Алексей Гогуа
Дикая азалия
Рассказ
В народе есть поверье, что цветы
дикой азалии приносят несчастье.
В тот день они встретились необычно рано...
Каждое утро на пересечении трёх дорог встречались трое: девочка и два мальчика. Она приходила с северной стороны, а мальчики с восточной и с западной.
Всю ночь, не переставая, шёл снег. И теперь казалось, будто за эту ночь вместе с лёгкими снежинками опустилась на землю сказочная страна. Пустынные, побитые дождями, израненные поля, изъезженные, слякотные дороги, облетевшие леса — всё было занесено девственным и ничем ещё не тронутым, чистым снегом. И чудилось, будто дымившие трубы были трубами тех заснеженных кораблей, на которых опустилась ночью эта волшебная страна. В домах весело и жарко пело пламя в печах, каминах и очагах. Из глаз разомлевших в тепле кошек смотрели сладкие сказки.
Нет, это была и в самом деле совершенно незнакомая, чудесная страна!
И те, что встретились на пересечении трёх дорог, зачарованно молчали. Поле, простиравшееся перед ними, было укрыто снегом, и ничто, кроме птичьих следов, не успело ещё нарушить его нетронутую белизну. И даже на дорогах не видно было следов. В этой пустынной белизне глаза невольно искали какой-то сказочный столб, на котором были бы начертаны таинственные слова:
На Север пойдёшь...
На Юг пойдёшь...
На Восток пойдёшь...
На Запад...
Но никаких столбов, никаких указателей... Словно в первый день творения — всё было новое, непонятное, неоткрытое, нерешённое...
На дороге под снегом хлюпала под ногами незамёрзшая грязь, и потому они пошли прямо по полю, утопая по колено в снегу. И было жалко нарушать его нетронутость. Троица эта чувствовала себя не совсем обычно: они и радовались белому чуду, но в то же время какая-то непонятная робость примешивалась к их восторгу. Души их сладко замирали, и им вдруг начинало казаться, что они превратились в невесомые снежинки, захваченные неумолимым течением снежной бесконечности. И снежная равнина становилась безбрежной, и чудилось им, что не в школу они идут, а в какую-то неведомую даль, где ещё никогда не ступала нога человека. Но это проходило, и они опять опускались с небес на землю, ощущая тяжесть своих тел.
Мальчик, который приходил с восточной стороны, был худым и долговязым, а лицо его часто бывало бледным. Другой, который приходил с запада, ростом был пониже и казался всегда краснощёким крепышом. Он напористо шагал, разрушая ногами снежную первозданность, и его длинные, красные губы стали плотно сомкнуты, будто он злился на кого-то. Долговязый его товарищ давно уже заметил это, и ему казалось, что эти сомкнутые губы сдерживали давно уже сложившиеся в сознании, переспелые фразы, которые могли бы ранить кого-то, когда человек разгневан, слова, пусть и бессмысленные, но похожие на свинцовую дробь, вылетевшую из ружья... И ему хотелось, когда он смотрел на молчаливого своего товарища, что-то как можно быстрее решить, не доводить это упорное молчание до бессмысленного «выстрела дробью», которая надолго завязнет у кого-то в сердце.
...Но до чего ж чудесен всё-таки снег! Как давно его не было! Долговязому хотелось ещё понять своей восторженной душой это великое чудо — снег, проникнуться его тайной, но, как ни старался он, у него ничего не получалось. И он, устав от этих поисков, чувствовал себя беспомощным.
А, может, это снег и виноват во всём? Его ведь не измеришь, не взвесишь...
И всё-таки как давно не выпадал снег! Хорошо, что он выпал и был таким чистым и глубоким.
Девочка была их сверстницей. Все трое оканчивали в этом году школу. Растает, сойдёт этот белый снег, и взмокшая, набухшая земля зазеленеет травой, вспоенной талой водой. А когда бурная весна вспенит зелёную травку пёстрым цветением, девочка наденет, как на праздник, свою летнюю школьную форму. Они и раньше, дожидаясь её на пересечении трёх дорог, издалека замечали нарядный белый фартук, похожий на белую бабочку среди цветущей зелени.
Но этой весной они кончат школу, и девочка навсегда, наверное, снимет свой белый фартук...
Это была очень хорошенькая и стройная девочка. Она шла теперь по снегу между двумя мальчиками, приподняв в безмерном удивлении свои брови-крылышки, и всё её существо ликовало при виде чудесного снега.
Долговязый то и дело посматривал на неё и углублялся в свои какие-то воспоминания. И вдруг ему начинало казаться, что он слышит в этом снежном просторе запах каких-то цветов. Он принюхивался и уже явственно различал запах цветов азалии. Запах был слабый и приятный.
«Какие могут быть цветы среди снега? — подумал он удивлённо. — Это просто память путает меня».
— Ты помнишь, — спросил он своего товарища, — что с нами приключилось в детстве из-за цветов азалии?
А тот, словно боясь разомкнуть губы, сдерживавшие злые слова, ещё крепче стиснул и посмотрел недоумённо: «Делать мне больше нечего! Может, ты себя и в колыбели помнишь, но при чём здесь я».
— Неужели забыл?
Тот взглянул на него с презрением и отвернулся.
— А я как сейчас помню...
И ему почудилось вдруг, что товарищ его так же и по жизни шёл, как теперь по снегу, истоптав всё позади себя, оставив за собой немое детство, похожее на слепую пещеру. Верно говорят, что для таких людей в жизни нет никаких загадок, что все пути у них заранее рассчитаны, и они их бросают, как изношенные башмаки, никогда не вспоминая о прожитом.
Он подумал так о товарище, но ему всё-таки стало больно оттого, что он плохо подумал о нем, и оттого ещё больно, что он словно бы увидел сегодня перед собой совершенно другого человека.
Сам он бережно относился к тому, что миновало и было им прожнто. Он помнил, например, сколько насмешек претерпел он от школьной своей подруги, сколько слов хороших и дерзких пришлось ему услышать от той, которая шагала теперь рядом с ним. Сама она уже, быть может, и не помнит, да и другие тоже забыли, но для него все эти слова живы и часто напоминают о себе... Он мог по желанию зажечь эти слова, как свечки, как тысячи свечек!
Её белый дом виднеется ещё издалека из-за большого и густого сада. По ночам — и только по ночам! — этому мальчику, где бы он ни находился, часто казалось, будто какая-то таинственная и мрачная фигура, освещённая болезненным светом луны, просеянным в листьях сада, раздробленным и красноватым — будто фигура эта крадётся к окошку, за которым девочка готовит уроки.
После такого видения его всю ночь мучили кошмары. Рано утром, вскочив с постели, он наспех обрызгивал лицо водой и, торопливо собравшись, бледный от бессонницы и тревожных предчувствий, спешил к тому месту, где пересекались три дороги и где они всегда встречались, всегда поджидали друг друга, приходя с разных сторон.
И, увидев её целёхонькой и как всегда жизнерадостной, он с облегчением вздыхал и сразу же забывал обо всех своих ночных переживаниях и кошмарах, начиная тут же шутить и дурачиться. Он тоже любил насмешничать и порой доводил её до того, что она шла на него с крепко сжатыми кулачками. Так уж случилось, что он видел её лицо смеющимся и кротким только на расстоянии. Стоило ему приблизиться к ней, как лицо её становилось надменным и она готова была ответить на любую его дерзость. Это лицо он знал лучше и оно было больше знакомо ему, хотя стоило ему разлучиться с ней на несколько дней, как он начинал скучать по этому её лицу, не находя себе места.
А товарищ его, приходивший с западной стороны, становился между тем всё красивее и лучше с каждым днём: кровь так и играла на его щеках, и он всё больше следил за собой. Рано ложился и хорошо высыпался, чтобы девочка, увидев его утром, невольно бы любовалась его здоровьем и красотою. Старался не говорить лишнего, даже если сам первым заговаривал с ней, и не делать лишних движений, чтобы она не заподозрила его в суетливости.
Она тоже невольно привыкла взвешивать свои слова, когда говорила ему что-нибудь или шутила с ним.
Лицо, которое она обращала к мальчику, приходившему с запада, долговязый не любил. Ему даже казалось в такие минуты, что в ней не один, а два человека.
Он давно заметил, что лицо её порой может быть совершенно чужим, словно бы это и не её было лицо.
Странно, но таким чужим оно у неё становилось, когда кто-то хвалил его или когда он отвечал на трудный вопрос или делал то, что кроме него никто не умел делать.
Но он утешал себя тем, что его и в самом деле слишком уж часто, где нужно и не нужно, хвалили. Он и сам вовсе не хотел этих похвал и порой просто не мог их вытерпеть... А её это тоже, конечно, коробило...
И всё-таки как быстро течёт время! Кажется, только вчера она села за парту, а сегодня...
...Он опять видел перед собой преображённый снегом, непривычный и как бы отодвинутый горизонт. И тогда опять наступало мгновение, когда с замирающим сердцем начинал он ощущать себя невесомым, и его словно бы подхватывало время — эта невозвратимая бесконечность... В эти мгновения ему казались невыносимыми их ленивые, похрустывающие на снегу шаги.
А запах азалии почему-то усиливался в такие минуты. Он знал, что в морозном, чистом воздухе не может быть запаха цветов, но тем не менее слышал его.
И ему казалось это очень важным и многозначительным. Ему хотелось быть лучше и кому-то помочь, сделать что-то такое, что никто никогда ещё не делал, найти какие-то главные слова, которые могли бы выразить всё, что он чувствовал в эти минуты.
Отчего бы это? Может, во всём виноват снег? Или, может быть, оттого, что он грустил сегодня и ни разу ещё не пошутил, не подурачился, боясь нарушить снежное безмолвие?
— Что же это мы! — сказал он, останавливаясь. Сколько снегу навалило, а мы боимся притронуться к нему!
И, словно впервые увидев снег, двое его спутников тоже остановились.
— Посмотрим, кто кого! — вскричал он и бросил портфель на снег. — Кто кого!
И снежки полетели в девочку.
— Ах так! — воскликнула она с вызовом и тоже бросила свой портфель. — Думаешь, со мной легко справиться?! Как бы не так!
Лицо её было в эти минуты таким, каким оно ему нравилось. Ему стало хорошо, и он уже с азартом стал лепить снежки, хотя поначалу ему хотелось только лишь развеять свою грусть, а не играть.
— Кто кого!
Сначала он не очень-то увёртывался от её снежков и позволил догнать себя и осыпать снегом. Она была радостно возбуждена, смеялась, падала в снег и снова догоняла его, но быстро устала. Тогда он подскочил к ней и, хотя она сопротивлялась, накормил её снегом.
— С утра надо подкрепиться! — запыхавшись от игры, крикнул он и отбежал от неё подальше.
Мальчик, приходивший с запада, топтался на месте, не зная, как себя вести. Его легко можно было бы увлечь игрой, бросив в него несколько снежков, но тот, который приходил с востока, решил иначе. Ему хотелось узнать, надолго ли хватит у того терпения. Тот ведь ничего просто так не будет делать, ему нужен повод, и притом основательный. Не играть же просто так в снежки!
Девочка отважно шла на своего обидчика, а обидчик, накормивший её снегом, подпустил девочку совсем близко, видя её покрасневшие от снега руки, слыша уже запах её волос и любуясь её ловкостью.
У неё особенный смех... Никто никогда не смеялся так, как смеётся она.
И всё это только лишь для него, только он один слышал этот необыкновенный смех, принадлежавший ему, потому что сама она не догадывалась о чудесном своём смехе, а он никогда не забывал его. И всё это будет вечно жить в нём, и если он вдруг когда-нибудь затоскует, то как волшебник вызовет этот смех, и смех зазвучит в его памяти, вернувшись из прошлого, засверкает зажжёнными свечами. Можно было лишить его очень многого, но этого никто не в силах у него отобрать.
— Нет, одна ты со мной не справишься! — крикнул он. — Нападайте вдвоём!
И товарищ его издал наконец-то воинственный какой-то крик.
Ему, наверное, было обидно от сознания, что о нём как будто бы забыли. В крик его вплелись, возможно, те уготованные заранее слова, которые он держал под замком, но в пылу игры они ничего не расслышали, оглушённые бегом разгорячённой крови, грохочущей в ушах, как реки в горных теснинах.
— Вот это правильно! Вдвоём, вдвоём! Не понимаю, как это вы не догадались до сих пор! — кричал долговязый, желая ещё больше раззадорить приятеля.
Он и сам не мог понять, почему именно сегодня ему хотелось дразнить того. «Во всяком случае, — думал он, — будет что вспомнить, когда растает снег, будет над чем посмеяться». Но сам при этом чувствовал, что уж очень хочется ему раздразнить, хотя и стыдно было признаться в этом.
А
