ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОТИВОСТОЯНИЕ
14. НАЧАЛО НАДЛОМА
«Прошлой зимой грузинские боевики захватили осетинских заложников. Людей раздели догола, избили арматурными прутьями так, что их тела превратились в кровавое месиво. Потом в двадцатиградусный мороз бросили в горную реку Лиахву, добивая несчастных с берега камнями. Потом их вытащили, они уже не могли ни стоять, ни двигаться. Но их заставили ползти голыми по-пластунски. После этого отрезали у полуживых людей волосы и заставили их есть свои волосы. Этих мучеников удалось спасти. Поместили их в больницы, часть в Цхинвали, часть в Джаву. Потом приехали тележурналисты. Жертвы едва дышали, но рассказали, что произошло. Рассказ их засняли на пленку. Под занавес корреспондент спросил у одного из несчастных, смог бы он все это простить. Тот ответил, что очень трудно, но надо. И добавил: "Мы же должны думать о наших детях».
Генерал Ким Цаголов (осетин).
«Московские новости», № 9 от 3 марта 1991 г.
Конечно, спорным может представляться утверждение, что в первую половину правления Гамсахурдия грузинское общество по степени демократизации занимало одно из первых мест в Советском Союзе. Вернее, такое утверждение может считаться более или менее справедливым, когда речь идет о правах грузин, тогда как по отношению к «малым народам» ущемления прав человека были просто вопиющими. Упразднив автономию Южной Осетии, Грузия 11 декабря 1990 года сделала выбор в пользу строительства «малой империи». Политика бывших диссидентов, направленная на подавление национальных меньшинств, превратилась в официальную, но еще в большей степени – в неофициальную политику, в бытовую повседневность. В остальном же звиадистская Грузия, и даже ее оставшиеся автономии – Абхазия и Аджария – совсем не задыхались, как то принято изображать, под гнетом тирана. Везде, кроме Южной Осетии, обстановка почти все время была спокойной. Экономический кризис развивался ненамного быстрее, чем во всем остальном Советском Союзе. Но грузинский народ не выказывал раздражения в адрес своего вождя, тем более что Гамсахурдия уверенно обещал оздоровление экономики в будущем – за счет использования гидроресурсов (грузины даже предполагали торговать экологически чистой пресной водой, отправляя ее в страны Восточного Средиземноморья), добычи полезных ископаемых и т.д. Гамсахурдия правил грузинами по принципу «хлеба и зрелищ»: он обещал оставить хлеб дешевым – и сохранил дотации на важнейшие продукты питания (хотя не избежал обвинений в популизме); на протяжении всего его правления цены на хлеб оставались низкими, в то время как по всему Союзу именно в это время росли неудержимо. Грузинское же телевидение, как уже говорилось, показывало лучшие фильмы из советского и мирового «золотого фонда», которые раньше могли увидеть лишь избранные из партийной элиты, записи кавказских танцев, песен, концертов. Развернув красочную пропаганду национальных культурных традиций, Грузия в то же время не замыкалась в себе, стараясь заимствовать лучшее из мировых духовных ценностей. Как звиадисты, так и их оппозиционеры мечтали о превращении Грузии в центр просвещения, высокоинтеллектуальной жизни на всем Кавказе, и когда в 1990 году Звиад Гамсахурдия выдвинул идею Кавказского дома – политического, экономического и культурного сообщества – грузины не скрывали, что надеются видеть свою страну во главе этого сообщества.
+ + +
В конце 1990 года в Южной Осетии уже действовали боевики, фактически обложившие Цхинвали экономической блокадой. Они базировались в грузинских селах вокруг города и отгоняли сюда же автомобили с продовольствием, которые перехватывали на трассе, ведущей в город с юга. К Новому году в окрестностях Цхинвали располагалась целая армия, готовая по первому знаку захватить его. Осетинское население Цхинвали надеялось только на внутренние войска СССР, контролировавшие положение в городе до начала января включительно. По городу шли слухи о намечающемся вводе подразделений грузинской милиции. Осетины знали, что большая часть ее – переодетые в милицейскую форму боевики, что среди этих последних немало бывших заключенных-уголовников, и что город будет отдан этой «милиции» в полную и бесконтрольную власть. Они не желали этого допустить.
4 января осетинское население, наэлектризованное слухами, вышло на улицы и приступило к строительству баррикад; накануне председатель Верховного Совета Южной Осетии Торез Кулумбегов по радио предупредил горожан о реальной опасности грузинского нападения и подверг критике командование внутренних войск – как оказалось, не напрасно, поскольку на другой день, поставленные в известность о готовящемся вводе грузинской милиции военные попросили только беспрепятственного выхода из города для себя.
В ночь с 5 на 6 января 1991 года, когда внутренние войска оставили свои посты и ушли в военные городки, в Цхинвали вступил отряд в несколько тысяч грузинских милиционеров и боевиков. Но их задача – полностью взять под контроль город с преобладающим осетинским населением – была нелегкой. По мере того как грузины по-военному четко занимали одно за другим административные здания, обком, почту, банк, осетины начали сопротивляться. В городе завязались перестрелки, пока что локальные и беспорядочные; в первые четыре дня погибло двое грузин и четверо осетин, десятки были ранены. Грузинские «милиционеры» оказались совершенно неуправляемыми: они начали грабить магазины, громить административные здания, школы, театр, автобусы, троллейбусы, издеваться над мирным населением. Настоящие милиционеры-грузины, работавшие здесь и раньше, иногда пытались обуздать своих «коллег», но успеха не имели. Грузины овладели едва половиной городских кварталов; они удерживали центр города, осетинские ополченцы окружили их баррикадами и закрепились на окраинах. Тогда грузины обложили город извне – получилось двойное кольцо. За прошедший год осетины успели вооружиться, хотя не имели общего командования: отряды сопротивления (часто в них насчитывалось всего по 10 – 15 человек) составлялись из односельчан, соседей по улицам, по кварталам, и действовали разрозненно, без координации действий. Однако их боевой дух был высок, а знание города позволяло успешно противостоять более сильному противнику.
Изданный 7 января указ Горбачева о выводе грузинской милиции из Цхинвали только подогрел воинственный пыл грузин, расценивших его как вмешательство империи в дела Грузии. Понимая, что начался решающий этап борьбы, осетины оказывали все более упорное сопротивление. Все новые и новые люди подключались к борьбе против грузинской «милиции», терроризирующей захваченные ею районы. К тому времени стало официально известно, что из 59 сбежавших за последнее время из грузинских тюрем заключенных 34 оказались в Южной Осетии в качестве милиционеров. Дошло до того, что назначенный комендантом юго-осетинской столицы Гиви Кванталиани обращался к советским войскам МВД с требованиями о задержании грузинских же боевиков, с которыми сам справиться не мог. Число убитых и раненых росло с каждым днем. Между тем в сельской местности вспыхнула уже настоящая война. Грузинские вооруженные отряды захватывали, грабили и жгли осетинские села. Тысячи людей бежали в Джаву и дальше, через Рокский перевал, в Северную Осетию – в Россию.
Одновременно с действиями по подавлению осетин грузинское правительство продолжало антимосковскую политику, решительно поддерживало прибалтов во время кровавых январских событий в Риге и Вильнюсе, давало понять, на чьей стороне Грузия в начинающейся кувейтской войне. И демократы всего мира не допускали мысли о правоте «осетинских сепаратистов» в этом конфликте. Абхазия же оставалась спокойной. Не то чтобы победа Ардзинба была победой «партии согласия» – грузины довольно скоро почувствовали в нем опасного противника – но Ардзинба никогда не поддавался на провокации и не вступал в конфронтацию по национальному вопросу. В органах управления автономной республики по-прежнему господствовали грузины. Некоторые абхазы призывали вооруженным путем поддержать осетин, с которыми абхазов связывало сходное положение; но у Гамсахурдия на случай мятежа в Абхазии всегда был под рукой авангард для наступления на нее – мингрелы. Поэтому лишь отдельные абхазы в то время пробирались в Южную Осетию и воевали там на стороне осетин.
Внимание Ассамблеи горских народов было приковано к осетино-ингушскому конфликту, вступившему в январе 1991-го в опасную стадию. Руководство Северной Осетии категорически отказывалось вернуть ингушам Пригородный район; митинги шли по всей Северной Осетии и Ингушетии. В то же время АГНК начала внушать опасения союзному правительству, усматривавшему в ее существовании угрозу своей монополии на власть в этом регионе. Северная Осетия, отвлеченная спором о Пригородном районе, не была в состоянии остановить грузинское наступление. Между тем южные осетины лишились даже своего руководителя: 29 января глава парламента Южной Осетии Торез Кулумбегов был арестован и увезен в Тбилиси. Кулумбегов давно боролся против грузин, при Шеварднадзе его дважды исключали из партии («за неправильную оценку социально-экономического развития» и «за клевету на руководящих работников»). Три года он скрывался в России и Армении от преследований, в 1986-м вернулся в Цхинвали, а в 1990 году был избран председателем Верховного Совета. Кулумбегову предстояло провести в тбилисском изоляторе почти год; однако и после его пленения осетины не сложили оружия – это означало бы сдачу на поток и разграбление.
Цхинвальские ополченцы постепенно отработали тактику «баррикадной войны». Ночью над городом взмывала сигнальная ракета, а затем в наступившей темноте осетины открывали довольно меткую стрельбу по грузинской «милиции», и обычно бой заканчивался в их пользу. Отвоевывая улицу за улицей, осетинские ополченцы постепенно овладели большей частью Цхинвали. Грузинам иногда приходилось разговаривать по рации по-мингрельски: осетины прекрасно знали грузинский язык, и командиры, отдавая своим подчиненным боевые приказы, слышали в ответ в эфире: «Спасибо за информацию». К весне 1991 года каждые сутки в столице Южной Осетии погибало в среднем до пяти грузинских боевиков. Среди грузин началось дезертирство, некоторые даже сами сдавались осетинам и просили переправить их в Россию через Рокский туннель. Это придало осетинам смелости: о сдаче и подчинении уже не было и речи.
Теперь Звиад Гамсахурдия возложил обязанность покорения «Самачабло» не на милицию, а на новообразованную Национальную гвардию. Ее возглавил один из ближайших соратников Гамсахурдия, его бывший одноклассник Тенгиз Китовани, человек без определенных занятий, дважды судимый, по образованию скульптор (выпускник Тбилисской академии художеств). Став главнокомандующим, он пожертвовал миллион рублей (по тем временам солидную сумму) в фонд гвардии. Китовани также обладал авторитетом в криминальном мире, хоть и не был «вором в законе»; не без его влияния Гамсахурдия провел несколько амнистий, давших свободу не только незаконно осужденным при прежнем режиме, но и части уголовников, которые теперь уже законно вливались в ряды Национальной гвардии и отправлялись «защищать Грузию» на осетинскую войну. В итоге и воины, и мародеры на равных пользовались славой патриотов и борцов за демократию.
Джаба Иоселиани, лишившийся возможности стать в авангарде похода в Южную Осетию, теперь выступил с осуждением решения об упразднении осетинской автономии, посоветовал снять энергетическую блокаду и предложил свой план урегулирования: вывести из «Самачабло» милицию и гвардейцев, заменив их отрядами «Мхедриони». К этому времени Иоселиани стал резко критиковать политику Гамсахурдия, а ему самому все больше симпатизировали те российские демократы, которые уже видели, что национально-освободительное движение приобретает опасное сходство с нацизмом, но пытались объяснить все пороки личностью самого Гамсахурдия или политикой его партии. Тщетно пытаясь найти в Грузии лидера, сочетающего демократические воззрения с национальной терпимостью, гости из России нередко поддавались обаянию Джабы Иоселиани, который был харизматической личностью и умел производить впечатление интеллектуала. На фоне мрачного Гамсахурдия, по каждому поводу твердившего о «руке Москвы», Джаба Иоселиани казался более рассудительным, а в его «всадниках» нередко видели «робин гудов», не представляя себе жестокостей, на которые они окажутся способны, когда уже не нужно будет никого стесняться.
Зная о недовольстве населения Грузии неуправляемостью «мхедрионцев», Гамсахурдия решил обратить к своей выгоде изданный Горбачевым в декабре 1990 года указ «О роспуске незаконных вооруженных формирований». Именно в соответствии с этим указом советские силовики попытались в январе 1991 года подавить национальные движения в Вильнюсе (13 января) и Риге (20 января), однако своей цели они не достигли. Зато Гамсахурдия умудрился использовать слабость Кремля к своей выгоде: опираясь на тот же указ Горбачева, он обратился к командованию ЗакВО с просьбой оказать помощь в ликвидации организации «Мхедриони». Как ни странно, «оккупанты» пошли навстречу «мятежнику»: 19 февраля органы МВД Грузии и спецназ ЗакВО арестовали Джабу Иоселиани, его заместителя Зазу Вепхвадзе и до сорока активистов региональных отделений организации – всех по обвинению в незаконном хранении оружия. Джаба Иоселиани был помещен в ту же тбилисскую тюрьму, что и Торез Кулумбегов. «Мхедрионцы» оказались в подполье, впрочем, не особо глубоком, поскольку организация благополучно пережила режим Гамсахурдия. Вероятно, Горбачев рассчитывал, что Гамсахурдия в благодарность за услугу приостановит кампанию по выходу Грузии из состава СССР, довольствуясь ролью президента в обновленном Союзе. Для Гамсахурдия же эта комбинация была лишь тактическим ходом, с помощью которого ему удалось временно избавиться от опаснейшего конкурента в борьбе за власть. Другой соперник – Эдуард Шеварднадзе – сколачивал в это время в Москве группу коммунистов-реформаторов и тоже объявил себя врагом Горбачева. Поэтому на время и стал возможен альянс советского президента с грузинским вождем. Но главного союзника Гамсахурдия по-прежнему видел в американцах, которые в эти недели громили Ирак, а к концу февраля выбили войска Саддама Хусейна из Кувейта. Поражение Ирака означало сильный удар по влиянию Советского Союза на Ближнем Востоке и еще большее ослабление московских державников.
Несмотря на неудачи в Южной Осетии, власть Гамсахурдия укреплялась. Грузинский народ все так же восторженно выражал ему свою поддержку. Влияние «мхедрионцев» сильно упало. Назначаемые лично Звиадом префекты – преимущественно из интеллигенции –забирали власть в свои руки и управляли, как правило, лучше прежних секретарей райкомов, по-деловому. Советский Союз слабел, остатки партийных структур в Грузии разрушались. В этих условиях Звиад Гамсахурдия вскоре пошел на открытый разрыв с Москвой.
15. ПРЕЗИДЕНТ
Горбачевский референдум 17 марта 1991 года о сохранении СССР не мог не усугубить размежевание в Грузии по национальному признаку. Не было сомнений в том, что грузины в подавляющем большинстве проголосуют «против», и что в пику им осетины и абхазы выступят «за», а грузины, в свою очередь, воспримут такую позицию как очередное «покушение на территориальную целостность». Уже было ясно, что осетины не будут иметь общего мнения с грузинами; в Абхазии же велась напряженная политическая агитация. Уже к началу правления Гамсахурдия настроения местных русских, армян (эти народы в Абхазии составляли соответственно 14,3 и 14,6%), а также греков, турок и всего остального русскоязычного населения изменились не в пользу Грузии. Звиадистская пропаганда напоминала абхазам о многолетней мирной совместной жизни и совместном – в будущем – строительстве нового правового общества; но реалиями для 55% негрузинского населения в Абхазии оставались воинственные лозунги грузинских экспансионистов. Для людей, ощущающих свое национальное принижение, почти все демократические свободы гамсахурдиевского режима сводились к нулю.
Приход же к власти Владислава Ардзинба в еще большей степени сковал грузинских националистов в Абхазии. Он проводил искусную политику компромиссов: уступал по мелочам, давал грузинам возможность одерживать демонстративные победы, но в то же время неуклонно отстаивал позиции абхазов в главных вопросах. В Тбилиси скоро поняли, что столкнулись с достойным противником. В том, что русскоязычное население Абхазии склонилось на сторону абхазов, главная заслуга, конечно, принадлежала грузинской националистической пропаганде, но нельзя отрицать и роли нового Верховного Совета. Ардзинба демонстрировал свою национальную терпимость, предпочитая абхазскому языку русский – в то время еще язык межнационального общения. Ардзинба выступал и на грузинском языке (а Гамсахурдия впоследствии обращался к абхазам по-абхазски – правда, будучи свергнутым и в изгнании). Абхазия не давала повода ни к военному вторжению, ни к упразднению автономии; несмотря на численное превосходство грузин и мингрелов в Абхазии, Гамсахурдия не решился повторить с ней опыт Южной Осетии.
Парламент Республики Грузия 26 февраля принял решение бойкотировать референдум 17 марта. Но так как официально Грузия еще оставалась частью Советского Союза, абхазы и осетины имели возможность не считаться с решением звиадистского парламента. В Абхазии партийные органы начали подготовку к референдуму. Звиад Гамсахурдия, выступив по телевидению 5 марта, призвал все население не принимать в нем участия, а говоря о запланированном на 31-е марта другом референдуме – о восстановлении независимости Грузии, – заявил: «Референдум выявит не только сторонников независимости Грузии, но и тех, кто заслуживает права быть гражданином Грузии. Допустим, определенная часть населения не отдала голос независимости Грузии. Разве мыслимо человеку, который не желает восстановления нашей независимой государственности, подарить гражданство Грузии и передать в собственность грузинскую землю?.. Лишь после референдума мы решим, кому быть гражданином Грузии и кому должна быть отдана грузинская земля, земля наших предков, в собственность».
Тем не менее референдум 17 марта прошел как в Абхазии, так и в Южной Осетии: в первой республике значительная, а во второй подавляющая часть населения высказались за сохранение СССР. Президиум Верховного Совета Грузии 22 марта аннулировал итоги референдума там, где он состоялся; его результаты почти не оказали влияния на политическую жизнь СССР. Грузино-абхазские отношения после этого снова охладели. Конфликт усугублялся спором о префектах, попыткой Тбилиси ввести институт префектур в Абхазии; это означало бы ее расчленение на районы с подчинением каждого непосредственно центру, т.е. лишение автономии.
Абхазское правительство предприняло контрмеры: назначило на местах ряд своих представителей, официально именовавшихся главами администраций. Но в Гальский район, почти полностью мингрельский, Гамсахурдия все же назначил префекта, и местное население его поддержало. Абхазы могли рассматривать эти действия и как первый шаг по введению прямого правления Тбилиси, и как попытку оторвать Гальский район от Абхазии. Грузия по-прежнему проводила довольно жесткую политику в отношении Абхазии, в грузинских средствах массовой информации уже привычно называли абхазское правительство «сепаратистами», с одной стороны, и «агентами Кремля» – с другой. В том же выступлении 5 марта Гамсахурдия, отвечая на упреки оппозиции о «назначении» им Ардзинба, сказал: «Выборы Председателя Верховного Совета Абхазии полностью зависят от Абхазского Верховного Совета. У нашего же Верховного Совета нет никакого права ни на вето, ни на высказывание своего мнения. Это сделано специально. И, разумеется, конституционная реформа, которую мы намерены провести, предусмотрит и в будущем выправит это несоответствие».
В марте Гамсахурдия добился дипломатического успеха в своей борьбе как против советского руководства, так и против Южной Осетии. Визит Председателя Верховного Совета России Бориса Ельцина на Кавказ 23 – 24 марта официально был связан с северокавказскими проблемами, в частности, с продолжавшимся противостоянием осетин и ингушей. В столице Ингушетии Назрани стоял стотысячный митинг: в условиях смешанного проживания конфликтующих народов на спорной территории Пригородного района существовала опасность спонтанной вспышки вооруженных столкновений; Ельцин рассчитывал укрепить свой авторитет на Северном Кавказе, примирив враждующие стороны.[1] Но уже вечером 23 марта он отправился в Грузию, где на границе с РСФСР, в высокогорном селе Казбеги, состоялась встреча, рассматривавшаяся как рандеву двух выдающихся лидеров демократического движения. Никто не мог в то время предсказать, что менее года спустя после торжественной встречи один из ее участников будет свергнут как диктатор и враг демократии, а другой даст свое согласие и еще через два года поможет уничтожить. А сейчас они вступили в союз против Горбачева, договорившись о заключении до конца апреля проекта межгосударственного договора (пока что был подписан только «протокол о встрече и переговорах»). Немногие разглядели его оборотную сторону – ведь фактически он означал союз России и Грузии против Южной Осетии. Во всех пунктах этого документа Юго-Осетинская автономная область именовалась «бывшей»; стороны договорились о «восстановлении» в Южной Осетии «законных органов местной власти» – грузинских префектов; наконец, Ельцин обязался добиться вывода из Юго-Осетии частей Советской Армии. Протокол предусматривал создание до 10 апреля совместного российско-грузинского отряда милиции для разоружения всех незаконных формирований – иначе говоря, осетинских отрядов, а также, видимо, «мхедрионцев». Планировались также «незамедлительные» операции по возвращению беженцев.
Реакция осетин на договор в Казбеги последовала сразу же: плакаты на центральной площади Цхинвали гласили: «Встреча в Казбеги – новый Мюнхен!» Осетинам оставалось благодарить судьбу, что многие полномочия лидеров РСФСР и Грузии, прежде всего в отношении Советской Армии, оставались на бумаге. В сущности, переговоры с Ельциным дали Гамсахурдия возможность вырвать ногу из «цхинвальского капкана» – сдать осетинам оставшиеся кварталы и при этом «сохранить лицо». По соглашению с осетинскими командирами грузинские формирования 22 – 23 марта покинули город. Грузинам было важно не просто уйти из Цхинвали, но создать видимость успешно завершившейся операции по разоружению населения: на переговорах они просили осетинских ополченцев вернуть хотя бы отнятое милицейское оружие. Осетины нашли четыре автомата и пять пистолетов, которые «сдали» грузинским уполномоченным, и 24 марта грузинские отряды окончательно ушли. Это была национальная победа: центр автономной области стал столицей осетинского государства, Цхинвали превратился в Цхинвал.
Поражение в Южной Осетии нанесло сильный удар престижу звиадистского правительства. Хотя положение освободивших свою столицу осетин еще более ухудшилось,[2] было очевидно, что взять Цхинвал во второй раз будет не в пример труднее. Грузинские же отряды продолжали громить осетинские села, откуда жители бежали уже в Цхинвал (грузины из Цхинвала, в свою очередь, – в Грузию, прежде всего в Тбилиси). На остальной территории Южной Осетии – там, где соседствовали грузинские и осетинские села, установилась анархия: вооруженные банды авантюристов, действовавших от имени Тбилиси, стекались в Южную Осетию со всей Грузии, устремляясь туда, где можно было без риска пограбить.
На Северном Кавказе Ельцину не удалось решить осетино-ингушскую проблему, так как он твердо высказался против передела существующих административных границ республик, входящих в состав РСФСР. В качестве «компенсации» ингушам он пообещал поднять «наверху» вопрос о выделении Ингушетии из Чечено-Ингушской АССР. Этим он вызвал раздражение в Грозном, где у власти еще находились коммунисты во главе с лояльным Москве Доку Завгаевым. Деятели Ассамблеи горских народов весной 1991 года выступили за решение проблемы более радикальным путем: им удалось организовать переговоры в Нальчике, на которых осетинские представители дали принципиальное согласие на возвращение Ингушетии Пригородного района в обмен на отказ ингушей от претензий на часть Владикавказа.[3] Но официальное руководство Северной Осетии не стало выполнять этот договор, тем более что он никак не мог понравиться осетинскому населению Пригородного района.
«Восстановления законной власти в Самачабло» тоже не произошло; счет разоренным и сожженным югоосетинским деревням шел уже на десятки. Жестокость с обеих сторон за полтора года войны выросла непомерно. Именно в этот период группа грузин во главе с Мерабом Миндияшвили остановила «Скорую помощь», расстреляла раненого осетина, подвергла избиению врачей и водителя – их спасли только русские военные. Вскоре осетины захватили в плен четверых грузин, одним из которых был Миндияшвили, привязали их к деревьям и сожгли заживо. К апрелю погибло более ста и было ранено свыше трехсот осетин, примерно такие же потери понесли грузины.
Референдум о восстановлении независимости Грузии состоялся 31 марта 1991 года одновременно с выборами в местные органы управления. Это был день рождения Звиада Гамсахурдия. Сам грузинский лидер при всеобщем торжестве принял участие в плебисците и открыто проголосовал за независимость, подавая пример своему народу. В будущих результатах плебисцита не сомневался никто. Зато вопрос о референдуме в автономиях снова доставил головную боль грузинскому правительству. В Аджарии уже ощущалось напряжение, но здесь референдум прошел без эксцессов. Не состоялся он в Цхинвале и Джавском районе. В целом в нем приняло участие 90,5% населения бывшей Грузинской ССР. Голосование проходило под контролем нейтральных наблюдателей, и нарушений практически не было зафиксировано. 98,9% голосовавших высказались за независимость, что составило 89% от всего населения (той же бывшей Грузинской ССР). Общую картину нарушил ход референдума в Абхазии: абхазы и их сторонники из числа других национальностей нашли довольно остроумный способ не выступить открыто против независимости единой Грузии и в то же время выразить свой протест – они унесли бюллетени по домам. Таким образом в этой республике в голосовании приняли участие не более 60% избирателей.
Выборы в органы местного управления снова принесли решительную победу блоку «Круглый стол – Свободная Грузия». Рейтинг Звиада Гамсахурдия оставался очень высоким: он на 43 пункта опережал второго по популярности деятеля – Нодара Натадзе. Громкая победа 31 марта побудила грузинского лидера пойти дальше. В день второй годовщины трагедии на проспекте Руставели парламент принял Акт о восстановлении государственной независимости Грузии и тогда же вынес решение об учреждении должности президента. Введение этого поста лишний раз подчеркивало провозглашенную независимость, так как президентом был и Горбачев. Президент наделялся широкими полномочиями: функциями главнокомандующего, правом роспуска парламента, формирования правительства, назначения префектов.
На чрезвычайной сессии парламента 14 апреля 1991 года Звиад Гамсахурдия был открытым голосованием избран президентом Грузии. Еще предстояло провести всенародные выборы, назначенные на 26 мая. Гамсахурдия был совершенно уверен в успехе: с ним, с его именем связывали провозглашенную свободу, Грузия ликовала, торжества следовали одно за другим; поклонники и особенно поклонницы Гамсахурдия готовы были молиться на него. Ура-патриотизм стал религией, призывы к созданию единой и неделимой Грузии – повседневным лозунгом.
В докладе на сессии 14 апреля Звиад Гамсахурдия гарантировал, что Абхазия останется автономной, а вопрос об автономии Аджарии будет решать всегрузинский референдум. Однако жители этих республик оставались при своем мнении. Сергей Шамба, председатель Народного Форума «Аидгылара», поздравив Грузию с провозглашением независимости, заявил, что отношения Грузии с Абхазией должны строиться на основе равноправия двух республик. Сильно накалилась атмосфера в Аджарии. Провозглашенная в июле 1921 года автономия аджарцев, как известно, имела больше всего поводов называться «искусственной»: унитарии подчеркивали, что аджарцы – это грузины, омусульманенные в средние века, и ничем, кроме религии, не отличаются от большинства грузинской нации. Однако аджарцы вовсе не собирались отказываться от автономии. На случай распада СССР Аджария видела своего защитника в Турции, у границ которой она располагалась. На парламентских выборах 1990 года аджарцы отдали предпочтение Компартии Грузии, получившей 55,9% голосов; «Круглый стол» получил всего 19,8%. Настроения аджарцев вызвали немалую озабоченность и раздражение сторонников грузинского единства, которые по традиции объявили всех противников упразднения автономии Аджарии сепаратистами, экстремистами, коммунистами или панисламистами, в зависимости от их политической платформы. Одно время казалось, что в Аджарии возникнет новый очаг войны. Снятый в марте 1991 года с поста председателя Верховного Совета Аджарии Тенгиз Хахва был жестоко избит в Тбилиси; части Национальной гвардии в Батуми уже готовились к военной кампании
