Главная » Алфавитный каталог авторов » Г » Забытый Себастополис

Игорь Гельбах

Забытый Себастополис

1.

В Тбилиси я прожил семь лет, и время от времени уезжал оттуда на море, в Сухуми, где жили мои родители.

Сухумский поезд выезжал из Тбилиси поздним вечером, а в девять утра  останавливался на одну минуту у станции Келасури, на южном краю сухумской бухты. Поезд и море разделял пустынный песчаный пляж, и в вагон влетал свежий и густой морской воздух. Все вокруг  было залито смягченным близостью моря солнечным светом. Море лежало слева как огромная голубая медуза.

Сюда время от времени приезжали поплавать и понырять уставшие от суеты городских пляжей компании.

Однажды летом, нырнув, я заметил горлышко глиняного сосуда, может быть, амфоры, торчавшее из песка у самого дна. Тогда мне не хватило воздуха, я поднялся на поверхность, затем снова нырнул, но найти торчавшее из песка горлышко уже не смог…

В удалении, на изгибе береговой линии присутствовала полоса светлых строений. Среди них выделялось выстроенное из желтоватого камня здание театра с гнутой крышей. Виден был уходивший в море большой причал и массивные белые надстройки теплохода с черным брюхом на его фоне.

Справа, за станцией, росли тополя. За ними тянулась цепь холмов, предгорий и гор, защищавших бухту от северных ветров.

2.

По дороге к вокзалу сухумский поезд останавливался под кипарисами горы Трапеция, на платформе Бараташвили, возвышавшейся над Ботаническим садом.

Отсюда я шел в сторону дома по просторной, с кустами олеандра и пальмами улице, вдоль фасадов домов, построенных в конце XIX — начале XX века с намерением воссоздать атмосферу Ниццы. Улица вела к приморскому бульвару.

Море синело за колоннами ложноклассического портика.

Квартира, в которой жили мои родители, находилась на третьем этаже дома, выходившего торцом  на площадь перед большим причалом.  С нашего балкона видны были Рыбный переулок, здание пожарной команды и Сухумская гора  с телевышкой.

Из окна в комнате, где я спал, виден был уходивший в море причал, у которого швартовались плававшие по Черному морю теплоходы и катера  на подводных крыльях. Теплоходы курсировали между Батуми и Одессой, откуда наша семья переехала в Грузию вскоре после окончания войны.

На юге, за морем  лежала Турция.

3.

Однажды зимой я выехал из Тбилиси на поезде, следовавшем в  Ростов. Этот поезд не останавливался в центре города, и я  оказался на перроне городского вокзала в пять часов утра.

Было темно и сыро. Ночью прошел дождь, и ампирное здание вокзала, выстроенного в пятидесятых годах, напоминало собрание дольменов в расположенном в ближних горах селе Верхние Эшеры.

Я вышел на шоссе, троллейбусы еще не ходили, и остановил проезжавший по шоссе «Москвич» послевоенного выпуска. За рулем сидел усатый горбун. Он  сразу же начал расспрашивать меня о том, откуда я приехал, чем занимаюсь и т.д. Мне он не понравился и, попросив его отвезти меня к Морвокзалу, я решил просто молчать.

Когда мы доехали до темной площади перед причалом, он  спросил,

— А теперь куда?

— К въезду на причал, к воротам, — ответил я.

— А там что? – спросил горбун с легкой иронией в голосе.

— Там меня ждет подводная лодка, — сказал я.

Сообщение о подводной лодке горбуна насторожило. В глазах его блеснуло недоверие. Говорил ли я правду? И зачем? Или лгал?

Когда машина остановилась, я вылез  и протянул горбуну последний рубль. Затем я пошел по уходившему во тьму причалу. Пройдя несколько шагов,  я обернулся. Видны были ночные, редкие огни на темных, сбегавших к морю холмах. Темное дыхание моря ограничивали фонари пустой набережной. Горбун следил за мной с площади, из окна «Москвича». Глаза наши встретились, двигатель взревел и  «Москвич» уехал во тьму.

В конце причала, завершая  узкие одноэтажные строения багажных складов, светилась над подобием  капитанского мостика вертикальная неоновая стрела. Пахло солью и ржавчиной, висели на цепях огромные резиновые шины, смягчавшие удары швартующихся у причала пароходов.

С края причала город и набережная с горящими огнями напоминали тускло освещенный пустой театральный зал со сценой с оставшимися от последнего спектакля декорациями…

4.

Той ночью над морем висел туман. На дне бухты лежал город, основанный греками из Милета за двадцать семь столетий до нас на сухом песчаном берегу между устьями двух рек, лиманами  и болотами.

Правитель Каппадокии Флавий Арриан, инспектировавший римские владения на побережье Черного моря в 137 году новой эры, писал:

«Себастополис … прежде назывался Диоскурией и …представляет собой конечный пункт римского владычества на правой стороне от входа в Понт…»

Посетил Флавий Арриан и место погребения Апсирта, брата Медеи. Вначале она убила своего брата, позднее она умертвила своих детей, дабы отомстить своему мужу Язону. То были темные, жестокие берега.

От нашествий с севера Диоскурию защищал построенный в горах  Цибилиум, известный по описаниям воин Хозроя с Юстинианом. Располагалась крепость на двух соседних холмах над обрывом и протекающей далеко внизу рекой Кодор. С холмов видны горы Северного Кавказа …

Силы, погубившие Себастополис, скрывались, однако, в подземных и морских глубинах. Оползень увлек под воду причалы, склады, дома, крепостные стены, храм, кладбище и все остальные строения города.

Со временем на смену Севастополису пришел средневековый Цхум в составе Грузинского царства…

Предание рассказывает о том, как по окончанию строительства одного из храмов Западной Грузии князь попросил зодчего подняться на вершину купола и проверить, надежно ли установлен крест.

Когда зодчий оказался на крыше храма, князь отдал приказ унести лестницу, по которой  поднялся мастер, и выставить заграждение на единственной тропе, что вела к сооруженному над обрывом храму.

Несколько дней и ночей провел обреченный человек на крыше храма, вглядываясь в окружавшие его горы, после чего бросился c крыши в обрыв…

Вслед за греками и римлянами приходили сюда по морю византийцы и генуэзцы, а после падения Константинополя — турки.  В 1578 году они захватили город и назвали его Сухум-Кале.

Абхазия пребывала под властью турок почти два столетия. Русский военно-морской десант взял крепость Сухум-кале в 1810 году.

5.

Зимой, по утрам всходило над холмами бурое солнце, и его свет, бледневший по мере того как оно поднималось над морем, приоткрывал тона домов и крыш. Вечнозеленые кроны и поднимавшийся к небесам голубой дым объединяли  архитектурно-строительный текст, составленный из фрагментов русского модерна, конструктивизма, сталинского ампира и местного самостроя. На площади перед причалом располагался Морвокзал, магазины и несколько питейных заведений.

В сотне метров от большого причала выходил в море причал ресторана «Амра», что означает по-абхазски «солнце», с яхт-клубом на его оконечности. Вытянутое белое строение ресторана с его обширными окнами доходило до середины причала,  а далее располагался яхт-клуб с его подъемным краном, лодками и яхтами на воде. Иногда яхты поднимали на причал, чтобы очистить их днища от ракушек, проконопатить и перекрасить корпус. Порой, в солнечный день в яхт-клубе латали паруса.

Из кофейни на  втором, открытом этаже  ресторана открывался вид на город и замыкавший его, составленный из гор амфитеатр. Центральную его часть составляла невысокая, с плоским протяженным плато на вершине, гора Трапеция. Правее возвышались склоны горы Чернявского с телевышкой, кипарисами  и голубым павильоном  ресторана на вершине. Весной на нее опускалась легкая желтая вуаль, цвела мимоза.

«В начале апреля я приехал в Сухум, — город траура, табака и душистых растительных масел…», — писал О.Мандельштам в 1930 году.

6.

По соседству с «Амрой» находился  небольшой причал для катеров, курсировавших по маршруту «Город-Пляж». Зимой катера на пляж не ходили, но выезжали в море на часовую морскую прогулку. Прозрачная, свежего, зеленоватого оттенка вода плескалась у ржавых опор причала, обросших окутанными тиной ракушками мидий. Пахло солью, йодом и водорослями.

Против причала для катеров, на изломе бульвара, стояло светлое здание гостиницы «Рица». Построена она была в 1914 году на изломе Николаевского бульвара, названа была «Сан-Ремо» и выглядела как гостиницы Лазурного берега того периода.

В январе 1924 года Лев Троцкий отдыхал в Сухуми, и в день похорон Ленина обратился к сухумской толпе с речью с ее балкона. Троцкий часто выезжал на охоту и завязал дружеские отношения с Нестором Лакоба, тогдашним руководителем республики. Завязал он и тесные отношения с одной из местных дам. Сын Троцкого жил в Сухуми и в мою пору.

Иногда старики на «Амре» пускались в обсуждение событий, связанных с  отъездом Троцкого в эмиграцию на теплоходе «Ильич» в 1929 г. На пути в Турцию теплоход сделал остановку в Сухуми.

7.

В 1879 году большинство зданий на набережной было разрушено бомбардировкой с кораблей турецкой эскадры.

Возрождавшийся после окончания войны Сухум строился по образу и подобию французской Ниццы, и двинулся с набережной в сторону горы Трапеция и горы Чернявского, названой по имени натуралиста, построившего первый дом на ее склоне.

На полпути к вершине горы Чернявского стоит двухэтажный особняк в мавританском стиле с наблюдательной башней.  К верхней, увенчанной куполом площадке башни ведут узкие пролеты мраморной лестницы. Внизу лежит, подремывая, сухумская бухта.

Последним хозяином особняка был французский негоциант Иоаким Алоизи. Приехавший из Киева негоциант  приобрел особняк у генеральши де Симон, вдовы начальника Сухумского военного округа Кутаисской губернии. Продав дом, генеральша  уехала жить в свое имение в горной Цебельде, славившейся замечательным воздухом.

Новый хозяин особняка Иоаким Алоизи занимался разведением табака и шелковичного червя. Он же построил первое в городе здание театра на набережной.

По соседству с «домом Алоизи» располагались дома, названия которых, сохранили аромат ушедшей жизни: «вилла полковника Аверкиева», «дача доктора Кошко», «дом профессора Руссо», «дом инженера Даля» и обширное, светлое строение   виллы «Chemia», что по-грузински означает «моя».

8.

Чуть выше «дома Алоизи» располагался длинный, двухэтажный дом, построенный Чернявским в 1913 году на средства Московского географического общества с протянувшейся вдоль всего фасада открытой верандой.

С веранды дома Чернявского открывался вид на залив, соседние дома и на расположенный ниже, на подступах к горе дом «английской миссии». На втором этаже дома Чернявского жила старая учительница  физики, выпускница Сорбонны,  Светлана Алексеевна Солтыш. Свой предмет она преподавала еще со времен «Физики» Краевича.

Каждое лето Светлана Алексеевна вывозила детей в Цебельду с ее целительным горным воздухом. Возможно, что на эти поездки ее вдохновляло и то, что в конце XIX века жил в долине и профессор физики Краевич, по учебнику которого она преподавала физику.

Профессор и его брат, врач-эпидимиолог, стали владельцами земель в Цебельде вскоре после окончания русско-турецкой войны, когда долину покинули поддерживавшие турок абхазы. Одно из сел в долине до сих пор называется Краевичи. Со временем «Краевичами» стали назвать и развалины древней крепости на двух холмах.

Дочь Светланы Алексеевны, Ариадна Филиппаки, стала преподавателем музыки. Сын, Рюрик Филиппаки, отец восьми дочерей, был врач. Ему хотелось иметь сына, и он разводился с очередной женой сразу после рождения дочери.

Одну из его последних жен звали Аргита, что означает «серебряная» на греческом. Аргита преподавала музыку и покинула доктора не родив ему ни сына, ни дочери.  Доктор же требовал вернуть ему дорогие, заработанные в поте лица, свадебные подарки.

В доме по соседству со Светланой Алексеевной жил инженер, сын последнего предводителя дворянства, Лев Ипполитович Шотт. В зимнюю пору в доме у Шоттов устраивались музыкальные вечера. Неподалеку, в светлом строении бывшей Горской школы  располагалась музыкальная школа.

9.

Мой университетский товарищ Михаил Чинчарадзе, которого в Сухуми называли Карась, а в Тбилиси – Миха, жил неподалеку от дома Чернявского, на Горийской, в двухэтажном недостроенном доме на склоне горы.

Худой, с проницательными серыми глазами под хорошо вылепленным лбом, упрямыми твердыми губами и остатками светлой шевелюры, он выделялся среди других обитателей горы  раскованностью движений и непринужденной, естественной пластичностью жестов.

Его отец был членом местного правительства и после окончания войны приезжал домой на трофейном «Хорьхе». В конце сороковых годов он был арестован и умер в тюрьме. Его мать была родом с Юга России, откуда по Черному морю, на пароходах приезжали в Сухуми время от времени сорвавшиеся с насиженных мест семьи в надежде пересидеть в тихом городке у моря  тяжелые послереволюционные времена.

Карасю было лет восемнадцать, когда врачи обнаружили у него процесс в легких. Его оперировали в Сухуми. Позднее он лечился на горном курорте в Абастумани, вблизи границы с Турцией. Он рассказывал о тишине, усыпанном звездами ночном прозрачном небе, обсерватории и цесаревиче Георгии, для которого Абастумани оказался последним прибежищем.

В университете он изучал математику, интересовался языками и историей, был о многом наслышан и считал себя последователем писателя, математика и философа Кондорсе. Однажды он процитировал фразу, обнаруженную им в сочинениях этого  философа и моралиста: «Варварство турок в значительной мере обусловлено моральным отупением прекрасных грузинок».

Позднее он бросил учебу в Тбилиси и уехал оттуда  домой, в Сухуми. Это был человек с обостренным чувством независимости, порой агрессивный. Иногда он звучал умиротворенно: «В спорах истина не рождается, в спорах она умирает».

В Сухуми он зарабатывал на жизнь чеканкой, которую сдавал в Салон. Чеканил он по меди, на которую предварительно наносил рисунки. Обычно то были копии со старых грузинских миниатюр. Он любил грузинское многоголосие и иногда пускался в рассуждения о «криманчули», что на грузинском языке обозначает извивающийся  верхний голос народных песен Западной Грузии. Иногда, впрочем, он мог высказаться в поддержку мнения о том, что «мингрельцы – дети дьявола», оправдывая свое заключение тем, что эти уроженцы Западной Грузии  не гнушались занятий работорговлей в период турецкого владычества.

Карась научил меня ловить рыбу на «сторожок», нырять за мидиями с лодки в тени большого причала, срезать раковины с опор, вскрывать их ножом и, обрызгав тельце мидии соком лимона или уксусом, есть его сырым.

Иногда, в солнечный день он выходил на узкий балкон и смотрел на залив, город и близлежащую гору Баграта. Он умел вялить рыбу и любил пить вино, глядя на залив.

По голубой сферической глади моря терпеливо ползли катера, оставляя за собой медленно исчезающие следы.

Ниже, у подножья горы Чернявского стояло трехэтажное, светлое с желтизной здание «английской миссии», выстроенное в стиле особняков Юга Франции, с лестницами, светлыми горизонталями  лепных карнизов, множеством жалюзи, медными и латунными кранами и ручками дверных звонков….

По утрам во двор «английской миссии» слетались голуби. Их подкармливала одна из многочисленных жилиц дома, поделенного на множество квартир.

Когда-то в этом доме жили сотрудники и служащие Англо-Индийской телеграфной линии, протянувшейся через Европу, Кавказ и Персию в 80 годах XIX века.

10.

«Сегодня с утра сижу в Сухуме. Природа удивительна до бешенства и отчаяния…», — писал Чехов в письме своему издателю. В июле 1888 года писатель приехал в бывший Сухум-кале и остановился в номере на втором этаже пансиона «Франция» на Николаевской в ту пору набережной.

На следующий день он направился на прием к известному легочнику, московскому профессору Остроумову, основавшему первую в городе больницу.

Остроумов считал, что период с сентября по июнь — наилучшее время для жизни в Сухуми с климатолечебными целями. Жил он в доме с мраморной парадной лестницей на склоне горы Трапеция, против Ботанического сада, разбитого при генерале Раевском.

У подножия горы растут магнолии с белыми, чуть зеленоватыми мясистыми цветами. Запах магнолий смешан с ароматом кипарисовой хвои и горьким привкусом камфары. Неподалеку от дома Остроумова стоит выстроенный у подножия горы особняк в мавританском стиле. В начале двадцатого века особняк принадлежал  Дундеру. Светлый, стоящий в глубине сада особняк велик и обширен. К особняку ведет просторная, усаженная олеандрами дорога. Фамилия владельца сохранилась в памяти людей по сию пору, но кто был Дундер, теперь уже никто не знает.

После революции в особняке проживало несколько семейств. Какое-то время там обитала и покинувшая Петербург после октябрьского переворота русская княгиня. Позднее она приняла постриг и ушла в Ново-Афонский монастырь.

Повесть А.П.Чехова «Дуэль», действие которой разворачивается в Сухуми, была опубликована в 1891 году. Начинается она в необычный для русской литературы час:

    «Было восемь часов утра — время, когда  офицеры,  чиновники  и  приезжие обыкновенно после жаркой, душной ночи купались в море и потом шли в павильон пить кофе или чай».

Вот фрагмент из состоявшегося в павильоне диалога:

    «- А я уже восемнадцать лет не был в  России, — сказал  Самойленко. — Забыл уж, как там. По-моему, великолепнее Кавказа и края нет.
    — У Верещагина  есть  картина:  на  дне  глубочайшего  колодца  томятся приговоренные к смерти. Таким вот точно  колодцем  представляется  мне  твой великолепный Кавказ…»,

— отвечает Лаевский, — чеховский «лишний человек»  в его специфической ипостаси «русского на Кавказе».

Упоминание Верещагина, скорее всего, не случайно, — дача художника располагалась на холме в Нижней Эшере, за мысом, на котором построен был маяк.

Не раз упоминается в повести и толстовская «Анна Каренина». Известные по прозе Толстого мотивы — адюльтер, дуэль, поиски смысла жизни, — вплетены в ткань жизни русских людей в маленьком городке на берегу Черного моря. Присутствуют в повести и характерные для описаний «колониальной прозы» детали местного колорита: «голодные турки и ленивые  абхазцы», черкесы, татары и армянин-купец… Вот еще одна, относящаяся к  абхазцам, зарисовка из повести:

    «…видны были по частям то мохнатая  шапка и седая борода, то синяя рубаха, то лохмотья  от  плеч  до  колен  и  кинжал поперек живота, то молодое смуглое лицо с черными бровями, такими густыми  и резкими, как будто они были написаны углем…»

Заканчивается повесть описанием осеннего, беспокойного и темного моря.

    «Только что пришел какой-то пароход,  судя  по  огням  — большой пассажирский… Загремела якорная цепь. От берега по направлению к  пароходу быстро двигался красный огонек: это плыла таможенная лодка… Потом вспыхнул и погас маяк на мысу… Стал накрапывать дождь».

11.

Между горой Чернявского и горой Баграта выбегала  к морю неширокая и порожистая река Беследка.

За тремя кипарисами на плоской вершине горы Баграта видны были полуразрушенные, поросшие плющом, колючками и волчьими ягодами стены крепости, возведенной за тысячу лет до нас.

Под горой, у реки располагался когда-то город Цхум, куда восемь столетий тому назад наезжала в зимнюю пору на отдых царица Тамар, «Божьим велением Царица абхазов, картвелов, ранов, кахов и армян..»

Далее, за горой Баграта тянулись склоны невысокой горы Синоп, защищавшей полосу пляжей в южной части сухумской бухты.

На горе, среди пышной зелени дендропарка  располагалось зеленовато-голубое, словно построенное из кубиков, конусов и треугольных призм, здание альпийского шале, где весной 30 года занимал «солнечную мансарду» Осип Мандельштам.

«Я быстро и хищно, с феодальной яростью осмотрел владения окоема: мне  были видны, кроме моря, все кварталы Сухума, с балаганами цирка, казармами…» — писал поэт.

В конце тридцатых годов шале стали называть «дачей Сталина».

12.

Кофе  на «Амре» начинали варить очень рано.

Поутру приходили в кофейню одни и те же люди, частью отставники-военные и пенсионеры, те, что ловили рыбу с причала. Рыболовы располагались обычно в середине причала, где их прикрывало от ветра и холода здание ресторана.

Был среди них и дядя Саня, старый сотрудник органов. От холода его спасала черная кожаная куртка с меховым воротником. Его маленькие, голубые, глубоко посаженные глаза под широким лбом всегда смотрели чуть настороженно, но,  возможно,  он щурился просто от избытка света. Дядя Саня давно уже вышел в отставку и почти каждое утро приходил на «Амру» порыбачить. Он был опытный и осторожный рыболов.

В будке у кофевара было тепло от жаровни с раскаленным песком. Алеко варил кофе в маленьких джезвах, меланхолически перебрасываясь  репликами с несколькими посетителями кафе одновременно. То был крупный смуглый мужчина с правильными, неспешно обрисованными чертами лица, родом то ли из Ливана, то ли из Франции. Поначалу он работал во дворе ресторана «Нартаа» на набережной, позднее перебрался на крышу ресторана «Амра» на причале.

На плечах у Алеко всегда был белый халат, на голове — белый колпак. У него были густые, с сильной проседью усы, и круглые, темные глаза. По-русски он говорил не очень хорошо. С родственниками, помогавшими ему в кафе, он изъяснялся короткими фразами на армянском языке.  Он был старейшиной сухумских кофеваров.

Для греков и армян сидение в кафе и питье кофе было занятием естественным. То была принесенная в эти края старая  «понтийская» традиция.  Иногда в кофейне на «Амре» вспоминали Арзрум, Артвин и Трабзон, признание Лениным правительства «младотурков», и уступленные туркам земли.

Для укоренившихся в этих краях греков весь строй их жизни был прерван высылкой 1949 года в Казахстан. Возвращаться на Черное море из Средней Азии они начали лишь во второй половине 50-х годов. Приходили на «Амру» и греки, покинувшие Грецию после окончания гражданской войны 1946 — 1949 года. Некоторые хотели вернуться в Грецию, но это удавалось немногим.

Сидя за утренней чашкой кофе, можно было услышать замечания, соотнесенные с событиями времен аргонавтов и Колхидского царства. Однажды знакомый ювелир пожаловался на директора местного салона, торговавшего чеканкой, живописью и сувенирами,

— Ну чего же от нее можно ждать, если ее при рождении назвали Медеей?

Дни зимой были короткие, быстро наступали синие, холодные вечера, и кофейня на «Амре» быстро пустела.

Греки и армяне из Малой Азии начали переселяться в эти края после окончания русско-турецкой войны 1877 – 1879 года, в ходе которой абхазцы поддерживали турок. После окончания  войны более половины всего абхазского населения стало «мохаджирами». Покинув родину, они уплыли в Турцию на фелюгах и чектермах. Остальные, за оказанную туркам поддержку, объявлены  были «виновным населением» с запрещением проживать в Сухуме, в окрестностях города и поблизости от моря.

Большую же часть новых поселенцев составили мингрелы, уроженцы Западной Грузии. В мои дни звучали в городе разные языки: по большей части грузинский и мингрельский, а также русский,  армянский, греческий и абхазский.

Lingua franca в Сухуми был русский.

13.

Дух скептицизма и умудренности был присущ постоянным посетителям расположенных на поблизости от моря кофеен.

Одним из таких завсегдатаев был Рафик, невысокий армянин с тщательно зачесанными назад, украшенными сединой волосами. Усы его всегда были аккуратно подстрижены, улыбался он мягко и вообще отличался приятной мягкостью манер. Когда-то он был учителем  истории и географии, но затем стал рабочим на винзаводе. Рафик был холост и каждый день после работы приходил в кафе против  светлого, выстроенного в тридцатые годы на приморском бульваре конструктивистского здания гостиницы «Абхазия».

Зимой, когда завод простаивал, ожидая нового урожая, Рафик скучал, и в высказываниях его появлялся элемент навеянного  географическими и историческими познаниями скепсиса.

— Вот посмотри, — сказал он мне однажды, — когда Екатерина Вторая  распорядилась давать вновь строившимся городам Причерноморья древние наименования, город в Крыму был назван Севастополем по ошибке… Об этом даже в «Советской Абхазии» писали, — завершил он, осторожно обозначив свое отношение к этому печатному органу словом «даже»…- А мост на Беследке, — продолжал он, — ты знаешь, сколько было из-за  него споров? Его длина вместе с опорами – двадцать один метр, — добавил он, и, понизив голос, продолжил, — а сегодня кое-кто хочет объявить его образцом «народной архитектуры»…

Располагался мост в паре часов перехода вверх по течению Беследки от подножья горы Баграта. Сюда, в поисках «мотивов», приходили порой сухумские художники. Приходили и просто туристы с рюкзаками и гитарами….

Старый, увитый плющом арочный мост соединяет берега реки, бегущей по дну ущелья.  Высеченная заглавными буквами древнегрузинского письма «асомтаврули» на западной стороне каменного моста надпись гласит: «Христос владыка, всячески… возвеличь в обеих жизнях…»

На левобережном устое изображены крест и греческая буква «Т». У дороги  — полу­забытые руины средневекового монастыря.

14.

Летом Рафик ходил купаться на развалины крепостной стены неподалеку от ресторана «Диоскурия», располагавшегося в башне старой турецкой крепости  на изгибе набережной….

Там же знакомился он и с курортницами средних лет. Выглядели они обычно как учительницы географии или русского языка.

— Нам легче понять друг друга, — тихо улыбаясь, говорил он.

Блокнот с цитатами Рафик хранил в нагрудном кармане рубахи. Он любил белые рубахи с отложными воротничками и предпочитал узкие брюки и штиблеты на босу ногу.

Рафик любил поухаживать за дамами и блеснуть образованностью, при этом глаза его, напоминавшие темные маслины, начинали блестеть. Ему нравились небольшие уютные компании, и он всегда был готов привести с винзавода столько вина, сколько потребуется. Курортницы, со