляет только „бесплатное приложение“ к набережной и кофейне». Народ, как правило, жил здесь легкий, веселый и общительный.
Иногда эту локацию обозначали как «Бермудский треугольник». Здесь запросто можно было пропасть без вести, перемещаясь от одной увеселительной точки к вновь познанной.
Горожане и жители окрестных сел всегда знали толк в знатной закуске и выпивке. Любили принимать гостей. Как правило, пили грамотно, со знанием дела, с уважением к застольным традициям, четко соблюдая очередность и суть ритуальных тостов. Напиваться до положения риз и вести себя непристойно, орать и материться считалось неприличным. Обычно нарушителя умели успокоить и незаметно выводили из-за стола. Впредь нигде и никогда не приглашали. «Одесса — мама, Ростов — папа, Сухум — город без фраеров», — горделиво констатировалось в промежутках между тостами. То есть имелось в виду, что сухумец слово держит, в любой ситуации не даст «задний ход», «походку не меняет».Сухумец не терпит пафоса и снобов, пустословия,обмана и дешевых понтов. Так они с полувзгляда узнавали друг друга на чужбине.
***
Назым — одноглазый татарин из местных — держал недалеко от портовых причалов забегаловку. Постоянные клиенты — стивидоры, грузчики, рыбаки, разный люд. Зачастую народ глубоко увлекающийся хлебом-солью, иногда и вовсе безденежный. Заведение Назым обычно отворял с рассветом. Ассортимент имел спартанский, аскетичный, понятный: сто-сто пятьдесят местной водки, ломтик хлеба с мандаринкой, иногда — яйцо вкрутую. Для эстетов — кофе на песке, иногда сосиски со слезоточивой горчицей. Жизнь обычно начиналась от восхода и до закрытия заведения.
Хлопнул рюмку другую, и вроде жизнь налаживается. Бывало, брали всю эту жизнеобеспечивающую продукцию в долг, или, как говорили, «под запись». Поименная запись должников велась в захватанной-засаленной тетради, перетянутой резинкой для денег. Когда истекали сроки, а долг безгранично превышал потенциал должника, Назым доставал из-под прилавка большой мясницкий нож и грозно смотрел своим последним глазом в лицо клиенту, известному как «Гера-балалайка». «Когда?» — спрашивал он сурово. «Завтра точно, утром принесу», — робко лепеталось в ответ. «Ну-ну», — говорил хозяин. «Будем ждать, а то потом сам знаешь». Должник охотно кивал и незаметно исчезал. Таких как Гера была половина порта. Они старались не попасться на глаз строгому буфетчику, иногда переходили на другую сторону улицы, чтобы тайком проскочить мимо бдительного взора. Как известно, сон глубоко пьющего человека чуток и непродолжителен. Герман вышел с восходом. Долги, тоска, тремор души и разных членов не дали уснуть, предстояла встреча с одноглазым. Пришла мысль броситься с причала и утонуть навсегда. Навстречу шел заметно растерянный Назым, он выглядел потрясенным. Как выяснилось, ночью крысы сожрали долговую тетрадь. Так случился праздник, о котором вспоминали годами. Как заметил Федор Тютчев, «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса!»
P. S. Со временем трамвированный Назым стал видным дератизатором и при этом зашибал неплохую копейку.
Осколки утерянного времени
Байка
Мастерская седовласого часовщика Петра Михайловича ютилась в каморке на первом этаже неподалеку от здания Сухумского горсовета. Рабочий стол-верстак был заставлен инструментами — разные пинцеты, отвертки, пружинки, лупы и, само собой, неисправные часы клиентов. Место было проходное, бойкое, и к нему постоянно заглядывали старинные друзья-товарищи поздороваться, рассказать новости, просто поболтать. Иногда с тем, чтобы распить приобретенную вскладчину бутылочку, принять на ходу рюмку-другую. Постоянными гостями были отставной военврач Махмуд и драматический актер Хута. Особое место в мастерской часового мастера занимал старинный фолиант с иллюстрациями Гюстава Доре. Это была скандальная книга 1896 года издания «Мужчина и женщина». Захватанная и замусоленная книга была на французском. Петр Михайлович французского не знал, хотя изъяснялся на всех местных языках — абхазском, русском, армянском, мингрельском, грузинском, греческом, турецком.. После ряда рюмок, как правило, «с прицепом», старому часовщику и его друзьям очень нравилось разглядывать в книге картинки и долго разгадывать непонятные иностранные слова, вытягивая смысл написанного. Затем начинались бурные диспуты и комментарии на грани допустимого. Военврач полагал, что знает латынь, актер Хута когда-то играл Мольера и понимает в половом вопросе больше всех. В итоге возникали очередные 0,75 с тремя богатырями. Ремонт часов откладывался, трудовой день завершался.
Дома Петро Михайлович любил развалиться и спасть на широченном кожаном диване с валиками. Диван был аж сталинских времен. Бывало, ему тревожно снились фразы допросов из приговоров по 58 статье, и портупея Берия, и усы Буденного. Все зависело от лишь от содержания и объема выпитого накануне.
Над спинкой дивана старого часовщика висели настенные часы. Самые разные, от старинных до самых модерновых. Петр Михайлович приносил их домой «на передержку» в надежде починить когда-нибудь эти хронометры. Иногда часы внезапно начинали ходить внезапно, сами по себе, раздавался бой и трезвон при этом в разное время дня и ночи.. Казалось, от этой какофонии в комнате летают, сталкиваются и проносятся осколки времени. Петр Михалыч никогда не высыпался, даже корень валерьянки и чай с мятой не помогали.
После очередного рабочего дня он опять изрядно перебрал с друзьями и старой книгой, надумал пройтись домой вдоль по набережной. Домик его стоял у моря, недалеко от устья реки Беслетка. Стояла обычная сухумская жара, плавился асфальт на бульваре, полный штиль, смеркалось. Часовщика разморило, он решил слегка вздремнуть на пляжном песочке под шум прибоя и вечерний бриз. Ему было покойно, приятно прохладно, не снилось ничего. Не мешали ни бой часов, ни усы, ни портупея. Петр Михайлович проснулся от внезапного ужаса — в свете полной луны из устья к нему шла обнаженная русалка с распущенными волосами и протянутыми руками. Он понял что это русалка, когда увидел, что двигалась она к нему пятками вперед.
— «Аӡызлан!» («Русалка»!) — по-абхазски вскричал часовщик в ужасе. Через секунду он оказался дома на диване.
Петр Михайлович опять не спал, ворочался и до восхода размышлял, что бы означало это явление? Что за знак из иного мира? Русалка показалась ему немного знакомой. Она смахивала на старую актрису, уволенную из местного драмтеатра за шумный скандал и нанесение побоев режиссеру. Ночными купаниями она поддерживала форму в надежде вернуться на сцену.На следующий день Петр Михайлович поделился историей о голой русалке с друзьями. По городу разошелся слух о загадочной диве. Друзья твердо постановили прекратить излишества, особенно общение с книгой.
В тот же вечер в каморке часовых дел мастера появилась старая актриса. Была она в ярости. «Что, ты меня голой видел, Петя? А может, еще что делал?» — грозно спросила она и театрально размахнулась. Петр Михайлович задрожал и онемел. На обшарпанный пол посыпались пинцеты, отвертки, пружинки, лупы и, само собой, неисправные часы. Свалилась и книга. Там все это так и осталось навсегда.
Петр Михайлович оставил свое ремесло, прошел радикальный курс лечения у военврача Махмуда и иногда при луне видит летающие осколки времени.
Часы над дива
