Алексей Гогуа
Вкус воды
Повесть
СТАРИК думал о горах, но не смотрел в их сторону, потому что не мог видеть их. Уже больше года прошло с тех пор, как горы, словно ушедшие в море корабли, растаяли в померкших глазах старика. А сейчас голая, белая, будто обглоданная кость, вершина горы, всегда видимая с этого двора, торчала из лёгких, невесомых, не обременённых дождём облаков. С утра облака не раз пытались накрыть торчащую макушку, но, не в силах подняться выше, подобно армии, не взявшей осаждённой крепости, отступали, опускаясь в ущелье и оставляя на острых гребнях лишь рваные лохмотья.
Если не брать в расчёт эти уцепившиеся за гору облака, можно сказать, что небо было ясным, безоблачным.
Роса уже испарилась, но тень дерева, под которым сидел старик, была ещё длинной и тянулась до самого балкона.
У старика болела нога. Распухла, почернела, кожа на голени треснула. Он сидел на скамье, положив больную ногу на табуретку.
...В ту ночь ему не спалось. Поднявшись с постели, он вышел на балкон и долго вслушивался в ночную тьму. Ущербная, облысевшая луна, которая не сегодня завтра совсем сгинет с неба, уже зашла за горизонт, когда старика одолела дремота. В темноте, направляясь к постели, он ударился о кровать ногой.
Уже три года как он стар. Старость внезапно одолела его. Он ослабел, сгорбился, плохо слышал и видел. Но пока ноги служили ему, он мог приблизить к себе своё далёко, мог подойти поближе, если не видел или не слышал чего-нибудь. А теперь, с больной ногой, он стал совсем беспомощным.
...Ударившись о кровать... Не в славном походе.
— Когда-то ладонь была меркой для пороха... Средний палец — шомполом, загонял пулю в ствол... Герой из героев... — старик криво усмехнулся. — Ударившись о кровать...
Сейчас всё железное. Везде торчат острые углы. Слегка заденешь — ушибёшься. Почти не осталось округлостей и овалов, о которые нельзя удариться. Ворота, кровати, ахчныза (камень очага, на который кладут дрова) — всё из пресного железа. Даже виноградную лозу заставляют виться по железной проволоке.
Лоза не хочет цепляться усиками за железо и хватается за проволоку только тогда, когда начинает падать. Солнце нагревает проволоку, листья лозы вянут, никнут, а на нежных виноградных гроздьях появляется ржавчина.
Металл, металл — кругом металл, слишком много его стало. Он прочен, долго живёт, а об остальном люди не заботятся.
Нога теперь не сильно болела, он о ней и не думал. Его расстраивала собственная беспомощность и то, что за ногой приходилось ухаживать. Для иссохшего, изношенного тела даже кости в тягость, а царапина на ноге не так уж много значила, разве вот вынудила провести неделю в неподвижности.
— Герой из героев... — старик усмехнулся.
Позади его дома проходила большая дорога. Она сбегала с горных ущелий бурая, словно высохшее речное русло, а внизу, в долине, преграждала ей путь река. Но за рекой дорога продолжалась, оживала, рыжей лентой прорезая нетоптаную зелень травы.
Утром на дороге шумно: звуки голосов, удары плёткой о плетень, скрип ленивой арбы, ржанье навьюченных лошадей, цоканье копыт, а реже — тарахтенье буксующих машин.
Потом дорога затихает до вечера. Только изредка вдруг появится на ней кто-то, кому больше нравится шляться по просёлочным дорогам, чем работать в поле. Эти люди тяжело дышат, будто так торопятся, что и собственные горящие волосы им некогда потушить.
— Заходи, — скажет кто-нибудь из живущих поблизости такому торопыге, уже не впервой проходящему мимо его ворот.
— Чтоб ты разбогател... Спешу, — остановится на мгновение приглашённый, подавшись всем телом вперёд, словно тотчас помчится наперегонки.
— Прошу тебя...
— Не могу, клянусь тебе...
— Да я и не приглашаю тебя надолго.
— Спасибо, спасибо.
— Давай хоть стоя поднимем стаканы. Только вчера почал бочку...
— Столько беспокойства... знал бы, пошёл другой дорогой.
— Какое беспокойство...
— А и то правда, вино из ахардана (сорт винограда) в жару не сохранишь... — говорит он, всё ещё колеблясь, но уже на пути от ворот к дому.
Только вечером этот человек, которому было так некогда, вываливается, еле держась на ногах, из гостеприимного дома и плетётся по дороге.
Теперь старик не мог видеть их и слышать их голоса, но он знал, что в это время «торопыги» обычно появляются на дороге. Скольких знал он, растративших всю свою жизнь подобным образом! И, как ни странно, состарившимся наследуют молодые, словно сыновья, которые подхватывают плуг или соху из ослабевших рук отца-земледельца. Они выбирают этот путь, лишь отвалится у них перевязанный пупок. С тем же усердием, с каким делали это их предшественники, поднимают они стаканы. Чаще звучат тосты, но слова у них всё те же. Произнесённые впервые, они имели свой смысл, а сейчас только раздражают.
Время не стоит на месте, это верно, но долго ещё тянутся за ним, как корабли с покойником на борту, останки отжившего.
Старик знал многих, кого приводила и уводила дорога. Даже теперь, когда он плохо слышал и видел, он узнавал среди озабоченных путников тех, кто не любил работать в поле, а их он всегда терпеть не мог.
Старик снова вспомнил о горах. Невидимые его глазам, стоят они, словно истуканы, погружённые в раздумья. Они подобны морским волнам, взметнувшимся к небу да так и застывшим. Но стоит старику подумать о вкусе воды из горных родников, как застывшие горы оживают.
Старику видятся горные ключи, бьющие тут и там из горных склонов, и он ощущает холодные их брызги, будто только что напился ледяной воды из ацыха-дзы (1).
Старик сглотнул слюну, но она не увлажнила пересохшее горло. Лишь стоит вспомнить ему о вкусе воды горного источника, как тотчас же захочется пить. В роднике, из которого они берут воду, вода во время дождей становится мутной, цвета разбавленного мёда. А в сильную засуху в нём остается немного воды, но она тёплая, и сколько ни пей — жажды не утолишь. Внизу, у самой речушки, прямо из скалы пробивается другой ключ. В нём вода такая, какой в долине не найдешь. Когда ноги слушались его, он расчищал тонкую струйку этого родника или подставлял желобок. Эта вода выдерживала сравнение только с высокогорными источниками: один глоток её утолял жажду и придавал бодрости.
Теперь вспухшая от дождей речушка забила илом этот ключ. Если бы не нога, старик бы что-нибудь придумал. А теперь ключ может заглохнуть. Если он и останется в живых, то для людей он всё равно погибнет. Гнилая речушка будет из-под ила высасывать его воду. Только благодаря этому роднику она, видимо, жива до сих пор, не то тина давно бы поглотила её.
Хорошую воду, наверное, можно сравнить с жизнью.
Вкус воды подобен вкусу к жизни. Человек далеко не сразу распознаёт вкус воды.
Старик умел и любил рассказывать сказки. Но ему не нравились сказки, в которых вода превращается в молочные реки с кисельными берегами.
Тень от шелковицы уже покинула крыльцо и опустилась на траву во дворе, а дочь почему-то всё ещё не ушла на работу. Рано утром она вывела его из дому, помогла добраться до скамейки, а сама вернулась в комнаты и до сих пор не показывается. У неё такая привычка: час или два сидеть неподвижно на месте.
Скрипнула железная калитка. К дому шёл лёгкой походкой, осторожно ступая, словно боялся помять траву, высокий мужчина в шёлковой рубахе с широкими рукавами, в начищенных до блеска азиатских сапогах. Догадавшись, что старик заметил его, он с улыбкой поспешил к нему.
И что он так разоделся в страду?
Торопливо, почти бегом, подошёл он к старику. Старик попытался подняться, упершись руками в скамью.
— Сидите, сидите, — угодливо засуетился человек, протягивая старику влажную, пухлую руку.
Старик знал этого мужчину с малых лет: он вырос и возмужал на его глазах, а теперь уж и седина закралась в его шевелюру, убережённую от ножниц.
«Когда он был маленьким, ему волосы натёрли живой рыбой», — говаривала тётка мужчины, всё ещё считавшая его ребёнком.
— Да, рыбой, не иначе... — Как ваша нога?
«Ваша»... — будто с тестем говорит...»
— Что там, дад... мясо старика и собака не будет есть.
Мужчина засмеялся, а старик, хоть и не видел его, по смеху догадался, что тот смотрит куда-то в сторону.
Старик недолюбливал тех, кто день и ночь копается в земле и ничего, кроме земли, не видит и не хочет видеть, для кого труд становится болезнью. Он считал, что подобная страсть — один из способов испортить жизнь, загубить подлинный её смысл. Труд есть труд, а для земледельца к тому же труд нелёгкий, и нельзя его превращать в болезнь. Всякая чрезмерная страсть губит человека. Но самое искреннее презрение вызывали у него те, кто под любым предлогом уклонялся от работы, посвятив жизнь отыскиванию поводов для безделья.
Тот, кто, не поднимая головы, усердно ковыряет землю, не имея времени оглядеться и узнать, что творится в мире, кто ничего не замечает и не видит вокруг, кроме этой земли, и даже цветком не полюбуется ни разу, может стать опасным, правда, горести его все на ладони, и потому проще понять, из-за чего он может вдруг лягнуть тебя и с какой стороны.
А бездельник всегда опасен.
Трудно, почти невозможно догадаться, когда, куда и за что он лягнет. Ему ничего не стоит сделать такую гнусность, из-за которой человек умрёт, а он и в смерти его найдёт повод для безделья. Найти предлог и не работать — это становится для бездельника смыслом жизни, честью, аламысом.
— Сиса! — старик услышал голос дочери. — Где ты был, Сиса?
Где, где... ищет своего гнедого, да не находит! Или буйволица ушла телиться, да затерялась в лесу.
Сиса, мягко ступая, заскользил по траве к дочери старика.
Сиса...
Старика передёрнуло, будто он хлебнул холодной воды с сахаром.
В углу двора закричал петух, испуганно закудахтали куры.
— Хай, хай, хай! — машинально крикнул старик, отпугивая коршуна.
Во двор через плетень перелетела пёстрая курица, а за нею молодой красавец петух с ярко-красным гребешком. Он почти уже догнал курицу, как вдруг налетел огромный петух и отогнал его в сторону. Молодой, уклонившись от грозного клюва, отбежал и остановился, распахнув крылья. Большой петух был стар, но всё ещё силён и крепок. Молодой покосился на него с обидой и помчался к другим курам. А пеструха, убежавшая от молодого, покорно стояла перед большим петухом, который, распушив перья и важно надувшись, надвигался на неё. Потом пеструха встала, отряхиваясь, а петух, отойдя в сторону, нашёл что-то в земле и подозвал её, и она склевала его находку.
Пока большой петух всесилен на птичьем дворе, пеструшка неотлучно при нём.
— Хика, — позвал дочь старик, — где наседка, что-то не видно её?
— Куда ей деться!
— А если коршун увидит?
— Не беспокойся, отец, ничего с ней не случится.
Старик слышал, как дочь и Сиса хихикают и шепчутся.
«Состарится человек и начинает над всем дрожать, будто ему больше всех надо, а на деле...» — вот о чём они шепчутся. Старик не слышит, но убеждён, что примерно так они говорят. И что не досказали лишь, что «на деле не сегодня завтра он умрёт».
Да, это правда: смерть его близка, и он не знает, как другие старики, но у него никогда не было желания прихватить лишнее. Пока жив человек, он просто не может думать только о себе, не может не беспокоиться, забвение наступит, когда всё кончится.
— Хика!
— Ну что ещё?
— Где ребёнок?
— Он у нас, — это голос Сисы.
Внук старика, сын его сына, гостит у них уже неделю. Ему шестой год. Старик думает, что и сын приедет, потому что сегодня суббота. Он боится надеяться на это, но очень ждёт его. Так хочется посмотреть на него, поговорить, рассказать сказку...
Сын, один из всех, внимательно слушает его сказки.
А кому он только не предлагал свои сказки за эти два года, которые вынужден оставаться дома, но все поочерёдно отказались.
Каждое утро, до ухода Хики на работу, он просил:
— Посиди, расскажу сказку...
— Не до сказок! — ворчала она, занятая ежеутренними однообразными домашними хлопотами.
Всем, кто бы ни пришёл, старик виновато, словно извиняясь, предлагал:
— Посидите, отдохните, а я какую-нибудь сказку вам расскажу...
— Да, ты знал неплохие сказки, — отвечал, не присаживаясь, так как не собирался слушать, первый.
— Обожаю сказки, но... — отговаривался второй.
— Какие ещё сказки, и так времени не хватает, — бурчал третий, который всю жизнь прокопался в земле и ничему другому не научился.
— Время сказок прошло, сказки стали былью, — с умным видом произносил четвёртый, похожий на их соседа-учителя.
Тогда он снова обращался к Хике:
— Хика, ну подойди, выслушай сказку. Да брось ты свою посуду, никуда она не денется!
— Сказку, сказку! Твердит одно и то же. Разве у меня есть время слушать твои сказки?
— Почему бы нет? — обиженно ворчит старик. — Сидишь там, в своей библиотеке, как сторож у полок с книгами, а кто их днём читает? Как свинье не удержать в пасти сразу два ореха, так и крестьянин не может одной рукой пахать, а в другой книгу держать. И не скучно тебе сидеть там целый день?
Хика, выскочив из дому, пылко защищает книгу, говорит о пользе чтения в наше время, в нашей жизни, словом, произносит большую речь.
— Пока ты это говорила... боишься поумнеть.
— Если бы от твоих сказок кто-нибудь стал бы умнее...
Старик знает, что ей хочется сказать: «Тебе самому давно бы пора поумнеть», — но, конечно, она такого не скажет. Она ведь комсомолкой была (сейчас она уже переросла комсомольский возраст, так же как и опоздала выйти замуж). Говорят, что в правила комсомольцев входит почтительное отношение к старикам.
Теперь, вспомнив все эти уговоры, старик улыбнулся. Ему очень хотелось, чтобы дочь нашла своё счастье. С тех пор как умерла её мать, а брат уехал в город, слишком много забот легло на её плечи.
— Отец, — Хика подошла к нему, — я пойду к Сисе, у них гости, помогу им. Она положила на скамью валик от дивана, поставила рядом с ним посох с
железным наконечником — алабашу.
— Ну вот ты и снарядила меня в путь-дорогу, остаётся только пойти, — старик взял алабашу и нежно, как ребёнка, погладил её круглую ручку.
— В какую ещё дорогу? — нетерпеливо спросила дочь.
— На тот свет, — засмеялся старик.
— Придумал бы что-нибудь поумнее!
— Не дай Бог! — прошептал Сиса, словно боялся, что Костлявая услышит. Старик поднял глаза на дочь... Она когда-то была худенькой, стройной, а
теперь располнела, округлилась. Прежде, сердясь или радуясь, она заливалась румянцем. Сейчас о её недовольстве или злобе можно судить только по тяжёлым словам.
— Кто такие, что за гости? — спросил старик.
— Из Сухума, — Сиса наклонился к старику и заглянул прямо в глаза. — Приехали из газеты. Вы ведь знаете отца, он не может отпустить без угощения. Да и они отличные ребята, и машина у наших ворот стоит.
— Кажется, знаю, — сказал старик.
Он смотрел на сапоги Сисы и удивлялся: парень вроде высокий, а сапоги с вершок.
— Их двое?
— Да. Отличные ребята.
— Может быть, если заново родились...
— Обязательно что-нибудь, да скажешь, — упрекнула Хика.
— Они в газете работают, их уважают. И машина новенькая стоит у ворот, — не уставал пояснять Сиса.
— Что же ты здесь стоишь, раз у тебя такие гости? Славные ребята... И машина совсем новая... Пошлите мальчика сюда, — сказал старик.
— Я попрошу старушку, чтоб за ним присмотрела.
— Пошли его сюда!
— Пришлю вместе со старушкой.
— Поставила бы воды около меня.
Хика принесла кувшин с водой и алюминиевую кружку.
— Всё та же вода?
— Нет, заморская! — засмеялась Хика.
— Пошли мальчика.
— Ну хорошо, хорошо... И врач придёт, я его вчера просила.
— Тот фершал?
— А что, фельдшер — не врач?
— Пока не выпьет...
— Ты просто невозможный стал!
— Пошли моего мальчика.
Они ушли.
Тень от шелковицы всё укорачивалась. Но уже и в тени жара давала о себе знать.
Старик опять задумался о горах.
Вначале они вставали перед его глазами, как гигантские, обнажённые кости земли. Но постепенно оживали в его воображении, наполняясь красками, запахами и звуками. Он ощущал на лице своём прохладное дыхание горных потоков, чувствовал забытые запахи альпийских трав...
Вечером с омытых вершин спадает облачный их покров...
Весь горизонт в едва колеблющихся, пушистых холмах облаков, охваченных пожаром вечерней зари... И бьющие прямо из скал белые струи ацыха-дзы. Здесь, там, и там, и там...
Вырывается из недр благодатная влага. Там и здесь... всюду низвергается пенящийся поток.
Заглушая всё...
...Старика мучит жажда. Он наливает половину алюминиевой кружки и делает несколько глотков.
Вода тёплая, с привкусом железа, а потому кажется густой.
— Не вода, а лужа, — лицо старика передёрнулось, словно его тошнит, — провались ты в преисподнюю!
Колодезная вода, конечно, была бы лучше.
Но везде на глубине одного метра здесь скалы. Пробовали рыть, но ничего не вышло.
Хоть бы Сунар, сын, приехал. Может, ему бы удалось прочистить родник, освободить его от ила. Да и ребятишки соседские, наверное, не отказались бы ему помочь.
Поговорили бы по душам. Мало ли о чём... И сказку рассказал бы ему. Сунару рассказывать приятно. Он слушает с душой.
Иногда с Сунаром приезжал молодой человек и записывал сказки. Но у того никогда не хватало терпения выслушивать их до конца. Запишет то, что считает нужным, а потом сидит и зевает. Да и записывал он мало. Никакого удовольствия от такого слушателя, и рассказывать неинтересно.
За эти дни полного одиночества, оставшись наедине с самим собой, старик не раз вспоминал одну давно забытую сказку, которую услышал ещё в молодости.
В ожидании сына он то и дело принимался рассказывать её вслух...
...Жила-была вдова. У вдовы был сын. Однажды приснился ему чудесный сон...
Сунар, видимо, уже в пути. Но ему долго ещё придётся ждать, когда сын приедет из Акуа (Сухума).
Ну что ж, он подождёт, лишь бы сын приехал.
. Лишь бы приехал...
Сунар: Мне говорили, что замуровало родник. И отца, конечно, каждый день мучает теперь жажда. Всё время я собираюсь поехать домой, но не еду. Сам не пойму, что со мной происходит. И раньше так тоже бывало. Может быть, я слишком редко навещаю отца, правда, по независящим от меня причинам, и мне совестно перед ним за долгое отсутствие. В конце-то концов я пересиливаю себя, а отец никогда меня не упрекает, радуется моему приезду, и я быстро успокаиваюсь. Но в последнее время какое-то непонятное беспокойство гложет меня... Словно я в чём-то провинился, а в чём не знаю... Видимо, всему виною паршивое моё настроение. А побывать дома очень хочется, но всё как-то не получается...
Старик, не снимая больной ноги с табурета, с помощью алабаши лёг на скамейку.
— У-ф-ффф! — вздохнул он.
«...а на деле — не сегодня завтра умрёт...»
Это правда. Чем ближе старость, тем ближе и смерть. В его возрасте человек уже лицом к лицу сходится с ней. А потом и привыкает...
Старик не знал, боялись ли другие смерти, но очень хорошо понимал, как одиноки они были. Раньше ему казалось, что близость смерти дарит человеку необыкновенную свободу.
Но этого не случилось.
Правда, он почувствовал некоторое освобождение от чего-то, но ещё сильнее натянулись и стали болезненно чувствительными те корни, которые связывали его с жизнью. И всё чаще, по нескольку раз в день, мчались к нему из тьмы небытия, как скорые поезда к полустанку, прорезая ночь светом фар, воспоминания о давно прошедшем и давно забытом всеми, кроме него, которое он и сам хотел бы забыть, да не смог. А потом эти «поезда» воспоминаний словно бы переводились на запасной путь его памяти и долго ещё теснились там, подобно транзитным пассажирам в зале ожидания.
Вот приедет Сунар, и старику станет легче. И душа его успокоится.
Конечно же, сын обрадуется новой сказке.
— Сказка стала былью, — усмехнулся старик. — Как бы не так...
А сказка, которую он вспомнил, и в самом деле хорошая.
