Главная » Алфавитный каталог авторов » Г » Река спешит к морю

Алексей Гогуа

Река спешит к морю

Повесть и рассказы

Авторизованный перевод Бориса Штейна

Москва - Издательство ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия" - 1960

СОДЕРЖАНИЕ

Рассказы

• Мост, которого нет, и огонь за рекой
• Гроза в осенних ущельях
• Джиргу
• От чего растет трава
• Знаки любви
• Двое пеших
• Глаза Такара
• Белый конь
• Время весенних испытаний

Повесть

• Река спешит к морю

Мост, которого нет, и огонь за рекой

По-зимнему хрупкие волны разбиваются о зеленоватый бетон парапета. На берегу, прислушиваясь к их монотонному шуму, стоит белое здание райкома.
Из тяжело распахнувшихся дубовых дверей вышел невысокий человек, белолицый и полный. Он еще не успел надеть шапку, и его бритую голову обдало холодным ветром. Пальто его было распахнуто, и виднелся темный, тщательно выутюженный костюм и белая, как пена, рубашка.
Он недоуменно посмотрел на шапку, которую держал в руках, и вдруг, словно сообразив, для чего предназначен этот предмет, нахлобучил ее на голову...

Сегодня утром заведующий отделом сельского хозяйства Шима Званба не успел еще сесть за стол в своем кабинете, как ему позвонил новый секретарь райкома и попросил зайти.
— Надо поехать в колхоз «Скалистый брод», — сказал секретарь, — там проводят собрание, посвященное севу.
Шима удивленно вскинул брови:
— Я прикреплен к другому колхозу.
— Я знаю. Но ты, кажется, оттуда родом?
— Да, это мое селение.
Секретарь вдруг улыбнулся:
— Так почему же не навестить родные места? Почему не потолковать со знакомыми? Своему человеку они скажут больше, чем постороннему. А ведь там неблагополучно...
Довод был неожиданным и справедливым. Шима ничего не мог возразить, хотя ехать ему не хотелось. Растерянный и огорченный, он вышел из райкома и посмотрел в ту сторону, где под громадами гор приютилась его деревня. Ерцаху в белом башлыке снегов равнодушно глядел оттуда. Как его только не называют в народе! Гордый Ерцаху! Седоголовый Ерцаху! Он и отец, и мать, и дед, и бабушка гор. Он так высок, что луч солнца, утром упав на его вершину, остается там до самого захода. Холодная, безжизненная гора, зимой и летом окованная льдами, возвышается над солнечным побережьем. И море, огромное, трепещущее, раскинулось во весь горизонт.
Еще ночами дуют ледяные ветры, и только чуткие мимозы в городском парке чувствуют весну, как будто бы уже притаившуюся в нестойком зимнем холодке. Темным нежным пухом покрылись голые ветви мимозы. Недаром говорят, что тот, кто ждет весну, слышит ее запах издалека.
Сейчас все это не интересовало Шиму. Мысль о том, что ему надо ехать в свою деревню, угнетала его. Да еще такой трудный вопрос — сев! Он нервно посмотрел на выстроившиеся перед зданием райкома машины. Среди них стояла и голубая «Победа», машина председателя колхоза «Скалистый брод». Шиму всегда удивляла одна особенность: если кто-нибудь из района собирался ехать в «Скалистый брод», то голубая «Победа» с утра уже дежурила у здания райкома.
— Откуда они узнают? — раздраженно подумал Шима и зашагал к машине.
Скоро, оставив позади районный центр, «Победа» пошла по ухабистой дороге мимо низкорослых дубовых лесов, мимо белесых глинистых склонов, распаханных под чайные плантации.
Шима молча сидел на заднем сиденье, вобрав голову в воротник. Шофер, поглядывая в зеркальце перед собой, видел его недовольное лицо.
Машина нервно рванулась, Шима вздрогнул и, словно очнувшись, сказал:
— Давай-ка познакомимся. Меня зовут Шима Званба.
Водитель повернул голову. На Шиму с удивлением глянули карие мальчишеские глаза.
— А меня зовут Расим, — сказал шофер.
Чуть заметная улыбка скользнула по его губам, и он отвернулся, вглядываясь в дорогу. Искусно огибая ухабы, он вел машину осторожно и плавно. Вскоре выехали на хорошую дорогу, и машина понеслась, со свистом рассекая воздух.
Расим... Это имя натолкнуло на неожиданные воспоминания. Пятнадцать лет — время не малое. За этот срок голопузый ребенок превращается в мужчину, способного принять плуг в свои надежные руки. А ведь как раз пятнадцать лет прошло с тех пор, как Шиму перевели из деревни в район. Теперь в его прическе уже появился иней седины...
Он не помнит родителей. Отца и мать ему заменили двое: брат, человек жесткий и упрямый, и соседка Такуна, добрая, работящая женщина. Окончив сельскую ш?олу, Шима остался в колхозе. Здесь он вступил в партию и здесь же, только позднее, его избрали секретарем партбюро. Он считался способным работником, и никто особенно не удивился, когда его перевели в район. На первых порах он сидел в маленькой комнатке райисполкома, держал шершавыми огрубевшими пальцами перо и перебирал бумаги. Ему не хватало воздуха, он часто выходил на балкон и смотрел на горы. Точно раненый ястреб, которого не в силах поднять крылья, он удивленно рассматривал себя, словно выискивая незаметную рану. Потом шел в комнату и усаживался за стол.
Морские волны подкатывались к самому зданию, наполняя комнаты глухим шуршанием. Оно успокаивало, напоминая отдаленный шум горных водопадов.
Шима ценил то, что его заметили и перевели на работу в город. У себя в селении Шима был смел и вступал в спор не только с местными руководителями; он мог столкнуться и с представителями районных властей, если считал, что они не правы. Когда он стал работать в райисполкоме, его вызвал тот человек, по предложению которого Шиму перевели в район: «Мы берем способных людей из народа, из самой гущи и создаем руководящие кадры. Вот и на тебя пал этот почетный выбор. Оправдай его. Чего не знаешь, спрашивай, не стесняйся. Поможем».
Слова были правильные. И хотя Шиме кое-что здесь и не нравилось, он побоялся сказать то, что думал. Ему казалось, что нечестно обижать человека, который так хорошо к тебе относится.
Вскоре к Шиме зашел знакомый инструктор райкома; он слыл неуживчивым, строптивым человеком. Секретарь райкома его не любил и считал завистником — из-за его резких критических выступлений.
— Тебя хотят приручить, но ты не сдавайся, — сказал инструктор Шиме. — Докажи, что ты самостоятельный человек. Не то тебя засадят за писанину, а секретарь станет говорить, что он выдвигает людей из низов и у него тесная связь с народом. Ты должен служить народу, а не начальству. Человеком будешь.
Шима задумался. Он еще не настолько освоился, чтобы чувствовать себя свободно и независимо. Конечно, выступить он может, но его самого спросят: а ты как работаешь? Почему не изжил недостатки? Критиковать каждый умеет, а вот дело делать...
К Шиме относились снисходительно, ласково журили за оплошности. «Уж лучше бы ругали!» — думал Шима. Он мог бы ответить как следует, но разве станешь ссориться с человеком, который говорит с тобой по-дружески? А Шиму даже направили в двухгодичную партийную школу: учись, мол, выходи в люди.
Постепенно он стал разбираться в тонкостях административной работы, научился писать отчеты и делать доклады. Он мог без долгих сборов выехать в колхоз, проверить работу, толково и быстро провести собрание, дать дельный совет, принять решительные меры. За время его работы в райисполкоме многих успели снять, многих назначить на их место, но Шима держался крепко.
Правда, он чувствовал, что работает не в полную силу, что многое мог бы сделать и лучше и правильней, но боялся вызвать недовольство или упреки и беспочвенном прожектерстве. И хотя Шима работал много, отличался трудолюбием, но делал только то, что «пройдет» без возражений.
Его мозолистые ладони стали мягкими, а легкое абхазское галифе и куртку он сменил на просторный удобный костюм. Он обзавелся семьей и немного обрюзг, но где-то в глубине его сознания жила приглушенная тревога — чего-то не хватает в его благополучной жизни. Только чего? Он был простым сельским активистом, а теперь стал заведовать сельскохозяйственным отделом. Разве это плохо?
За эти годы Шима побывал в родном селении раза два-три, да и то проездом. Ему тогда говорили, что колхозу нужен мост. Но дело это показалось Шиме несвоевременным. Однако, заполняя какую-нибудь анкету, он задерживался на пункте о месте рождения и вспоминал ущелья, в которых охотился, поля, где он рос и работал. Он думал о людях своего селения — родных, понятных и далеких.
Мелькавшие за окнами машины перелески кончились, показались мокрые склоны и пустые прошлогодние поля.
— Расим! — позвал Шима. — Я ведь из твоего селения, только, видно, ты жил на другом конце. Дети, которые при мне грели у очага голые животы, сейчас уже свадьбы справляют. Но лицо твое как будто мне знакомо.
— Ничего удивительного, — на Шиму опять глянули внимательные мальчишеские глаза. — Я сын Даута, Даута Акаба....
Шима опешил: «Вот ведь как! Как же ты, Расим, вырос и возмужал! Если бы тебя мог видеть Даут, пусть будет покоен его вечный сон!»
— Как все это случилось, Расим?
— Его унесла река. — Расим говорил быстро и отрывисто. — Ночью заболела соседская девочка. Срочно нужен был врач. А он живет за рекой. В обход не успеешь — девочка умрет. Весна — в горах тает снег, река разлилась. Отец ничего не боялся, сами знаете. Не раз он переходил реку в такое время. И он пошел. Верхом нельзя. Брод скалистый, трудный. Кто знает, что случилось? Может быть, река ударила его о камни. А может, отец просто постарел, не хватило сил. Через неделю, когда вода спала, на голых ветвях, вынесенных на отмель, нашли клочья его башлыка...
— Мост еще не построили? — осторожно спросил Шима.
— Раньше хоть говорили, что построят, а сейчас и вспоминать перестали.
— А что думает сельсовет?
— Сельские Советы хорошо законом придуманы, а вот люди могут это хорошее испортить. Особенно если они прислушиваются лишь к тому, что говорит председатель нашего колхоза Миха, мой хозяин, — пояснил Расим. Все это он говорил почти безразлично, но при последних словах лицо его стало сердитым.
«Вот молодец! Какой смелый!» — подумал Шима и вспомнил, каким горячим в молодости был он сам.
Расим вдруг рассмеялся:
— Наши шутники называют председателя сельсовета тенью Михи. Посмотришь на них, так и есть: Миха большой, цветущий, а тот тощий и бледный.
Колхоз «Скалистый брод» не считался в районе передовым, но Миха почему-то пользовался авторитетом и слыл опытным хозяйственником.
— Значит, народ Миху не любит? — спросил Шима.
— Не хотят, чтобы он оставался председателем. Давно уже людей перестал замечать.
— Почему же вы не заявите об этом?
— Пытались, но без успеха. Дело тонкое, надо разобраться. План выполняем. Посевы расширяем. А моста нет. Клуба тоже. И читальни настоящей, больницы... Самое плохое, что Миха приучил людей во всем соглашаться с ним. Сделал их равнодушными. Со стороны как будто бы и нет особенных недостатков и ошибок. Но узнаешь Миху получше, удивишься: и как он оказался в руководителях?
— Почему ж он тебя шофером держит? Небось знает, что ты против него.
— Конечно, знает. Я не раз на него жаловался. Да что толку? Я же и оказался плохим, а он
по-прежнему хороший. Он знает, как поступать, что говорить. Люди ему и верят. Теперь ждет удобного случая. Если случится авария, мне несдобровать. Отыграется.
— Неважные у вас дела.
— Неважные. Люди теперь только на тебя и надеются.
— Если только я могу помочь, то, конечно... Всегда с вами...
— Давно еще хотели пойти к тебе. Как-никак односельчанин, он все поймет. Да старики воспротивились. Дело трудное, хлопотное, зачем Шиму беспокоить? Сами сначала попробуем. Если уж ничего не выйдет, тогда попросим его. Сейчас тебя там ждут.
— Если понадобится моя помощь, не пожалею себя, — сказал Шима и, словно не совсем был в этом уверен, повторил: — И себя не пожалею...
Должно быть, утром здесь прошел дождь. На дорогах стояли лужи. Было грязно. Еще косо светили солнечные лучи, еще пустели поля, и ветер шуршал в прошлогодних шалашах сторожей, выдувая остатки золы давно погасших костров. Коровы, задрав морды, смотрели на деревья, на ветвях которых сохли последние охапки кукурузных стеблей. Но уже серые тучи, кутавшие зимой горы, дыша холодом, стали сползать к морю. Небо стало иссиня-черным.
Машина, свернув с дороги, затормозила у крытых дранью строений. Под навесом лежали кучи суперфосфата, а рядом стоял старый грузовик. На пороге сарая, сбитого из тонких досок, появился человек в широкой почерневшей от дыма войлочной шапке и в серой шинели с отрезанными полами.
— День добрый, Баджга! — приветствовал его Расим.
— Добро пожаловать, дад*.
— Не видел нашего руководства? — спросил Расим.
— Не видел, — хмуро ответил Баджга. Он недоуменно поглядел на Расима, словно хотел спросить: что это за птица с тобой? Расим что-то шепнул, и Баджга повернулся к Шиме с доброй улыбкой на бледных губах.
— Пусть перейдут на меня твои болезни, дад, — он пожал Шиме руку. — Что еще нужно нам, если наш ацей* вышел в люди? Вот посмотри, как мы живем. У нас здесь и гараж, и мастерские, и склад. В общем перевалочная база. Пока разгружаемся здесь. А когда сойдет вода, начнем переправляться на ту сторону...
Поговорив с Баджгой, Шима и Расим пошли по берегу. Внизу змеилась река. На берега набегали пенистые и мутные волны. Узкая и холодная, как лезвие кинжала, река разрубала дорогу между этим берегом и селением. Через поток был перекинут узкий, дрожащий пешеходный мостик.
Расим указал на переправу:
Вот какой мост у нас есть! Чудо техники!
Шима ничего не ответил. Он отыскал глазами знакомый домик, окна которого хорошо были видны отсюда. Там живет Такуна...

Где ты растеряла красоту свою, Такуна? Что погасило огонь в глазах твоих? Отчего дрожат твои колени? Что стало с густыми косами, от какого зноя они выцвели, какой мороз покрыл их снежной белизной? Такуна, Такуна...
Шима сидит у очага в доме Такуны и печально смотрит на нее.
Вечером в клубе Расим при всех попросил Шиму прийти к ним домой:
— Как только мать узнала, что ты здесь, она не может успокоиться. Сама хотела идти, но я ее отговорил. Обещал привести тебя.
Все видели, что председателю Михе не по душе было это приглашение: мало ли что может наговорить старуха! Но Миха и виду не подал.
— Иди, Шима, — сказал он. — Такуна — старый человек, ее обижать нельзя.
Весь день Шима ходил с Михой и двумя бригадирами. И чем больше он видел, тем меньше ему хотелось спрашивать, а Миха, наоборот, становился все оживленней и разговорчивей.
Сначала Шима думал, что очень трудно и неудобно разбираться во всех делах родного колхоза, точно он свысока оценивает дела своих односельчан. Но скоро выяснилось, что он хорошо все помнит: нельзя же забыть землю, тяжесть которой ощущал собственными ладонями, когда-то державшими рукояти плуга. Сейчас в колхозе готовили землю под чайные плантации. Все были заняты этим делом. Шима видел оживленные лица молодежи, видел стариков с их неторопливыми, точными движениями и всегда неутомимых женщин.
— Видите, кого я привел к вам? — смеялся Миха.
Люди окружили Шиму, жали ему руки, говорили теплые, сердечные слова.
— Уйдем отсюда, — шептал Миха, — эти люди не любят работать. Если мы останемся, то они до вечера будут глазеть на нас.
Перед собранием многие подходили к Шиме. Самые почтенные люди говорили, что их беспокоит и тревожит поведение Михи. А вот на собрании никто по-настоящему не выступил. Отделывались общими, ничего не значащими словами.
Надо бы самому Шиме сказать, что он думает о Михе и его отношении к людям, да не так-то все просто: критиковать председателя легко, а вот решить, как жить колхозу дальше, — трудно. Шима поймал напряженный, ожидающий взгляд Расима и подумал, что секретарь райкома все же оказался прав: именно ему, Шиме Званба, своему человеку в селении, хорошо видно, с какой тяжелой недоброжелательностью люди молча смотрят на угрюмого Миху, который одним своим видом как будто бы предостерегал каждого: «Смотри не скажи лишнего. Человек из района уедет, а я останусь...»
Да, Шима может выступить начистоту и потом уехать. А что будет потом? Все собрание Шима колебался, не зная, как ему поступить. Он заметил, что Расим, посмотрев на него с горечью и укором, встал и вышел из зала, в сердцах хлопнув дверью.
Поздно вечером Шима пошел к Такуне.
И вот они молча сидят у очага. Такуна давно уже хочет заговорить, но боится отвлечь гостя от его тяжелых, трудных раздумий.
Расим еще не возвращался.
Глаза у Такуны усталые, печальные, а руки скрюченные и темные.
— Не забыл, нан*, огонь моего очага, — тихо начинает она, — это хорошо, и дай бог, чтобы никогда не остыла твоя душа.
В очаге жарко пылают сухие буковые поленья. Шима глядит на огонь и думает о Такуне. Совсем молоденькой она вышла замуж за Даута Акаба. Через месяц после свадьбы молодожены закончили постройку своей апацхи*. Такуна раздула угли, вспыхнуло веселое пламя, и легкими завитками поднялся дымок. И с тех пор Такуна никогда не гасила огонь в своем очаге. Об этом знала вся округа. Никто не спрашивал, зачем она это делает, какой в этом смысл. Но про нее так и говорили: «та, которая не тушит огонь в своем доме»...
Росли дети, взрослые старели, волосы — и черные и рыжие — становились белыми. А огонь Такуны горел все тем же желто-багровым светом. Семья становилась все больше, и все больше людей уносило с собой тепло этого дома. С дороги на той стороне реки в темные ночи, в ненастье и непогодь люди видели свет, который манил к себе, обещая уют и тепло. Такуна стерегла огонь как зеницу ока. Ложась спать, она присыпала его золой и каждое утро сгребала ее, обнажая дышащие жаром угли.
Шима вырос в доме Даута и Такуны. От нее он впервые услышал слово «нан». Когда брат уходил в колхоз или на охоту, Шима, продрогший от холода и сырости своего дома, прибегал сюда: здесь было сухо, тепло и надежно.
Вот и сейчас, сидя у очага, Шима чувствовал, как теплится в нем любовь к своим односельчанам, почти угасшая за минувшие годы.
Словно отвечая на мысли Шимы, Такуна сказала:
— Миха погасил в своем сердце огонь. Когда-то он был молодым председателем, и ему было трудно. Он приходил к мужу за советом и помощью. Я заботилась о нем, как о своем сыне. Сейчас он даже не проведает меня, не спросит, как я живу. Мне хотелось бы повидать Миху, но колени мои подкашиваются, а совесть не пускает идти к нему. Если в сердце нет огня, человек перестает любить людей. И ничем уже не зажечь такое сердце.
Шиме стало больно, как будто бы все эти слова относились к нему, а не к Михе.
— Что-то задержало моего Расима? — Такуна встала, ковыляя, подошла к двери, открыла ее и прислушалась. — Нет, не идет...
«Шиме стало еще тяжелей: он-то знает, что Расим не хочет с ним встречаться. Что ж, мальчик прав...
— Нан, мой Шима, говорят, что ты приехал всё уладить. Это правда?
Шима хотел промолчать, но понял, что огорчит старуху.
— Да, я постараюсь что-нибудь сделать. Мне кажется, в вашем колхозе плохо заботятся о народе.
— Унан пусть ждет тебя счастье, может быть, и мост построят?
— Непременно. Ты слыхала, что прежний секретарь райкома мало думал о людях? Теперь нам ничто не помешает.
— Покойный муж все время твердил: мост, мост. С этим словом и ушел на тот свет. Если бы вовремя построили мост, он сидел бы сейчас с нами.
— Я тоже виноват, — сказал Шима, — мне давно говорили. Но я... Не доходили руки...
— Унан, разве мы не понимаем? У тебя столько дел, ты заботишься не только о нашем колхозе. Помнишь, как муж говорил тебе: «Мы с тобой построим мост, раньше всех построим»? Радовался он за тебя.
Шима хорошо помнил Даута, высокого, сильного, никогда не унывающего человека.
— Как он болел за постройку моста! — продолжала Такуна. — Может быть, он чувствовал, что ему суждено погибнуть в воде? Ночами я вижу во сне, как он ходит по берегу черной бурлящей реки. Потом он кричит: «Что ж я стою, жалкая моя старость?! Там девочка умирает!» Я не пускаю его, а он умоляет: «Девочка... Спасти надо, понимаешь?» И все бегут и бегут черные, злые волны... Так наступает утро, и я просыпаюсь.
«Да, надо поставить перед райкомом вопрос о мосте у Скалистого брода, — подумал он. — Пока не примут решение, не успокоюсь».
— Нан, я знаю, раз ты приехал на собрание, значит ты поможешь, — уверенно сказала Такуна. — Ты всегда был честным и ничего не боялся. Говорят, что новый секретарь райкома тоже очень хороший человек.
Шиме стало неловко: вот в него верят, считают хорошим. А не послал бы его сюда секретарь райкома, мбжет быть, Шима и не вспомнил о мосте. Конечно, Шиму поддержат, если он займется этим делом, но разве же тут нужен только мост? Здесь нужен новый председатель, любящий людей и работу.
Шима подумал о своей жене и детях. Они и не знают, что такое Скалистый брод, не знают, как трудна эта жизнь. Если бы Шима был одиноким...
Собака во дворе сперва залаяла, а потом ласково заскулила.
— Расим мой пришел, чтобы его напасти перешли на меня! — обрадовалась Такуна. — Он совсем ребенок: решил чинить машину, когда у нас такой гость в доме!


Шиму уложили в просторной комнате у самого очага. Снаружи дул ветер. Он бил в дощатые стены дома и с воем шарахался в сторону. Дрожали и скрипели ставни на окнах. Не то от выпитого вина, не то от усталости Шима сразу уснул.
Разбудил его холод. Привыкший к теплу городской комнаты Шима продрог. Он посмотрел на поленья, тлеющие в очаге. Тепла от них было мало. Закутавшись в одеяло, Шима встал, открыл окно и распахнул ставни. В комнату ворвался морозный обжигающий воздух. Бледная полная луна смотрела сквозь ветви большого ореха, точно запуталась в них. Холодно мерцали редкие звезды. Снег, выпавший перед рассветом, тонким покровом лег на землю и на деревья, посверкивая ледяными искорками. Шима закрыл окно и начал одеваться.
«Что же делать? — соображал он. — Может быть, уйти, не разбудив их? Лучше не видеть этих взглядов, не слышать слов надежды и доверия. Так лучше».
Можно уехать, можно забыть о мосте, о Михе, но разве сбежишь от себя самого? Никуда не уйти от мыслей о Скалистом броде, о людях родного селения. С немым укором смотрели они на Шиму во время собрания: «Мы тебя вырастили, мы тебя воспитали, чем же ты отплатишь за добро?»
Вот он сейчас с глазу на глаз с негаснущим красноватым огнем углей. Очаг Такуны, очаг детства и любви, теплый, как кровь.
Надо сейчас же пойти и сказать. Чтобы не было пути к отступлению. Не то все забудется, стоит только вернуться в город. Нет, надо пойти и сказать...
Не успел Шима подойти к двери, как она открылась и в комнату вошла Такуна.
— Уже встал, нан? Завтрак готов, заходи сюда.
— Такуна, — перебил ее Шима, стараясь поскорее все высказать. — Я поеду в город. Но я хочу вернуться. Может быть, насовсем. Я буду через два-три дня. Если можно, приготовь для меня эту комнату. Я должен жить здесь.
В руках Такуны дрогнула лампа. На Шиму посмотрели добрые увлажненные глаза...
Через час Шима находился уже на той стороне реки. Он посмотрел на спящее селение, где в предутренних морозных сумерках за рекой светился теплый огонь в доме Такуны.
______________________________


Гроза в осенних ущельях

Горный поток вприпрыжку бежит по камням и, вылетев на край обрыва, снова бросается в пропасть. Разбившись в брызги, похожие на серебряные опилки, поток сливается с голубыми водами Аалдзги.
Если посмотреть левее водопада, то на той стороне реки видна холмистая долина, изрезанная ущельями и руслами речушек. Видны вышки шахт и домики рабочего поселка. Это вечно манящая, дышащая, как живое существо, гудящая Акармара. Шум ветра и горных потоков растворяется в ее неумолчном, как прибой, рабочем шуме.
Шалва сидит на большом камне, нависшем над обрывом. Ему двенадцать лет, и он может часами рассматривать знакомую долину, каждый раз находя что-то новое. 0н долго провожает глазами черные вагонетки канатной дороги, плывущие над рекой, над головокружительными обрывами, почти касаясь ощерившихся окал. Вагонетки плывут и днем и ночью. Их скрип и лязг слабым эхом живут по ущельям.
Дальше, на той стороне долины, возвышается гора Лашкиндар. Вершина ее таится в низких облаках. Говорят, что там сохранились остатки древней крепости, обросшие плющом и кустами рододендронов. Еще говорят, что крепость даже и сейчас охраняют гром и молния и человек не может туда добраться. Кто строил эту крепость? И кто все-таки имеет право войти туда? Об этом всегда думает Шалва, разглядывая гору Лашкиндар.
Шалва давно уже мечтает подняться на эту вершину, но одному идти трудно, а его сверстники боятся. Взрослым не стоит и говорить: они все равно не согласятся, а только поднимут на смех. И все же Шалва надеется, что когда-нибудь он своего добьется.
Он откинулся и лег на теплый камень. В холодной голубизне бездонного осеннего неба черными точками кружились птицы, собираясь в стаи, чтобы лететь на юг.
Вдруг кто-то крепко схватил Шалву за рубашку и стащил с камня. Перед Шалвой стоял десятник слесарей канатной дороги Дарсман, чумазый, весь в мазуте и масле, с инструментальным ящиком в руке.
— Что ты здесь делаешь? Так можно и в пропасть сорваться, — спокойно сказал Дарсман. — Разве хорошо будет, если я скажу Хиц и она задаст тебе трепку?
— Подумаешь! — храбро заявил Шалва. — Не очень-то я боюсь!
— Я знаю, что не боишься. Но о матери надо думать. Работа у нее тяжелая. Она все делает, чтобы в твоем животе не гулял ветер. А ты?.. Надо ей во всем помогать, понимаешь?
— Понимаю, — угрюмо сказал Шалва.
— Выпороть тебя надо, тогда поймешь!
— Ну и жалуйся! — зло сказал мальчик. — Ты затем и ходишь к нам, чтобы жаловаться!
— Я добра тебе желаю, а ты удираешь из дому, чтобы бездельничать! — рассердился Дарсман.— Лодырь!
Шалва круто повернулся и побежал к дому.
Дарсмал посмотрел ему вслед: мал еще Шалва; а строптив и дерзок. Мать весь день на работе, за сыном следить ей некогда, он может вырасти хулиганом и ленивцем. Хочется помочь, да мальчишка его ненавидит. Дарсман вздохнул и пошел по дороге, ведущей к Акармаре.
А Шалва бежал, задыхаясь от обиды и негодования: и как он смеет, этот чумазый Дарсман, говорить, будто бы Шалва не заботится о матери?! Да он жизнь готов отдать за нее! Он даже хотел пойти работать в слесарную мастерскую, но сам же Дарсман сказал, что еще рановато — надо подучиться. А чего ждать? Мать устает, расстраивается, и когда ей тяжело, то с отчаянием в голосе говорит.
— Эх, горе ты мое! Бремя мое тяжкое! И что мне с тобой делать?
Почему только она называет его «тяжким бременем»? Разве же он мало помогает ей? А может быть, это Дарсман наговаривает на него? Временами строгая доброта этого человека привлекает Шалву, хочется поговорить со слесарем, пойти с ним на станцию канатной дороги. А иногда Шалва насторожен