Главная » Алфавитный каталог авторов » Г » Cклон горы в сухой день

Игорь Гельбах

Cклон горы в сухой день

1.

Лампочки под жестяными козырьками потухли, блеснул в окне шпиль построенного Доменико Трезини собора, и больничный коридор показался шире, — покрытая белой масляной краской больничная стена отразила свет из огромного парка за окнами.

Видны были смутно черные стволы деревьев и пятна земли, выступившей из-под снега, грязноватого, в пузырях снега начала весны.

— Пойдемте со мной, — сказал, завершив свой утренний обход, доктор Лаер.

Он махнул рукой и пошел по коридору, завязочки на рукавах халата болтались и стекла очков поблескивали под светом из окон, а Мишаня в полосатой больничной пижаме следовал за ним. Выйдя из коридора, Лаер остановился. Они стояли на пустой лестничной площадке, лестница пробегала вверх и вниз одинаково холодными, пустыми ступенями, Лаер повел носом, на площадке было холодно, — идемте ко мне, — закончил он и стал спускаться вниз по лестнице.

Этажом ниже, пройдя пустой коридор, они вошли в кабинет Лаера. Овальное зеркало над мраморным умывальником глядело из угла на письменный стол, два стула, препараторский столик, стеклянный шкаф и топчан в чисто выбеленной комнате с горячими батареями парового отопления.

— Ну что ж, состояние ваше в настоящее время меня устраивает, — сказал Лаер, — и сегодня я бы хотел спросить у вас …

— О чем?

Лаер чуть помедлил, а потом спросил,

— Зачем вам это?

— Что? — спросил Мишаня.

— По утрам вы смотрите на меня, когда я иду по коридору так, словно не я наблюдаю вас, а вы наблюдаете меня, но это я назначаю вам лечение, слежу за вашим состоянием и направляю вас на процедуры, а вы, что можете вы? Зачем это вам? Смотрите лучше на деревья за окном.

Мишаня посмотрел на огонь в печи, на Лаера, удобно устроившегося на стуле, и, пожав плечами, спросил,

— Так я ухожу сегодня? Меня выписывают?

— Я вас выписываю, — сказал Лаер, — но остальное не от меня зависит. Но я думаю, все будет хорошо, вы просто ведите себя разумно, — тут Лаер взмахнул рукой, — здесь много действительно больных людей и озлобленных, но вы, наверное, и сами это заметили…

Лаер улыбнулся, ожидая ответа, но Мишаня молчал, и тогда Лаер сказал,

— Вы не доверяете мне. Ну что ж, вполне разумно.

— А вам недостаточно того, что я здесь, доктор? Разве я вам что-нибудь должен? — тут он слегка улыбнулся, словно отыгрывая пас Лаеру.

— Да где бы вы ни были, — разница-то…, — задумался Лаер.

— Ах, доктор, да какая уж тут разница, — пробормотал Мишаня и посмотрел на

латинские надписи на белых квадратиках бумаги, приклеенных к стеклянной посуде на препараторском столике, фиолетовая латынь, перо “уточка”…

Потом Лаер задал ему несколько вопросов, сделал очередную запись в истории болезни и сказал,

— Направляйтесь-ка на кухню, сегодня вы — баландер, так ведь?

Мишаня кивнул и вышел, деревья за окном стояли в тени и снегу, а Лаер через секунду выглянул в коридор и крикнул ему вслед,

— После полудня приходите за выпиской…

Во второй половине дня Мишаня оказался один на огромной заснеженной площади. Долго стоять было трудно, потому что дул ветер, а одет он был легко даже для здешней весны, да еще и без шапки. На пустынной линии Васильевского острова мимо него проскользнула стая шведов, юноши и девушки в полушубках поверх пестрых одежд, с одинаково длинными волосами, прозвучали незнакомые слова и люди исчезли, повалил снег и он пошел дальше. Вскоре он остановился у витрины винного магазина, прочитал про себя название вина, — “Ркацители”,- а потом закурил. Из магазина вышла старуха в цигейковой шубе, и он спросил,

— А как мне добраться до…?

Он назвал адрес с конверта, который достал из внутреннего кармана пальто и поправил серый шарф. Старуха отвечала, что на трамвае можно ехать, а можно и пешком пройти, и он сказал,

— Спасибо, — переспросил, как идти, и пошел.

С Невы дул сильный ветер, и он свернул в переулок.

Наконец, в одном из дворов он отыскал нужный подъезд, поднялся на четвертый этаж, и, когда дверь после трех звонков отворилась, спросил, не проживает ли здесь с женой человек по имени Менахем,

— Я его разыскиваю, — добавил он, — он мне нужен….

Женщина лет тридцати с головой, обмотанной махровым полотенцем с пятнами влаги на нем, сказала, что жили здесь эти люди и человек этот жил, но уехали они уже с полгода назад к его отцу, на Кавказ куда-то.

— И жена тоже уехала, счастья искать, — усмехнулась женщина и закрыла дверь.

Тогда он спустился по лестнице, вышел со двора и без цели побрел по улице.


Вскоре снег уже шел крупно и густо, а в ресторан швейцар никого не желал пускать, и тогда он сказал швейцару,

— Je suis étranger (Я – иностранец), — со скверным акцентом и еще пару фраз по-французски, дверь отворилась, и его впустили.

Внутри было тепло, играла музыка, в баре все позвякивало и блестело, сплетались голоса, проходили люди, становилось шумно. Да и сам он, присоединившись попозже к какой-то компании, пытался втолковать что-то молодой женщине, а она глядела на него, казалось, с сочувствием.

— Пожалуйста, не пренебрегайте оттенками, — просил он.

Потом он ушел, долго бродил под снегом, все опустело, а в зале Кунсткамеры, где он оказался, мыли полы. Он был один, а кругом беззаботно улыбались Рюйшевы младенцы, уродцы в банках со спиртом, привезенные когда-то Петром из Голландии.

Позднее кто-то дернул его за рукав на вокзале,

— Вам на какой поезд? Да кто вы и зачем ходите, да кто вы, кто вы такой?

2.

Через пару дней, проехав несколько тысяч километров на Юг, поезд привез его в родной город.

Часы, висевшие на кронштейне, прикрепленном к белой стене железнодорожной станции, куда поезд, наконец, прибыл, показывали половину одиннадцатого утра, а пробегавшие мимо рельсы протянулись к черной дыре туннеля у подножья горы, что справа переходила в неухоженный после весенних дождей и ливней Ботанический сад.

На платформе было холодно и светло, оттого что недавно прошли дожди, а ниже, по краям мощеной булыжниками площади видны были лавки с вываленными в беспорядке на столы цветными тряпками. Поодаль тускло чернели кожаные козырьки фаэтонов, поджидавших туристов.

Сначала поезд медленно двигался вдоль нескончаемого перрона и, наконец, остановился перед черной дырой туннеля, и, наконец, Мишаня спустился на перрон со своим чемоданом в руке.

На перроне издыхала лужа, кипарисы на горе стояли в легком тумане, а внизу, под эстакадой, в темноте и зелени молчал Ботанический сад. На траве видны были таблички с названиями растений.

Быстро и жадно выпил он пару стаканов не по сезону охлажденного в монотонно дребезжавшем холодильнике грузинского сухого вина, рассчитался с буфетчиком, спустился с платформы и пошел вдоль решетки Ботанического сада. Через минуту показалось ему, что он различил впереди фигуру Менахема.

Лужи лизали асфальт, Мишаня чувствовал, что его несет, а за решеткой стояли кусты и деревья, неведомо как собранные со всех концов света, имена их написаны были на русском и на латыни, а пониже на табличках написаны были имена стран: Индия, Китай, Япония, Мексика…

Внезапно Менахем пропал… Он мог завернуть за угол там, где кончался ботанический сад, Мишаня ускорил шаг и, дойдя до угла, осмотрелся.

Улица, уходившая налево, поднималась в гору, как и в прежние времена, а справа, в сотне метров от угла из под ветвей камфарных деревьев выбегала пустая площадь, но Менахема нигде не было видно… Оставалось одно, он купил в кассе билет и прошел приоткрытую решетку ворот Ботанического сада.

По саду он шел медленно, разглядывая деревья и читая надписи на табличках, аллея сменялась аллеей, деревья Японии уступали место растениям Средиземноморья, в бамбуковой темной аллее он крикнул,

— Менахем…, — никто не отвечал, — Менахем…, — еще раз крикнул он.

Менахем стоял у старого каштана. Он огляделся, кто-то звал его…

Каштан рос на большой площадке, усыпанной гравием. Дерево было старое, гигантская прореха в его боку была зацементирована. Ветви каштана, опадая от собственной тяжести, касались гравия на краях площадки, а ствол каштана охватывали деревянные скамьи. У ног Менахема поблескивали осколки зеркальца. Крик повторился, мужской голос звал кого-то. Крик был неясен, но, похоже было, что зовут его, и он направился туда, откуда, казалось, донесся крик. Никого не было у большой магнолии, пуста была бамбуковая аллея, а у сосны невдалеке, на корнях, топорщившихся у основания, лежал небольшой потертый чемодан.

Менахем подошел к дереву и уселся на траву. В полусотне шагов за ним сад упирался в каменную стену эстакады, а в стороне, за зарослями бамбука протекал ручей. Менахем слышал шум воды, справа он увидел голые ветви каштана, они летели вверх и в стороны, с той стороны и шел Мишаня.

— Менахем, — сказал он, — я рад тебя видеть.

Деревья покачнулись, вздохнули и исчезли.

3.

Городок, где родился Менахем, тянулся вдоль берега Черного моря и забирался в горы, а весной края его пропадали в сизом весеннем тумане. В кофейнях и под временными навесами люди пили кофе или распивали вино, прямой и чистый городской бульвар был пуст, только молодой человек в светлом плаще прошел по бульвару, ведя перед собой коляску с ребенком, да еще вертелись на углу два грязных белых шпица. В конце набережной, там, где бежавшая с предгорий река впадала в море, за парапетом, у воды бродил мужчина в мятом плаще, а несколько мальчишек искали что-то в выброшенном морем мусоре. Неподалеку, за камнями и сырыми пальмами высилось большое, белое здание гостиницы. Нависшие тучи кое-где цеплялись за кипарисы, а рыболовы расположились на краю одного из причалов, и их темная живая полоса примиряла серую недвижность причалов с монотонно набегающим морем…

Как это обычно бывало весной над городом дули ветры и висели фиолетовые тучи, и оттого город стремился расползтись в переулки, преграждать улочки тупиками и неожиданными живыми изгородями, укрыть свои невысокие дома деревьями, петлять проходными дворами, а в центральной своей части вдруг открыться небу пустой прямоугольной площадью с серым памятником посередине.

Той весной центральные чистые улицы утопали в легкой пелене тумана. Со стороны моря, из порта доносился шум земляных работ, это плавучий кран вбивал в грунт сваи, и повторяющийся гул ударов подчеркивал временный, несовершенный характер всего вокруг, — стен зданий, все еще сырых после недавно прошедших дождей, сырых огромных пальм и нешироких городских каналов, несущих к морю темные, мутные воды, — от всего этого город, казалось, пытался убежать тремя уходящими в море причалами, словно надеясь там, в море обрести спасение от несовершенства земли.

За несколько месяцев до смерти, отца Менахема разбил паралич, и парикмахер приходил к ним домой по телефонному звонку.

Сначала парикмахер брил старика, а потом подстригал его. Менахем стоял рядом и говорил где подправить, а старик молчал и глядел с веранды за окно, во двор с платаном и грудой сырых листьев посредине. Во дворе были пристройки и сарай, а дальше был сад.

Потом парикмахер собирал свои принадлежности и уходил, а Менахем поднимал стул со стариком и выносил его на двор, под платан. Старик сидел на стуле под деревом, закрыв глаза, во дворе лежали сырые листья, а Менахем поднимался по ступеням к двери, при