Сергей Арутюнов
Человек со штопором
Картинки без выставки
Сухум — древний город с огромным стажем. Ему много веков. Свидетельством тому руины под Черным морем и на суше.
Сухумцы, как правило, люди любознательные, общительные и словоохотливые. Любят разные любопытные истории. Иногда сами в них попадают и становятся людьми историческими. Потом эти эпизоды превращаются в байки, которые годами пересказывают друг другу в городских кофейнях. Вот одна из них.
(При подготовке текстов ни один из персонажей не пострадал. — Ред.)
Фазиль Искандер. "Сандро из Чегема"
СОДЕРЖАНИЕ:
Раковые шейки
Сухумская быль
Гурген был сухумским сапожником. В бурной юности как-то попался на кармане в автобусе, отсидел свое, слегка остепенился и занялся ремеслом. Была у него будка с табуреткой и инструментами: колодками, резцами, ножами, дратвой, вощеной нитью и прочими всякими заготовками. Располагалась в густой тени под старым эвкалиптом неподалеку от известного сухумского ресторана «Диоскурия». Кроме своего пса по прозвищу «Тузик», Гурген любил выпивать с друзьями, громко орать песни разных народов и курить папиросы «Беломорканал». Жил, как и все, небогато, иногда даже скучно. Средств, как обычно, не хватало. То клиент не идет, то набойки с подковками не подвезли. Начались уныние, тоска и пустые мечтания. Закончился «Беломор» и песни разных народов.
Но неожиданно у Гургена завелись деньги. Даже, как говорили по строгому секрету, неслыханная «валюта». Вернулись песни и друзья.
***
В те далëкие еще советские времена зарубежного путешественника нечасто можно было увидеть на улицах южных городов. Но после хрущевской оттепели поток иностранных гостей из-за дальних рубежей и стран соцлагеря хлынул-таки в Абхазию и в Сухум — город образцового санитарного содержания. Так тогда писали в газетах. Всех привлекала солнечная, полная зелени столица и свежеотстроенные корпуса курорта Пицунда. Американцам, англичанам и особенно немцам очень нравились чистенькие песчаные пляжи столицы Абхазии, куда каждые полчаса отдыхающих из Сочи доставляли прогулочные теплоходики с лихими кавказскими капитанами и предупредительными матросами. Нравилась интуристам и кавказская кухня, абхазская аджика, необычные для них закуски, хмельные тонкие вина, разные прохладительные напитки, в том числе особого вкуса лимонады и минеральные воды. Все это производилось из местных прекрасных фруктов и чистейшей горной воды.
Особенно привлекал особо дух свободы и демократизма, слегка ощущавшийся в стране после ухода Сталина. Для иноземцев Абхазская республика стала как бы витриной СССР, неким достижением социализма, а для внутренних туристов — эрзацем заграницы.
***
Друг сапожника «Тузик» — симпатичный сухумский пес без особых претензий на породу, как и всякий абориген, отличался хорошим нюхом. Страстью его были конфеты. Особенно уважал «Раковые шейки». Он умел отыскивать их в любом месте и в любое время. Пес любил кататься на пароходике и провожать пассажиров до берега, иногда его угощали.
** Сезон шëл своим чередом, турист ехал, Тузик угощался. Но вот день за днëм от разморенных жарким солнцем интуристов в местные органы стали поступать неприятные заявления. У столичных гостей на пляже стали пропадать деньги — доллары, марки, фунты, франки. Банковские карты тогда еще не ходили. Как правило, купюры исчезали из пляжных сумочек и одежды на берегу. По тем временам «ЧП» всесоюзного масштаба. Подключили лучших сыщиков, выставили наблюдение. Ничего, никаких концов. Кроме того, что на пляжах была замечена бегающая туда-сюда собачка. Милиционеры решили проследить за пëсиком. «Тузика» застукали в сапожной будке. Он сидел перед бумажниками с купюрами разных стран — долларами, марками, фунтами и пр. Перед псом располагался сапожник и на каждый клал по конфетке — на кошелек с долларом «Раковую шейку», к фунтам «Белочку», к маркам — «Ириску». Каждую хвостатый воришка обнюхивал и запоминал.Органы, было, хотели пришить дело о краже, но доказать ничего не сумели.
— Что вы от меня хотите, я ничего не трогал, собачка принесла, отбивался сапожник. Под конец бедолагу все же подвели под валютную статью.
Когда местные авторитеты услышали об этой истории, они как бы в шутку предложили присвоить Гургену высокое криминальное звание. «Лучше моему «Тузику» присвойте», — отшучивался потом Гурген.
Так закончилось сухумское противостояние между представителями загнивающего Запада и развивающего социализма. Проиграли все, победил «Тузик».
Нечаянная радость
Сухумские байки. Быль
В давние времена небольшой Сухум был бурнокипящей столицей Абхазии. В летние дни здесь швартовались огромные круизные лайнеры, бывали «Победа», «Адмирал Нахимов», «Россия». По трапам на причал сходили потоки нарядных туристов. Растекались по экскурсиям, в ближайшие кафе и доступные рестораны с живой музыкой. Пирс морского порта выходил к площади у пароходства и касс морвокзала, к разноградусным заведениям — «Черноморец», «Бригантина». Сновала публика в поисках развлечений, встреч и новых знакомств. В рассказе Бабеля «Столица Абхазии» есть фраза: «Даже море, изумительное, пьянящее сухумское море, составляет только „бесплатное приложение“ к набережной и кофейне». Народ, как правило, жил здесь легкий, веселый и общительный.
Иногда эту локацию обозначали как «Бермудский треугольник». Здесь запросто можно было пропасть без вести, перемещаясь от одной увеселительной точки к вновь познанной.
Горожане и жители окрестных сел всегда знали толк в знатной закуске и выпивке. Любили принимать гостей. Как правило, пили грамотно, со знанием дела, с уважением к застольным традициям, четко соблюдая очередность и суть ритуальных тостов. Напиваться до положения риз и вести себя непристойно, орать и материться считалось неприличным. Обычно нарушителя умели успокоить и незаметно выводили из-за стола. Впредь нигде и никогда не приглашали. «Одесса — мама, Ростов — папа, Сухум — город без фраеров», — горделиво констатировалось в промежутках между тостами. То есть имелось в виду, что сухумец слово держит, в любой ситуации не даст «задний ход», «походку не меняет».Сухумец не терпит пафоса и снобов, пустословия,обмана и дешевых понтов. Так они с полувзгляда узнавали друг друга на чужбине.
***
Назым — одноглазый татарин из местных — держал недалеко от портовых причалов забегаловку. Постоянные клиенты — стивидоры, грузчики, рыбаки, разный люд. Зачастую народ глубоко увлекающийся хлебом-солью, иногда и вовсе безденежный. Заведение Назым обычно отворял с рассветом. Ассортимент имел спартанский, аскетичный, понятный: сто-сто пятьдесят местной водки, ломтик хлеба с мандаринкой, иногда — яйцо вкрутую. Для эстетов — кофе на песке, иногда сосиски со слезоточивой горчицей. Жизнь обычно начиналась от восхода и до закрытия заведения.
Хлопнул рюмку другую, и вроде жизнь налаживается. Бывало, брали всю эту жизнеобеспечивающую продукцию в долг, или, как говорили, «под запись». Поименная запись должников велась в захватанной-засаленной тетради, перетянутой резинкой для денег. Когда истекали сроки, а долг безгранично превышал потенциал должника, Назым доставал из-под прилавка большой мясницкий нож и грозно смотрел своим последним глазом в лицо клиенту, известному как «Гера-балалайка». «Когда?» — спрашивал он сурово. «Завтра точно, утром принесу», — робко лепеталось в ответ. «Ну-ну», — говорил хозяин. «Будем ждать, а то потом сам знаешь». Должник охотно кивал и незаметно исчезал. Таких как Гера была половина порта. Они старались не попасться на глаз строгому буфетчику, иногда переходили на другую сторону улицы, чтобы тайком проскочить мимо бдительного взора. Как известно, сон глубоко пьющего человека чуток и непродолжителен. Герман вышел с восходом. Долги, тоска, тремор души и разных членов не дали уснуть, предстояла встреча с одноглазым. Пришла мысль броситься с причала и утонуть навсегда. Навстречу шел заметно растерянный Назым, он выглядел потрясенным. Как выяснилось, ночью крысы сожрали долговую тетрадь. Так случился праздник, о котором вспоминали годами. Как заметил Федор Тютчев, «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса!»
P. S. Со временем трамвированный Назым стал видным дератизатором и при этом зашибал неплохую копейку.
Осколки утерянного времени
Байка
Мастерская седовласого часовщика Петра Михайловича ютилась в каморке на первом этаже неподалеку от здания Сухумского горсовета. Рабочий стол-верстак был заставлен инструментами — разные пинцеты, отвертки, пружинки, лупы и, само собой, неисправные часы клиентов. Место было проходное, бойкое, и к нему постоянно заглядывали старинные друзья-товарищи поздороваться, рассказать новости, просто поболтать. Иногда с тем, чтобы распить приобретенную вскладчину бутылочку, принять на ходу рюмку-другую. Постоянными гостями были отставной военврач Махмуд и драматический актер Хута. Особое место в мастерской часового мастера занимал старинный фолиант с иллюстрациями Гюстава Доре. Это была скандальная книга 1896 года издания «Мужчина и женщина». Захватанная и замусоленная книга была на французском. Петр Михайлович французского не знал, хотя изъяснялся на всех местных языках — абхазском, русском, армянском, мингрельском, грузинском, греческом, турецком.. После ряда рюмок, как правило, «с прицепом», старому часовщику и его друзьям очень нравилось разглядывать в книге картинки и долго разгадывать непонятные иностранные слова, вытягивая смысл написанного. Затем начинались бурные диспуты и комментарии на грани допустимого. Военврач полагал, что знает латынь, актер Хута когда-то играл Мольера и понимает в половом вопросе больше всех. В итоге возникали очередные 0,75 с тремя богатырями. Ремонт часов откладывался, трудовой день завершался.
Дома Петро Михайлович любил развалиться и спасть на широченном кожаном диване с валиками. Диван был аж сталинских времен. Бывало, ему тревожно снились фразы допросов из приговоров по 58 статье, и портупея Берия, и усы Буденного. Все зависело от лишь от содержания и объема выпитого накануне.
Над спинкой дивана старого часовщика висели настенные часы. Самые разные, от старинных до самых модерновых. Петр Михайлович приносил их домой «на передержку» в надежде починить когда-нибудь эти хронометры. Иногда часы внезапно начинали ходить внезапно, сами по себе, раздавался бой и трезвон при этом в разное время дня и ночи.. Казалось, от этой какофонии в комнате летают, сталкиваются и проносятся осколки времени. Петр Михалыч никогда не высыпался, даже корень валерьянки и чай с мятой не помогали.
После очередного рабочего дня он опять изрядно перебрал с друзьями и старой книгой, надумал пройтись домой вдоль по набережной. Домик его стоял у моря, недалеко от устья реки Беслетка. Стояла обычная сухумская жара, плавился асфальт на бульваре, полный штиль, смеркалось. Часовщика разморило, он решил слегка вздремнуть на пляжном песочке под шум прибоя и вечерний бриз. Ему было покойно, приятно прохладно, не снилось ничего. Не мешали ни бой часов, ни усы, ни портупея. Петр Михайлович проснулся от внезапного ужаса — в свете полной луны из устья к нему шла обнаженная русалка с распущенными волосами и протянутыми руками. Он понял что это русалка, когда увидел, что двигалась она к нему пятками вперед.
— «Аӡызлан!» («Русалка»!) — по-абхазски вскричал часовщик в ужасе. Через секунду он оказался дома на диване.
Петр Михайлович опять не спал, ворочался и до восхода размышлял, что бы означало это явление? Что за знак из иного мира? Русалка показалась ему немного знакомой. Она смахивала на старую актрису, уволенную из местного драмтеатра за шумный скандал и нанесение побоев режиссеру. Ночными купаниями она поддерживала форму в надежде вернуться на сцену.На следующий день Петр Михайлович поделился историей о голой русалке с друзьями. По городу разошелся слух о загадочной диве. Друзья твердо постановили прекратить излишества, особенно общение с книгой.
В тот же вечер в каморке часовых дел мастера появилась старая актриса. Была она в ярости. «Что, ты меня голой видел, Петя? А может, еще что делал?» — грозно спросила она и театрально размахнулась. Петр Михайлович задрожал и онемел. На обшарпанный пол посыпались пинцеты, отвертки, пружинки, лупы и, само собой, неисправные часы. Свалилась и книга. Там все это так и осталось навсегда.
Петр Михайлович оставил свое ремесло, прошел радикальный курс лечения у военврача Махмуда и иногда при луне видит летающие осколки времени.
Часы над диваном по-прежнему звучат вразнобой. Как заметил бывший военврач, — Время уходит, а часы остаются. Но стрелки их всегда показывают будущее.
Челюсти Сальвадора Дали
Байка. Быль
Выстрел — это подсознательная реализация сексуальной энергии, утверждал иногда Сальвадор Дали́ , пытаясь метнуть сгусток темперы в свою музу и вдохновительницу по имени Гала. «Acabe! Concluido!» Кончил!» — торжествующе возглашал великий мастер при удачном попадании. Вся в пятнах краски Гала́ пыталась увернуться от меткой кисти, губы её бессильно кривились от потока матерных междометий.
Такой же точки зрения придерживался сухумский гончар-керамист Нугза́р (в быту Зарó) несмотря на то, что не был знаком с Сальвадором. Более того, испанскому художнику никогда в жизни не приходило в голову попить кофе в сухумских кофейнях советского времени.
Зарó был довольно эксцентричной фигурой местного ландшафта. В городе его знали и опасливо уважали . Успел повоевать под Кандагаром, получил контузию, пристрастился к марихуане и вернулся к профессии мастера-горшечника. В обжигающие августовские дни, когда пятки плавила раскаленная галька, у него случался момент генетического замыкания. Возникал генно-когнитивный диссонанс. Это случалось в моменты, когда кровь потомка охотников и виноделов вскипала от одиночества, тоски, неприкаянности и хронического дефицита любимого курева.
Дело в том, что Заро страстно, до исступления, любил оружие и постоянно держал под левым передним сиденьем стареньких «Жигулей-копейки» тяжеленный раскладной револьвер системы «Смит и Вессон». Когда-то он увидел старый, насквозь проржавевший ствол у одного из местных рыбаков, выменял на двадцать литров красного вина, любовно восстановил инструмент и добыл неизвестно где патроны калибра 10,67 мм.
Так вот, в минуты душевного конфликта Нугзар внезапно выхватывал любимый револьвер и начинал палить по продажным горшкам, которые он расставлял во дворе мастерской. Горшки разлетались на осколки, прохожие и соседи шарахались, но до поры до времени смотрели на всё это снисходительно.
На этом сходство Дали и горшечника Нугзара заканчивалось.
***
На афганской войне наш герой потерял все зубы, за счет казны местные специалисты поставили ему пластмассовую челюсть, которая иногда выскальзывала изо рта в моменты эмоционального диалога и сильного возбуждения. Все это усугублялось слишком кислым, по его мнению, вином. Тогда он выхватывал свой «Смит и Вессон», подкидывал вставную челюсть и нажимал на курок. Как правило, промахивался. Челюсть падала и разлеталась на осколки. Однажды друзья и сотрапезники собрали все её части, аккуратно склеили клеем БФ и как-то отреставрировали. Нугзар вновь обрел возможность жевать и есть. В тот же день, во время товарищеского обеда в прибрежном ресторане «Нартаа» в момент подачи копченого мяса, челюсть не выдержала нажима и вновь треснула. От неожиданности и треска Заро невольно проглотил ее часть. Тем не менее под свежее вино трапеза и тосты продолжились. На следующий день остатки зубной конструкции на конечном этапе переваривания застряли у Заро в известной части тела. Боль была невыносимой. Друзья подхватили потерпевшего и мигом доставили в курортную поликлинику к старому доктору Эмухвари. Это был единственный доктор, которому не нужно было объяснять, где именно болит. Лекарь умело поставил коренастого Нугзара в коленно-локтевую позицию на смотровой лавке . Друзья затаив дыхание ждали в коридорчике окончания осмотра и диагноза. Врач Эмухвари отворил дверь кабинета, выдержал театральную паузу и произнес по-латыни: «Asinus ridet»! Что примерно означало: «Всю жизнь смотрю на это место, а оно мне показывает зубы. Когда зубы становятся съемными, начинаешь по-настоящему ценить твердость духа», — показал он на себя пальцем. Стекла его пенсне лукаво поблескивали.
Прошло время, горшечник пришел в себя и в знак сопротивления карме изловчился выточить себе самшитовые зубы. Благо самшит в те времена в изобилии рос в Абхазии. Челюсти получились желтоватые, очень тяжелые, но брали любую кость. Жевать приходилось осторожно, стараться случайно не прокусить язык. Жизнь налаживалась. Ранней весной, накануне праздника Пасхи. случилась неожиданность, зубы стали прорастать и дали нежные зеленые лепестки. Но это уже другая история.
P. S.
Интересно, говаривал Нугзар, а какие зубы были во рту у самого Сальвадора Дали? Родные или вставные? Этот вопрос так и остался открытым и может стать предметом дальнейших исследований, которые позволят глубже понять взаимосвязь между физическим состоянием художника и его творческим процессом.
Карл Маркс & майор Шапиро
Байка
С наступлением зимних холодов, когда пить бормотуху и ночевать в теплотрассах становилось уже невозможно, в Сухум, подобно перелётным птицам, устремлялись бомжи, бродяги разных мастей и всякие бедолаги со всех уголков страны Советов. Госграницы с РФ тогда ещё не было. Обычно они добирались до столицы в тамбурах пассажирских поездов, собачьих ящиках под вагонами, на товарняках, автостопом. Иногда и вовсе пешком, подобно великому пролетарскому писателю Максиму Горькому, прибывшему в Абхазию в стародавние времена.
Сухум всегда был тёплым, толерантным и странноприимным городом. К деклассированным элементам здесь относились терпимо-снисходительно. Для таких у местного жителя всегда находилась пара-другая рублей на опохмел и пропитание. А что, чем не жизнь: тепло, сытно, никто не обижает.
Лохматые и немытые бомжи ночевали на чердаках домов, в парках и палисадниках, попрошайничали, нет-нет и подворовывали с бельевых верёвок и дворов жилых домов. Иногда добросердечный хозяин и принимал бедолагу в надежде на помощь по хозяйству к себе в дом. Так у беспаспортного странника появлялась крыша над головой, своя койка, какая-никакая одежонка и покровитель. Правда, бывали случаи, когда, отведав мамалыги, фасоли, всяких местных вкусностей, упившись чачей и вином, вмиг одуревший человек без паспорта набрасывался с топором на ошеломлённого домовладельца. Дармовая водка и отсутствие привычки делали своё дело. Впрочем, такое происходило нечасто.
Когда подобные пришествия достигали критической массы, в свои права вступали местные органы — люмпенов отлавливали, вели душеспасительные беседы, сажали на пятнадцать суток в спецприемник. Выдавить их из города стало невозможным.
***
Борис Романович Шапиро был начальником портовой милиции. Коренастый, коротконогий и крайне кичливый майор. Гроза подростков, планокешей, портовых спекулянтов и мелких карманников. В жаркие дни на службу ходил в шортах, бамбуковом шлеме колонизатора, кителе и с пистолетом «ТТ» за поясом. Причем каблуки его служебных ботинок были на десять сантиметров выше допустимого. От него вечно несло тройным одеколоном.
Это был единственный милиционер в СССР, которому снисходительным разрешением высших чинов из Москвы можно было нарушать Устав ношения формы одежды. Такой привилегии он удостоился за уникальное умение устраивать увеселительные морские прогулки для вельможного руководства. В прошлом конферансье местной филармонии и заводчик собак, Борис Романович как из рога изобилия высыпал на начальственных визитеров кучу фривольных шуток и еврейских анекдотов, обеспечивал на мероприятиях услужливых официанток с накрахмаленными передниками и в белых кокошниках. Разумеется, членов КПСС. Специально для поездки набивал изысканными винами и яствами трюм и заваливал палубу адмиральского катера, обшитого редкими породами дерева. Разумеется, начальство было довольно и смотрело сквозь пальцы смотрело на мелкие шалости Шапиро. Впоследствии этот катер был долгие годы пришвартован к большому причалу порта и с развалом Союза исчез в неизвестном направлении.
***
Местные борцы с криминалом страшно завидовали ловкому менту за умение выслужиться и угодливую сообразительность, ставили палки в колеса и всячески ему пакостили. В конце концов руководство поставило перед ним как бы невыполнимую задачу. Поручили, как тоже транспортнику, очистить сухумский вокзал и прилегающие территории от всех пришлых элементов. Согласно расписанию тех времен сухумский вокзал обслуживал двадцать пять составов пассажирских составов в сутки, не говоря о товарных. Только по маршруту Сухум-Сочи-Сухум ходило целых пять электричек.
Майор, недолго думая, собрал всех задержанных на перроне перед помпезным зданием сталинского ампира. Ночь. Борис выстроил лохматых, полупьяных бомжей в по возможности стройные шеренги и произнес речь, ставшую исторической: «Все вы знаете слова Карла Маркса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Но где он сказал, что вы должны собираться именно на этом вокзале? Вон отсюда. По вагонам!» — рявкнул он одеколоном в заключение. Всю кучу упаковали в последний вагон. На следующее утро первым же рейсом вагоны с теми же бедолагами возвратились обратно, на тот же вокзал. Причем было их там в два раза больше. Видать, у сочинцев тоже был свой Шапиро.
Так майор Шапиро предрек создание миграционной службы.
Сухум, город, который любит гостей, но не принимает нахалов.
Недообследованные
Байка-небайка,
картинки без выставки
У всякого безумия есть своя логика.
Шекспир
Известный абхазский доктор-психиатр Константин Ануа как-то в дружеской беседе отметил: «У нас нет психически больных, у нас есть недообследованные».
***
Любой уважающий себя город в глубине души гордится своими сумасшедшими. Без них город — это не город, а населенный пункт. Сухум — не исключение. Конечно же, такие блаженные и юродивые у нас были. В черноморской столице к ним всегда относились фамильярно-снисходительно. Точнее, как бы не относились. У таких от самообмана умственного преимущества непроизвольно задирался нос. Большинство же считало себя более чем нормальным. Люди «вне рамок» всегда вносили разнообразие и иллюзию веселья в серо-муторную повседневность. Более того, они создавали определенные смыслы существования. Через годы о таких «тронутых» рассказывали детям, гостям и туристам, вспоминали забавные истории.
*******
Толик Свобода, иначе — Чума. Летом в рваной тельняшке, зимой — весь расхристанный, в ободранной солдатской шинели. Гитара наперевес. Алый революционный бант. Любил тормознуть посреди дороги, раскинуть руки поперек городскому движению и возглашать истошным прокуренным ревом: «Свобода! Свободу Анджеле Дэвис! Свободу Луису Корвалану!» Таким бантом и призывами он как бы вносил свою лепту в мировое революционное движение. Рядом весело вразнобой лаяли городские собаки. Прохожие шарахались, дети пугались, движение стопорилось. Пьяный до изумления Толик Чумаченко был твердо убежден, что только так следует восславлять свободу, призывать к мировой революции и милость к павшим. В трезвом виде Чума иногда подрабатывал кочегаром котельной при местном домоуправлении. Рабочий класс с твердым пролетарским сознанием. На развитие подкидывали праздные горожане.
Именно в такой момент пароксизма вдохновения ему повстречались бард и актер — знаменитые Владимир Высоцкий и Валерий Золотухин. В те далекие дни здесь случились редкие гастроли театра на Таганке. Давали Брехта — «Добрый человек из Сезуана». Им удалось после спектакля как-то выскочить из забитого зрителем театра и хотя бы чуток, но погулять. Тянуло хоть глазком взглянуть на море и отведать свежего сухумского пива, может, чего-нибудь еще. Рядом была пивная-автомат, редкое в те времена нововведение. Кумиры граждан страны Советов, они долго смотрели в лицо Свободе, каждый увидел что-то зеркальное, свое, родное. В их глазах читалось понимание. Само собой, дали тому на бутылку. Свобода сунул руку в глубокий карман и вытащил солидную горсть медяков и серебряных монет. — Здесь на две хватит, берите, напыжившись, дал оборотку Чума. Корифеи лукаво переглянулись. Свой же человек..
Впоследствии Высоцкий с Мариной Влади почти каждый год возвращался в Сухум и Гагру к абхазским друзьям.
*******
Марадона. В какой-то степени преемником Свободы стал Марадона. Он держался на сухумском подиуме где-то лет двадцать пять. Бывший спортсмен-штангист, коренастый, кряжистый, импозантный. Прозвищем своим обязан своей способности шустро собирать пустые бутылки после футбольных матчей. Коньком его было оглушительно-регулярное вспоминание в известном контексте мамы всесильного когда-то Эдуарда Шеварднадзе. За это имел ощутимые дивиденды от местных ребят. На шее — солидное ожерелье из жестяных пивных банок. В сезон-несезон — оголенный, в коротеньких шортах. шатался по улицам с бутылью, шумел и бедокурил. Ущерба от него не было, только громкий очень. Родом Марадона был из города Уфы, звали его Шамиль Галин. Охотно ходил на городские свадьбы, поминки и иные торжественно-ритуальные застолья, где умело со столов подбирал остатки нетронутого угощения. Провианта и выпивки было достаточно. На такие номера всегда смотрели по-доброму, сквозь пальцы. Жил-спал в развалинах, бывало, обитал прямо на пляжах и в сухумских скверах. Мужичком он был веселым и незлобливым. Лет десять назад беднягу разморило в бассейне фонтана парка «Сказка», он так и не проснулся. Рядом початая бутылка и стакан. Попрощались с Марадоной достойно. На его похороны скинулась общественность, да и сухумская мэрия помогла. Купили гроб, новый костюм, рубашку, галстук. Возложили цветы и венок. Справили тризну по всем правилам. Много людей прищло. Слабостью Марадоны было пускать слезу под песню «Нежность» Пахмутовой «Опустела без тебя земля».
И если Свобода был идейный бродяга, то Марадона — явным отражением своего времени, этапа бездумно-первичного накопления.
***
Прибывающие суда, пассажиров и туристов обслуживал носильщик Га́бо. Мужичок метр с кепкой, в синем халате советского кладовщика и с латунной бляхой «носильщик №2». Почему номер два? спрашивали его. Потому что первого номера нет, отвечал тот. Действительно, в порту был всего один официальный грузчик-носильщик, остальные числились штатными единицами. Га́бо натужно толкал груженую тачку, таскал чемоданы с пассажирским скарбом. Ненавидел выражение «ку-ку» и слово «полковник». Услышав это, начинал трястись, косноязычно материться и плевать в обидчиков. Так нередко случались шумные конфликты с портовыми озорниками. Поговаривали, что жена его якобы когда-то сошлась с заезжим полковником. Га́бо ко всему неформально промышлял тем, что за разумный гонорар находил у окрестных хозяек комнаты для романтических встреч страждущих парочек. Ведь главной проблемой тогда были койка и крыша, в гостиницы без штампа не пускали. В результате у низкорослого Га́бо всегда водилась трудовая копейка, а то и рубль, на законную рюмку в портовой харчевне. Этого носильщик № 2 категорически не чуждался. Когда в город ворвались заингурские бандиты на танках и в черных очках с автоматами, начались стрельба, повальные грабежи, мародерство, перебои с водой, светом и всякие безобразия, израильский «Сохнут» организовал два «Боинга» из сухумского аэропорта под спешную эвакуацию местных евреев. Здесь тогда была у них мощная деловая и культурная община. Семья и дети слезно убалтывали Га́бо, умоляли присоединиться. Родня попыталась было его скрутить и силком и отвезти к самолету. Габо вырвался и убежал в море. — Нет-нет, оставьте меня, потом сам в Израиль приеду, — истерил маленький носильщик, стоя по пояс в ночной воде. Так и пропал бесследно. Даже фотографии не осталось.
***
Любимец улицы Котик смахивал на арийского офицера из кинофильмов про войну. Высокий сухопарый блондин с голубыми глазами и орлиным носом. Владел обоими языками — абхазским и русским. Был воспитанником первой военной летчицы Абхазии, орденоносца, знаменитой и глубоко почитаемой Мери Авидзба. Котик обожал музыку, оркестры и играть на барабанах. Объявят какой концерт в местной филармонии, и тут же по тротуарам мчится радостный Котик в белой рубашке и в предвкушении. В руках букетик цветов, галстук через плечо. Парады и демонстрации на главной площади , — впереди колонны трудящихся, сзади отряды комсомольцев и пионеров. За ними, перед трибунами руководства, марширует Котик с пионерским барабаном и палочками, улыбается, ритм отбивает. Он был воспитан в строгих традициях, не пил, не курил, не матерился. Сухумская детвора обожала его. За улыбчивость и добрый характер его постоянно пытались уважить — наливали, совали сигареты, лимонад и вкусности. Наконец Котик не выдержал и втянулся, начал пить по-настоящему, практически спился. Может, родная кровь сказалась? Говорят, закончил в одной из российских клиник.
***
Сегодня на улицах столицы таких «блаженно-тронутых» давно уже не видно. В этом плане пустынно и немного тоскливо стало. Сухум пока по-настоящему не проглядывается. Но все еще впереди, то ли еще будет..
Человек со штопором
Книги нынче не очень любят их почти не употребляют. В чести всё больше разные гаджеты и девайсы. Родная история мало кому нужна. Разве что так, для политики или ради щегольства поинтересуются прошлым, особенно если в депутаты и в начальство метят. Без знания истории получится из такого персонажа в финале либо мытарь, либо откупщик. Может быть банкир-ростовщик .В лучшем случае зэк. Подобные сюжеты, как правило, подтверждаются жизнью. Точно по Гегелю получается: история учит лишь тому, что никогда ничему не научила людей. Так что эту дисциплину знать полезно и поучительно, особенно хоть что-нибудь из прошлого родного города.
***
Пивная-автомат, что у Сухумского главпочтамта на проспекте Мира, была последним достижением и демонстрацией технологических новинок, гордостью местного общепита. Расположенная в подвальном этаже бывшего особняка промышленника Стефаниди (1912 г.), заведение было оборудовано новейшими вендинговыми аппаратами и автоматами с разными закусками. Всё блестело хромом, сверкало никелем. Тотальная механизация. В таких условиях догнать и перегнать Америку было раз плюнуть. Бывало, зайдешь с друзьями перезагрузиться, сунешь в щелочку двадцать или сколько там копеек, нажмешь нужную кнопку. И вот тебе, пожалуйста. Перед тобой почти коммунизм с человеческим лицом: хочешь — стопка водки, хочешь — стакан портвейна, желаешь — кружка пива. Слева сбоку на вращающейся витрине — закуски — бутерброды с сыром, колбаской, яичком, сосиска на тарелочке и даже канапе с икрой, кетовой и осетровой. Именины сердца. Вкусно, чисто, доступно. Правда, случался недолив, но нечасто. Как известно недолив — первый признак развала политической системы. Любой. В моменты, когда происходили какие-то поломка или сбой, постояльцы начинали яростно стучать монетой по диковинному аппарату и дико браниться. В таких случаях откуда-то из щели вытягивалась обиженная рука дежурного механика с полным до краев стаканом или бокалом. Инцидент исчерпывался как буквально, так и переносно. Конечно, модная пивная-автомат всегда забита донельзя, клиенты тесно и всегда умещались за стойками. Звучали мат, упоминался диамат (диалектический материализм). Решались вопросы жизни, политики, разумеется философии и истории, вплоть до проблем орошения в Нижнем Египте. Само собой, кадровые
Иногда вечерний разговор затягивался допоздна, пиво-водка в автоматах заканчивались, деньги тоже имели такую привычку. Тогда в силу вступал запасной вариант дня Х — бутылка+ вина «Лыхны» или «Псоу» (заботливо припасенная кем-нибудь из своих). Начинался сложно-тягостный квест — как вытащить пробку. Штопора ни у кого, служебный занят, персонал злорадно не дает. Пальцем ее не продавишь, выбить не получается. Тоска. Да уж, Советы всегда умели вставлять пробки, ничего не попишешь.
И тут из клубов сизого от табака и испарений дыма материализовывалась вкрадчивая фигура человека со штопором. Он подходил к стойке и полуробко интересовался: «Штопор не желаете?» Конечно, да! Всё радостно разливали в посуду и спасителю благодарно давали допить оставшееся. Субъект почти молча растворялся и испарялся. Возможно, это был добрый демон сухумской пивной. Как выяснилось позже, им оказался Веня Шпицзингерлайнер, буфетчик-расстрига. Извергли его из гильдии сухумских буфетчиков за системный недолив и за то, что вечно разбавлял местную минералку водой из-под крана. Нанёс репутационный ущерб известному бренду. В результате побоев и епитемии от руководства. так и скитался, как Вечный жид, по местным хинкальным и рюмочным. Этим и пробавлялся. Сухумский Веня просто никогда не учил в школе историю, и вовремя не учел её суровых уроков . Именно в таких обстоятельствах и возник интересный лайфхак со штопором.
В итоге Веня-Агасфер оказался очень теплым и компанейским малым, и после дружеских увещеваний он, в присутствии раввина местной синагоги, клятвенно пообещал больше никогда не разбавлять водой местную минералку. С учетом искреннего раскаяния и с помощью локальных воротил далее был восстановлен в должности буфетчика сухумского ресторана «Амра».Правда, без права дегустации. Более того, спустя годы, как бы в предвкушении второго пришествия Трампа, изобрел и придумал технологию волшебно-молодежного напитка «Дональдо», на что впоследствии приобрел автомобиль марки «Жигули». Но об этом потом.
Краткие выводы: 1. Всегда носите при себе штопор. 2. Никогда не мешайте пиво, водку + вино. Даже под угрозой насилия. 3. Будьте осторожны и предупредительны с ресторанными буфетчиками.
***
Люблю накуренный уют,
Безденежье — совсем не драма,
Здесь пиво утром продают,
А там уж будет и сто граммов.
Пушкинский день в Абхазии
Байка-небайка
Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом.
А. С. Пушкин. Из записных книжек. «Tutti frutti»
— Ну а как живется неграм в Советском Союзе? — Каким неграм? — заинтересовался хозяин. — Как каким? — удивился принц, оглядывая местных негров, сидевших за этим же столом. — Вам! — А мы не негры, — сказал хозяин, улыбаясь своей характерной улыбкой и кивая на остальных негров, — мы — абхазцы.
Фазиль Искандер. «Сандро из Чегема»
***
Да простит нас Александр Сергеевич!
Никто не смеет утверждать, что Пушкин не бывал в Абхазии, как, впрочем, и наоборот. В любом случае известно, что на пути в Эрзерум он мечтал повидать дивные красоты Апсны.
Тот июнь был юбилейным — Пушкину исполнялось двести лет. Решением ЮНЕСКО год был объявлен годом Пушкина. После того как заингурских бандитов окончательно изгнали из страны, Абхазия двенадцать лет находилась в режиме блокады со стороны ельцинской России. Которую, кстати, отменил сам Путин (Правительственное постановление № 1029н. 9.IX.1999 г.). Жилось не очень чтобы уж сытно, но всегда отчасти весело.
Июнь 1999 г., солнцепёк, стоим, пьем кофе на местной «брехаловке». Вдруг эффектно подъезжает какой-то крутой джип (таких авто тогда в Абхазии у местных жителей практически не было, с бензином и деньгами туговато, и вообще — блокада). Смотрим. Высыпают какие-то люди с камерами, фотоаппаратами, диктофонами, блокнотами, ручками... Подумалось, достали эти нахальные инопланетяне. Мужчины в бронежилетках, дамы, кажется, даже в бронебюстгальтерах.
Понятно, сообразили наши, очередной десант иноземной прессы.
Так оно и оказалось — какая-то очередная американо-российская группа. Подошли они к нашим доминошникам, стали общаться, спрашивать разный вздор. Ноль внимания, игроки продолжали и в моменте сквернословили. Потом пришельцы добрались и до нас.
После двух-трех минут диалога стало очевидным, что страшно далеки они от местных реалий и проблем, для них это просто очередной экзотический визит в горячую точку, потом будет громко хвастать, что побывал на войне.
Наступал зной, рассуждать о политике с ними было лень.
**** Этот день, как, впрочем, и все остальные в Абхазии, был выходной. В голове и во рту у всех после вчерашнего было суховато, угощать приезжих и угощаться самим было не на что. Все кредиты давно исчерпаны. Но красиво пристроить нежданных гостей согласно адатам гостеприимства было необходимо. Вдруг полуехидно спросили про наше отношение к Александру Сергеевичу Пушкину и празднованию его юбилея в Абхазии. Конечно, активно празднуем, прозвучал единодушный ответ.
**** Один из самых говорливых журналистов был иссиня-черным, и вспомнилось мне про абхазских негров. О них мы накануне за столом долго беседовали с общенародным историком Русланом Гожба, который доверял только архивным источникам, не доверял верблюдам и вообще любому, кто может больше недели не пить.
— В Абхазии испокон веков проживают негры, — торжественно заявил он заезжим, — как раз сегодня, шестого июня, все они собрались вместе в селе Адзюбжа и торжественно отмечают юбилей Александра Сергеевича, у которого, как известно, тоже эфиопские корни.
Журналисты встрепенулись и сделали терьерскую стойку. Запахло сенсацией.
Затем вспомнилась история про Шьрина Абаш (см. фото), георгиевского кавалера, знаменосца абхазской сотни черкесского полка Кавказской конной дивизии, командовал которой великий князь Михаил. В ход пошел и детальный рассказ о древнем адзюбжском лесу Уракь. Лес был настолько дремуч, что из ста охотничьих собак после травли зверя возвращалась из него обычно одна, да и та с ободранным хвостом. Там жил лесной великан — адау. Его в начале ХIХ века застрелил охотник Чатанаа Хух, известный тем, что плотно дружил с русалкой Дзыдзлан, у которой ступни были устроены задом наперед.
После этих историй темнокожий журналист готов был бегом мчаться в загадочное село, остальные возбудились не меньше...
— Как, как туда попасть? Мы сейчас же выезжаем, укажите локацию, — загомонили они наперебой. Конечно, с эфиопами и днем рождения Пушкина с нашей стороны произошел небольшой перебор, ведь не было никакого торжественного негритянского собрания, в селе осталось одна-две семьи, да и те давно ассимилировались и стали коренными.
Нужно было выправлять положение. Тут на счастье проходил мимо сельский старожил и бывший военный подводник Валера Ч., кстати, в определенные моменты слегка смахивавший на Александра Сергеевича.
— Слушай, Валера, выручай, — сказал я ему и обрисовал ситуацию. Опытный подводник и уроженец в момент все понял. Было принято оперативное решение.
В тот день, как мы знали, в селе находился наш старший друг дядя Шалико, один из старейших журналистов Абхазии, хлебосольный хозяин, непревзойденный тамада и неистощимый острослов. Высокий, объемный и представительный старец в папахе, он вовремя удалился от забот в печатном органе. вернулся в родное село и с кайфом занялся своим исконно абхазским делом — охотой, виноделием, скотоводством. В часы досуга любил сидеть у очага и подкручивать кончики усов в ожидании гостей. Одно только его присутствие вызывало у окружающих трепет перед тонкостям застольного этикета.
— Валера, поезжай-ка заранее, предупреди, что иностранные журналисты приедут, все как есть расскажи, он поймет правильно, — незаметно попросил я друга. Тот сразу отъехал на подвернувшейся попутке.
— Друзья! — сообщили мы представителям международной прессы. — Для начала, по местным обычаям, положено представиться одному из сельских старейшин. Кстати, он присматривает за местной негритянской общиной, опекает их. Там и войдете в курс. Позже и мы подоспеем. Все с радостно кинулись к авто.
Дядю Шалико вовсе не надо было заранее предупреждать. Ещё бы — новые гости и свежие нетронутые уши! Когда мы подъехали и вошли в апацху (многофункциональное сооружение универсального принципа. Используется для приема гостей, приготовления угощения, отдыха и разных бытовых надобностей. Создается из веток рододендрона. Авт.), то стало понято, что первая серия необходимых тостов после разминки абхазской чачей уже прошла. Это было очевидно по слегка безумному блеску в глазах гостей, обласканных удовлетворенными взглядами ближайших соседей. Во дворе с забора сиротливо свисала шкура свежеосвежёванной козы.
Дядя Шалико только что поднимал тост за память Александра Сергеевича, юбилей великого классика и, как нам послышалось, даже почти земляка и родтвенника. Теперь же, увлекательно, могуче и горделиво возвышаясь над присутствующими, он рассказывал правдивую историю о том, как много-много лет назад Пушкин, по пути в крымскую ссылку, заглянул в село навестить свою африканскую родню и с одним из местных жителей эфиопского корня пошёл охотиться на медведя.
— Подошли они к берлоге, — рассказывал тамада, — медведь спит.
— Стреляем! — громко и азартно вскричал Пушкин.
— Нет, пускай проснется и побежит, — ответил напарник Шьаабан Ганнибал Абашь (так его звали). Медведь проснулся и побежал. Но вместо того, чтобы испугаться и удрать, он яростно погнался за нарушителями покоя. Охотники кинулись удирать в сторону дома. На половине пути Пушкин не выдержал, резко обернулся и нажал на спуск. Медведь рухнул.
— Эх ты, Пушкин, наделал дел, — воскликнул огорченно опытный охотник Ганнибал, — что, не мог дотерпеть, пока до дома добежим? Теперь таскай его.
— Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом, — моментально парировал Александр Сергеевич и стал разделывать тушу.
— Эта фраза стала одним из классических афоризмов поэта, рожденных в нашем селе, он вошел во все хрестоматии! — завершил оратор.
Гости, записывавшие все на диктофоны и камеры, слегка обалдели как от выпитого, так и от затейливых поворотов сюжета.
Разыгралось африканское пекло. По всему было видно, что пора их вывозить обратно в столицу на росушкку. Скорее всего, в глазах у них уже потемнело, потому что уже все казались им эфиопами, а дядю Шалико они называли не иначе как Александр Сергеевич или дядя Саша. Мы под занавес попытались соблюсти все приличия, сказали все положенные заключительные слова и начали завершающую церемонию прощания.
Тут у главенствовавшего за столом в руках внезапно появился объемистый рог, полный черного вина.
— Чтоб я выкопал кости своих предков, сделал из них дудки и бил бы ими в барабан, если это до конца не выпьете! — со свирепой теплотой возгласил он почти эзотерический тост. Деться было некуда.
Очнулись гости на родине злодея Берия, у Мерхеульского источника.
Через две недели в газете "The Times" появилась солидня публикация темнокожего англичанина под заголовком "Абхазские тропинки Пушкина". Почему-то вместо портрета Александра Сергеевича там была фотография дяди Шалико.
Так у нас отметили юбилей великого русского классика.
Прошло время. Дядя Шалико давно ушел в лучший мир, вечная ему память. Старожил и подводник из села Адзюбжа, добрейшей души Валера Ч. по сей день иногда подтверждает эфиопскую версию "The Times". Как правило, на девятом тосте. В нюансы генеалогии нынешнего президента США уже начал пристально вглядываться народный летописец — Руслан. Ведь всякое бывает.
Но это уже история другого юбилея.
P. S. Все цитируемые реплики подлинные (А. С.Пушкин, ПСС. Записные книжки. *«Tutti frutti» ПД.840) и воспаленным умом автора вплетены в канву этой незатейливой истории.
Для справки
Абхазские негры (чёрные абхазы, кавказские негры) — небольшая расово-этническая ассимилированная негроидная группа африканского происхождения.
Проживают преимущественно в абхазском селении Адзюбжа в устье реки Кодор и окрестных сёлах Абхазии (Члоу, Поквеш, Агдарра, Меркула и некоторых других) (ru.wikipedia.org).
***
Даур Зантария родился 25.05.1953, село Тамыш.
Абхазский и русский прозаик, поэт, публицист, киносценарист, Поддерживал дружеские контакты с Ю. Кузнецовым, А. Битовым, Ф. Искандером, Т. Бек, М. Москвиной и другими известными литераторами. Скончался 07.08.2001 (Википедия.ру).
В этот день близкие и друзья соберутся отметить день рождения большого человека и Мастера.
Бронзовый павлин
На днях поутру шел по набережной и у входа на «Амру» увидел тщедушную фигурку маленького узбека-дворника, прикорнувшего на бетонном кресле в полуобнимку с бронзовым павлином в тюрбане. Притомился ,бедолага. К ногам принюхивалась дворняжка Мазакуаль. Узбеку-дворнику снился родной плов, собачка проснулась от его аромата. Между павлином-йогом Вишнупату и плутовкой Мазаукаль явно ощущалась незримая телепатическая связь.
*****
...Лет сорок назад сидели мы с Дауром на верхнем ярусе «Амры». После вчерашнего мечталось раствориться в огуречном рассоле. Душа опухла с рассвета. Ждали открытия «Бригантины». Раздобыли за рубль 02 «Алжирское» — колониальный напиток из нефтетанкеров, от которого не отмывались стенки стаканов. Занималось солнце. Восход, море, гладь, простор, чайки. Слегка отпустило. Похорошело.
— Старик, что бы кто ни говорил, мы живем в раю. Для нищих и бедолаг... — задумчиво вздохнул собеседник.
Даур Зантария любил Абхазию больше жизни, и эта любовь отражалась в судьбах его героев, что проступали на фоне её дивных пейзажей. Яркие, преодолевшие смерть, они прорывались к бессмертию, сплетая узор, в котором слились человек и земля.
*******
Сорок лет спустя, там же, у «Амры», Сипа Лабахуа установил памятник книге и персонажам — бронзово-бетонную композиция: павлин Вишнупату, «Золотое колесо» и собачка-плутовка Мазакуаль.
Трудно привыкал к ней, по мне слишком многосложной. Такой же объемной, как и творения волшебника. Даур писал словами, высекалась Скрижаль, — Сипа, ваятель-чародей, из бронзы, бетона и камня высек Слово.
***
Что может быть важнее, чем делать детей? А с каким удовольствием это делается!
Отныне ко всем скульптурам Архипа следует намертво прикрепить шильдик «Сделано с удовольствием»!
В итоге: кресло около 130 кг, бетон. Павлин — 40, собачка — 35 (бронза). Вес Архипа — 58,5 кг, вес маленького узбека — ?
«Золотое колесо» — вне измерения.
Не стреляйте в пианиста
Байка-небайка
Кто в молодости любил ментов? Да никто, чёрт побери! Разве что в кино — там они благородные, с грустными глазами. А в жизни… Менты, они разные бывали.
Майор Виктор К. — тот был из сталинско‑бериевской закваски. Выдержанный, как старый коньяк. После хрущёвского антикультового доклада не рассыпался в прах, не побежал каяться — нет, остался на посту. И даже как‑то ловко подстроился под новые веяния, будто так и надо. Главный милиционер Нового Афона, а потом и всей столицы Абхазии. Ходил в кожаном реглане чекистского типа — тот ещё шик! — и шляпе «борсалино», словно из голливудского нуара. Пистолета при себе не держал — зачем? Его имя само по себе было оружием. Достаточно было кому‑то бросить: «Атас, дядя Витя идёт!» — и всё вокруг менялось моментально. Даже некурящие вытягивались по стойке смирно.
Он не был деспотом. Нет, нет и ещё раз нет! Он был законом. Олицетворением местного советского порядка. Уважал дисциплину до дрожи, а вот приблатнённых терпеть не мог. Блатной шансон и феню на дух не переносил — морщился, будто лимон целиком проглотил. Имел привычку незаметно пробраться в ресторан, пристроиться у входа и молча наблюдать. Так, исподволь, словно кот у мышиной норы.
А Абхазия в те приснопамятные времена… Ох, что это была за сказка! Курортники со всей страны валили валом — не только из‑за дивной природой и пляжей, где песок шептал под ногами, а море переливалось всеми оттенками лазури. Нет, ещё и из‑за кухни — пикантной, кавказско‑черноморской, такой, что слюнки текли на расстоянии километра.
Вино и сопутствующие напитки — в любое время суток, по цене и качеству — загляденье. Особенно славились сухумские рестораны. На их фоне сочинский общепит выглядел как забегаловка для заблудившихся туристов. В столице их хватало:
«Амза» — на сухумской горе, откуда весь город как на ладони;
«Диоскурия» — прямо на остатках древней крепости, будто сама история подливала гостям вина;
«Амра» — с пирсом, уходящим в море, словно мост в другую реальность;
да ещё один — в горном ущелье, где в любую жару царили прохлада и уютный полумрак.
***
Сюда приезжали знатно выпить‑закусить, погулять, отдохнуть, отвести душу. Сибирские отпускники -нефтяники с пухлыми лопатниками, пышные перманентные блондинки в поисках приключений и наживы— все стремились на эти островки сухумского парадиза.
А вокруг — разухабистые мелодии местных кабацких оркестров, будто саундтрек к древнеримскому гедонизму. Цены, кстати, при облегчённой там диктатуре пролетариата выглядели вполне демократично. Так, пустяки, мелочь, капля в море удовольствия.
Профессия ресторанного музыканта, или, как говорили в те годы, «кабацкого лабуха» — она всегда была в почёте. Не важно, какая власть, какой режим. «Священник, доктор и музыкант всегда в законе» — одна из самых ходовых поговорок. Ну и, конечно, бессмертное: «Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет».
Репертуар лабухов — строго идеологически выдержанный. Абхазские песни вроде «Ауардын», грузинские — «Сулико», эстрадные русские, армянские, греческие… Всё понятное, близкое, родное. А вот блатные — «Мурка», «Гоп‑стоп» и прочие — под строгим запретом.
Контролировало процесс грозное БОМ — бюро оркестровых музыкантов. Стражники идейной правильности приходили на проверку с объёмистыми портфелями, а уходили слегка пошатываясь, но с кладью, где, оберегаемые закуской и снедью, звякали бутылки с разнообразными напитками.
***
Лабух Лёсик — тот вообще история отдельная. С детства сильно заикался. Мамин знакомый логопед посоветовал ему петь словами и предложениями — мол, пройдёт. И что вы думаете? От закомплексованного заики тот допелся до кабацкого солиста. И получалось у него, надо признать, очень даже недурно. Популярность, шальные деньги, поклонницы — жизнь, казалось, удалась.
Но вот в тот злополучный день откинулся один из антагонистов майора в кожаном плаще. Ну, понятное дело, закатил пир горой. Вино, шампанское, коньяки — трёхзвёздочный, пятизвёздочный армянский, коллекционный. Оркестр изнемогал на сцене, на музыкантов сыпались смятые трёшки, пятирублёвки, червонцы, а то и сотенные. В зале усердно виртуозили в танце «Шалахо», «Семь сорок», извивались в модной тогда «Ламбаде»…
Майор, как обычно, молча пристроился у входа на кухню.
— Бублики, горячий бублики! — надрывались певец, гитаристы и клавишники.
«Это уже разврат какой‑то», — подумалось милиционеру Виктору К. Ему стало невыносимо душно.
Когда подвыпивший Лёсик затянул есенинскую лирику про материнский шушун и живую ещё старушку, Виктор К. пока стерпел. Но когда пошёл чёс про кабацкую драку и финский нож под сердце — терпение его взорвалось.
— Прекратить! — сорвался он. — Хватит! Всех посажу на пятнадцать суток, и тебя, Лёсик, и твоего Есенина тоже!
Прошло время. Лёсик и остальные получили своё от майора. Есенин остался на воле.
Таких кабаков в Сухуме больше нет. Только кое‑где в глазах мелькают осколки былого — развалины популярных заведений. Вместо них — глобально европеизированные рекламные вывески, будто кто‑то взял и стёр целую эпоху ластиком.
Лёсик же глубоко запил и опять сильно заикается. Петь стало некому.
***
Для справки
Сухумские рестораны были не только местом, где можно вкусно поесть и выпить, но и целой субкультурой со своей атмосферой и, конечно же, сленгом. Музыканты, игравшие в этих заведениях, создали свой особый язык, понятный «своим»:
- «Лабух». Пожалуй, самое распространённое и известное слово для обозначения музыканта, играющего в ресторанах, на свадьбах и похоронах. Да и вообще любого музыканта. Может произноситься и с оттенком пренебрежения, и с гордостью.
Происхождение его точно не установлено, но наиболее распространенная версия — от глагола «лабать», то есть играть. А может, глагол произошёл от существительного... Если кто-то в оркестре начинал играть не вовремя, слишком громко и тянул одеяло на себя, худрук мог и прикрикнуть: «Хорош лабать!»
- Чувак. Вроде бы тоже лабух, но свой в доску. Друг, сотрудник, коллега-музыкант — это всё чуваки.
- Кочумать. Ещё один важнейший профессиональный термин, означающий прекращение в процессе лабания, перерыв и передышку. Порой кочумать — лучшее, что можно сделать, и не только на сцене, но и в жизни... Отсюда призыв «Кочумай!» — требование остановить игру.
- Киксануть. Но не все справлялись одинаково хорошо! Для ошибок и промашек существовали разные термины. Киксом называли неверно взятую ноту. Словечком «лажа» могли обозначать и фальшивую игру, и вообще любую ситуацию, в которой что-то пошло не так. Полная лажа — крайняя степень упадка и уныния.
- Башли, лавэ, лаванда, капуста. Это, конечно же, деньги, заработок. Зачастую это был основной мотив работы музыканта в ресторане. Слово «капуста» было распространено и в других сферах, но в мире ресторанной музыки оно имело особый вес. А от башлей появился и глагол «башлять», то бишь платить
- Барать. Многозначный термин, заменявший, главным образом, глаголы, связанные с самыми приземлёнными аспектами любви. Но не только. Забарать — достать и надоесть.
- Кирять. После работы (особенно на банкете) можно расслабиться. Падкие на алкоголь могли и кирнуть. Это словечко прочно вошло в лексикон, причём не только музыкантский. От него же происходят и «кир» (непосредственно спиртосодержащая продукция), и «накиряться» (перебрать), и «кирной» (пьяный).
Серебряная крыса
Байка-небайка
Эх, эти газеты с фотографиями — когда‑то они царили, блистали, словно короли на пышном балу информационного мира! А нынче… Нынче они скромно покоятся в архивах истории — рядом с окаменелыми динозаврами и допотопными кассетными плеерами, будто забытые игрушки ребёнка, выросшего слишком быстро. Сегодня царят информационные порталы да соцсети, эти цифровые Робин Гуды, лихо отнявшие хлеб у плёночных фоторепортёров. Профессия, что когда‑то требовала выдержки, терпения и таинственного умения проявить плёнку в кромешной темноте, нынче звучит, словно заклинание из старинной книги, затерянной в пыльных подвалах библиотеки.
Говорят, фотокорреспондент Жан в чём‑то мог послужить прототипом главного героя новеллы великого сухумца Фазиля Искандера «О, Марат!». О тех моментах и деталях, что не вошли в новеллу или были, возможно, неведомы классику, скромно поведаем в лаконичном телеграфно‑газетном стиле — коротко, чётко, с той особой интонацией, что заставляет сердце биться чаще.
***
В молодости Жан служил фотокором в местной партийной газете «Трудовой Сухум». Маленький, смуглый, горбоносый, с копной кучерявых волос, он был на отличном счету у главного — за удивительное умение оказаться в нужное время и в нужном месте со своим верным «ФЭД‑2», сдать в номер такие фотографии, что дух захватывало. Шустрый, озорной, буквально молниеносный парень — он словно скользил по жизни, оставляя за собой след из улыбок и шуток. За склонность к розыгрышам коллег да за дерзкие шутки в не совсем трезвом виде нередко получал тумаки и затрещины — но разве это могло его остановить? В обеденный перерыв коллеги частенько забегали к Жанчику (так они его любовно называли) — поболтать, попить чаю и не только. Лаборатория его, точнее — тесная каморка без окон, приютилась в закутке под редакционной лестницей. Фотоувеличитель, баночки с химикатами для обработки плёнок, ванночки с проявителем и закрепителем. Кран, красный фонарь, продавленный диван с приставным столиком. На гвоздике в стене — портновские ножницы легированной стали: нужны были для обрезки фотографий и бумаги. Старая плотная дверь, обитая войлоком для изоляции от света и звуков, с крошечным глазком — словно око, следящее за миром.
Под диваном, в тёмной дыре пола, жила матерая сухумская крыса Далила — ветеран уличных боёв и разборок. Она по‑соседски относилась к Жану, снисходительно принимая всю сложность труда газетного фоторепортёра. Слабостью крысы было, как ни удивительно, серебро. Кто‑то из родни убедил её, что благородный металл, содержащийся в закрепителе для долговечности фотографий, помогает жить долго и быть защищённой от подземельных микробов. Крыса в это свято верила и по ночам, словно алхимик, пожирала запасы фотобумаги и гипосульфит, запивая всё это закрепителем из ванночки — остаточный раствор всегда содержал немалый процент драгоценного металла. Более того, она когда-то полностью уничтожила бесценный архив знаменитого сухумского фотохудожника Иоанниса Пименидиса, о шедеврах которого в своё время слышал даже сам государь‑император. Жан давно подозревал этого хищника в проделках, ждал удобного момента для справедливого возмездия — с терпением охотника, выслеживающего добычу. Помимо друзей, Жана время от времени навещала пышногрудая бухгалтерша редакции Элеонора Айрапетовна. Несмотря на бальзаковскую молодость, она была довольно увесистой дамой с неисчерпаемыми эротическими амбициями. Её чувственные ноздри манил не столько интерес к таинствам фотопроцесса — багрово‑красный полумрак, тонкости проявки и печатания, — сколько неистощимый потенциал тщедушного Жанчика. Для этого и была придумана ватная шумоподавляющая обивка двери — чтобы заглушать стоны и ржавые диванные скрипы, словно шёпот самой жизни.
Как‑то в пароксизме страсти и телодвижений старый диван внезапно рухнул на голову дремавшей под ним Далилы. Та панически заметалась по полкам лаборатории, до смерти напугав страстную парочку. При этом разбила все баночки с химикатами, фотоаппарат «ФЭД‑2» и дорогой немецкий экспонометр. Затем застыла у стены в торжественном недоумении, нахально поблескивая глазками — словно издеваясь над хаосом, который сотворила. Разъярённый Жан схватил ножницы легированной стали и, подобно библейскому Самсону, метнул их в Далилу. Попал — и пригвоздил её к стене. Пронзённая особой сталью Далила замертво свалилась в ёмкость с раствором аргентума. Тушка убитой лежала в жидком серебре до тех пор, пока Жан не извлёк её. Затем хорошенько высушил усопшую под черноморским солнцем. Знакомый таксидермист сделал из неё талантливое чучело серебряного оттенка.
Это чучело долго и таинственно поблескивало на столе секретариата редакции много лет — словно символ возмездия, застывший во времени. Так разрушителя неизбежно настигает расплата, и он легко может превратиться в чучело — предмет восхищения и ужаса одновременно. Жанчик с гордостью рассказывал визитерам редакции о случае на охоте, добавляя деталей с каждым новым слушателем.
Самое интересное, что после этого происшествия в редакционном квартале начисто исчезли все грызуны. Видимо, испугались слухов о восставшей из казнённых серебряной зомби Далиле — о её призраке, бродящем по ночам и ищущем новых жертв. После этого рокового инцидента шокированная Элеонора бросила нашего Жана и сошлась с талантливым чучельником — судьба порой играет странными шутками.
***
Каждый год с началом лета в Сухум прибывали многочисленные составы со всех уголков необъятной страны Советов. В большинстве своём на перрон сходили по возможности нарядные пассажирки — юные, активные, привлекательные. В поисках романтики, любви и семейного счастья курортницы наполняли собой пляжи, фланировали по бульвару, лакомились знаменитым сухумским мороженым с орешками, кокетничали с усатыми кавалерами. Чем не жизнь? Благостный настрой омрачало одно обстоятельство — весьма существенное. Дело в том, что в те времена в продаже не было приличной одежды для курортников: изящных купальников, пляжных костюмчиков, летних босоножек. То, что имелось, выглядело серо, блёкло, портило настроение. В условиях тотального дефицита раздобыть красивый пляжный халатик было делом невозможным — тем более импортный. У спекулянтов это добро стоило космических денег. Откуда у ткачихи из Иванова и саратовской монтажницы такие возможности? А выглядеть серой мышкой не желал никто.
Ловкие сухумские дельцы‑цеховики быстро заполнили этот пробел, наладили производство модных бумазейных халатиков и лёгких пластмассовых босоножек — точь‑в‑точь как заграничные. Прибыла такая красотка на отдых — раз, и в промтоварный, за халатом и тапочками. Продукция цеховиков скупалась на корню, теневой бизнес процветал. В одёжном магазине «Магнолия», что рядом с редакцией, надолго воцарился запах бумазеи и пластмассы — запах мечты, воплощённой в ткани и пластике.
***
Откроем секрет. Как выяснилось случайно, Жан родился не с двумя, как у всех, а с тремя тестикулами (в обиходе — яичками). Они сильно осложняли ему жизнь: в нужный момент канал перемыкался и мешал достойно закончить мужское дело. Это обстоятельство требовало больших усилий и отнимало невероятно много времени — словно невидимая преграда на пути к счастью. Разговор об этой пикантной подробности ласточкой прошелестел по женской части пляжей, бульваров и танцплощадок. Началось паломничество: дамочки всех мастей стремились к нему в лабораторию, порывались хотя бы взглянуть на это чудо. Спасали лишь глазок в двери и ватная обивка — последние бастионы обороны. Так слухи создают мифы, а время портит плёнку.
Жан издёргался, сильно похудел. Главный редактор был страшно недоволен: приличных снимков становилось всё меньше. Замаячило увольнение по собственному — словно тень, падающая на солнечный день. Фотокор уволился из редакции. Впоследствии, только после специальной операции ему удалось обзавестись полноценной семьёй — новая глава жизни открылась перед ним.
Прошли годы. Газет и фотокоров больше нет — их вытеснили интернет‑порталы и соцсети, словно волны, смывающие следы на песке. Остался магазин «Магнолия» — там сейчас другой товар.
Иногда Жан заглядывает в него и слышит знакомый запах бумазеи и пластмассовых босоножек. Внезапно гульфик его брюк резко и заметно начинает набухать. Что делать, ностальгия, мелкая моторика.
Под призывные взгляды продавщиц Жан резко разворачивается и похотливой трусцой семенит к своей бухгалтерше Элеоноре. Но там её давно уже нет — лишь эхо прошлого звучит в пустых коридорах памяти.
От автора: при подготовке этого текста пострадало только одно животное.
Самоубийца из Сухума, или Гробы на выбор
Быль
В августе 2000 года Абхазский драмтеатр пригласили для участия в международном театральном фестивале в Болгарии «Сцена без границ». Инициаторы – московские друзья Абхазии, журналисты О. Дубинская и Д. Минченок. Ситуация была непростая: после того как банды Шеварднадзе и Китовани с треском изгнали за реку Ингур, никем не признанная республика находилась в условиях ельцинской блокады. Экономической и информационной. Жизнеобеспечение перекрыто, телефонная связь с родней и близкими невозможна. Через границу с РФ выпускали только женщин, мужчинам от 16 до 50 лет въезд-выезд был категорически закрыт. Трудно в это поверить: тогда на местах перехода специально созданные пункты поголовно всех проверяли на СПИД, обязывали сдать по двести граммов крови. Эдакий остров прокаженных на суше, этнографический заповедник. Двенадцать обидных и унизительных лет. В стране хорошо понимали всю ценность такого приглашения за рубеж. Только через культуру можно было рассказать о себе миру, приблизиться к признанию. Не очень уверенно, но решились поехать – поучаствовать. Глоток свежего воздуха был необходим. С помощью друзей в руководстве РФ и чуть ли не министра Примакова получили разрешение на поездку в другую страну. Везли свежую постановку режиссера Валерия Кове. Николай Эрдман — «Самоубийца». Перевод на абхазский. Главный герой пьесы, безработный обитатель коммуналки, разочаровался в жизни и решил покончить с собой. До этого момента на него никто не обращал внимания, зато теперь он стал важной фигурой. Нашлись те, кому его самоубийство оказалось выгодно. Одни предлагают герою стреляться ради любви; другие — ради религии; третьи - ради искусства. Устами мёртвого общество хочет сказать о том, что само выразить не способно. В итоге самоубийство прервал судьбоносный бой кремлёвских курантов. Минималистичность постановки помогла артистам ярко показать взаимоотношения персонажей. Был готов уникальный спектакль, мощная труппа, шекспировский масштаб. Театр независимой республики выезжал за рубеж впервые после изнурительной войны. Добираться надо было до Москвы, потом самолётом в город фестиваля — Пловдив. Главный на форуме режиссер, в будущем министр культуры Болгарии, актер Стефан Данаилов.
***
В те времена главным моим занятием было днями торчать в кофейне, что напротив театра. Друзья-актеры знали, что в свое время мне, бывало, приходилось подрабатывать рабочим сцены в опере соседнего города. Более того, когда-то я бывал в Болгарии по профсоюзной путёвке. В итоге меня, как вроде бы крупного знатока театрального дела и тонкостей болгарской стороны, решили отправить загодя. На рекогносцировку в качестве квартирьера и драгомана-переговорщика. Спектакль был решен в ключе В. Кове — абсолютный аскетизм и минимальные средства. Декорации и реквизит — черная коробка сцены, гроб, геликон и револьвер. Всё. И прежде всего — замечательные актёры, команда, испытанная аплодисментами и войной. Каждый — личность. Но реквизит с собой был необходим. Поняли потом, что никто и нигде, на любом уровне не разрешит труппе тащить с собой в самолет гроб с револьвером. Так что летели с молитвой и в надежде - авось повезет, найдем что-нибудь подходящее.
Необходимо было заранее добыть все необходимое там, на месте, и сразу же передать прибывшим на фестивальную сцену актерам. Итак, бреду уныло по брусчатке старого болгарского города, ищу гроб. Повсюду анонсы «SAMOUBIJCA ». С собой рюкзак, в нем сухумский боекомплект переговорщика — литровка ядреной чачи с пробкой из кукурузного початка, сушеная хурма, копченый сыр, стручки жгучего перца. Вижу скромную вывеску:
«ПОГРЕБАЛЕН ДОМ "ПОСЛЕДЕН АДРЕС". КОВЧЕГИ» Понял, что с названием этой конторы мне повезло – Похоронное бюро «Последний адрес». Гробы. То, что надо! Спрашиваю: «Гробы есть?» Отрицательно качают головой. То есть, да – это нет. Наследие турецкого ига. По-болгарски гроб — ковчег. Ну да, понятно. Ковчег — спасение, все логично. Приветливые фигуры – может, клиент? Разговорились, туда-сюда. По-русски отвечают. Перец, чачу понимают не меньше нашего, только больше любят сорт хлопанью. Подают красиво, стручок целиком в бокале с водой. Да и их ракия +сливовица – штука солидная. Старший из них, плюмажист, отвечающий за торжественное оперение последнего экипажа, цветасто произносил длинный тост за дружбу и этим сильно смахивал на кофевара Бенчика из портовой забегаловки «Бригантина». Объяснил гостеприимным могильщикам, для чего нужен такой пугающий реквизит. Всё поняли без лишних слов, ведь тоже люди искусства. Правда особого. Им польстила такая просьба. Тем более фестиваль, своего рода соревнование. После третьей рюмки почувствовал, что такие ребята способны любые похороны превратить в лихую болгарскую свадьбу.
Охотно предложили весь свой репертуар, на выбор: домовины дубовые, каштановые, буковые, с окошками, обшитые атласом и шелком. Вплоть до походного набора бальзамировщика. У гробовщиков везде обильные связи. Особый круг. Почти масоны, только подобрее. Всюду свои люди. Болгары раздобыли выхолощенный маузер без бойка. Геликон-большую трубу для героя – позаимствовали у своих же музыкантов-лабухов.
***
Торжественное открытие, восемь театров и спектаклей со всего мира. Полный зал. Именитое жюри. Пресса. Работа пошла.
Зритель впервые услышал на сцене абхазский язык, один из самых древних в мире. Талантливый замысел, филигранная игра актеров. Порвали всех. «Самоубийца» признан лучшим. Повсюду заголовки: «Признанный театр непризнанной республики»! Президент болгарского фестиваля доволен, президент Абхазии Ардзинба тоже.
Восемь лет спустя, 26 августа, РФ признала независимость государства Абхазия. Началось международное признание. В одном из интервью режиссер В. Кове отметил:
«Уровень профессионализма и художественности в прямой зависимости от способности спектакля защищать самого себя. Язык действия и человеческого общения не должны прятаться за мишурой технических, световых и музыкальных акцентов. Если расстелить простой ковер, состоится ли на нем спектакль?»
Да, мысль верная, любой народ и человек должен быть способен защищаться сам.
P. S. Болгарским друзьям и мастеру-плюмажисту Бенчику, которые так помогли в Пловдиве, особенно по душе пришелся «Самоубийца». Кому как не им разбираться в нюансах жизни и смерти.
От автора: особенно хороши утренние болгарские супы – горячий шкембе чорба и ледяной таратор...
P. P. S. C того дня прошло 26 лет. Если сегодня где-нибудь увидеть видеозапись этого спектакля, то можно подумать, что это современная постановка, сценография и решение самого модного режиссера мирового уровня. Что тут скажешь, классика. Тут любому есть чему поучиться. Обычно в странах, где ценят свою культуру, такие образцы искусства как правило бережно реставрируют или восстанавливают. На них учатся. Фото из архива автора.
P. P. P. S. По пути домой из Болгарии команда прибыла в Шереметьево, затем пересадка на Курский вокзал. Туда добирались на метро. Участник «Самоубийцы», любимый всеми патриарх театра, седовласый Чинчор Джениа впервые в жизни ехал в подземке. Под конец глубоко задумался. «Что, Чинчор, почему молчишь?» — «Огромное метро построили русские, очень много земли выкопали. Но куда они ее потом подевали?» — искренне озадачился старец.
Сухум — вольный город. Дата. Праздник!
На днях случайно выпил с приятелем Эвклидом на парапете у старого сухумского причала. Помянули юность-молодость...
Симпатичная туристка из Саха-Якутии обозвала наши воспоминания одним словом: «Совкострадатели».
Мы ведь без претензий. У каждого свой взгляд на прошлое. Но знаете... Ведь скучаем не по очередям, дефициту или пустым полкам. Скучаем не по строю — скучаем по ощущениям.
По тому времени, когда счастье помещалось в стакане газировки за три копейки. Когда двор был социальной сетью, а не экраном смартфона. Когда родители были молодыми, бабушки живыми, а впереди, казалось, целая вечность.
Есть пока ещё люди, которые помнят, что от старого причала и кофейни «У Акопа», что была напротив гостиницы «Рица», можно было добраться до «медицинского» пляжа на небольших теплоходиках «Рица», «Ефрем Эшба», «Очамчира», «Гудаута»…
Слева у выхода на причал располагалась билетная касса. Билет стоил пятнадцать копеек, двадцать минут изумительной панорамы морем — и ты на пляже. В кармане трояк. Море, музыка, буйки, девушки-курортницы... Москва, Ленинград, Саратов, любовь до гробовой доски. Олеандры, кусты. На третий день стыдливый визит к знакомому доктору. Привычное: «Ну что, капает, голубчик?» Непредвиденные расходы, издержки высокой любви. Паника. Неужели? Неизбежное «Что делать? Кто виноват?» Где бы найти еще червонец? Седьмой месяц. Конверт со штампом издалека, в письме робкое: «Ты знаешь?..» Население Поволжья будет расти. Медсёстры в белых халатах. Бдительные спасатели. Обожженные зенитом бродячие фотографы в невероятных сомбреро «инфаркт мексиканца». Пляж разбит на сектора окормления. Призывно позируем. Улыбка, вылет птички «Привет из Сухума!». Пожизненное фото для семейного альбома! Слева вареная кукуруза, справа семечки в газетном кулёчке. Справа сухумское мороженое. Чудесный лимонад «Дюшес», пиво, «Стюардесса», «Казбек», «Беломор», карты, чебуреки... Коловращение жизни…
Целыми днями просмоленный голос билетерши хрипло вещал сквозь утомленный репродуктор с причального столба: «Граждане отдыхающие, через несколько минут наш теплоход “Хаджарат Кяхба” выйдет на морскую часовую прогулку. Билеты можно приобрести в кассе у входа на причал». Рядом буфет-киоск, на прилавке сладости сухумского изготовления – гозинак, маленький слоеный хачапурчик конвертом, булочки с марципановой начинкой. В соседнем окошке свежее разливное пиво. Случались даже багровые раки и тарань. Бежит себе к сходням опоздавший турист, отхлебнул на бегу глоток холодного из кружки. Успел. И вот тебе, пожалуйста, счастье.
У входа на «Медицинский» — турникет, вход — десять копеек. Вдруг в кармане пусто, можно и сквозь него, зайцем проскочить.
— Товарищи, будьте осторожны на воде, не заплывайте за ограничительные буи. Не умеющим плавать нельзя заходить в воду далее, чем по пояс. Не оставляйте детей без присмотра, не бросайте остатки пищи и окурки, — реверсивно вещал надсадный голос.
Поздний вечер, закат. Ночные наряды пограничников. На пляже влюбленные парочки. По глади шарят прожектора, проверка документов. Как-никак погранзона.
За долгие годы малый причал у кофейни устал. Истлел, изъеденный морем и дождями. Скрипит, проваливается настил-палуба. Опасно. Счастье закатилось солнцем. Его, считай, уже нет.
Нахлынуло:
Старый причал, потемневшие доски,
Чайки кричат, будто шепчут: «Вернись».
В каждом изгибе знакомой полоски
Слышится море и чья-то жизнь.
Говорят, причал скоро будут ремонтировать. Как сообщали разные СМИ и телеграм-каналы, исключительно благодаря уроженцу столицы Абхазии Сергею Кириенко и в первую очередь местным властям, разумеется, цитируем: «Старт реконструкции дали в июне 2026 года. Речь идет о пирсе напротив кафе “Брехаловка” (уличное название. — авт.) (это часть набережной Махаджиров). Иногда его также называли причалом “Рица” — сооружение 1914 года постройки». Более того, поскольку конструкции сильно обветшали (и настил, и несущая часть), решили не просто ремонтировать, а провести полную реконструкцию: демонтировать старое, установить новые сваи, ограждения, специальное покрытие, сделать освещение. При этом постараются сохранить исторический облик объекта. В перспективе обновленный причал станет частью современной прогулочной зоны с благоустройством. Оценочный бюджет проекта — около 500 млн рублей.
Недавно торжественно открыли обновленную набережную, отрапортовали-отчитались, отсалютовали в честь Дня города. Сухум! Как-никак 2500 лет с копейками. Ура. Праздник души. Именины сердца. Счастье с этого пункта вечно, оно не будет знать заката. Стоило пятнадцать копеек, теперь будет лишь полмиллиарда. Всё еще впереди.
С праздником души, товарищи!
