Главная » Алфавитный каталог авторов » Г » Мастерская

Игорь Гельбах

Мастерская

I

Мастерская, которую Блюм порой вспоминал, располагалась в полуподвале, и днем лучи света всегда прорезали ее пространство, так что только часть помещений была освещена ярко, и тени никогда не покидали ее, они жили по углам.

Вспоминался сразу же громадный стол с бумагами и эскизами, с кистями, составленными в керамической вазе, и всем прочим, нужным и ненужным, - длинным своим плоским телом он вытянулся у окон. Была еще стойка с книгами и журналами,- интересно было иногда порыться в периодике двадцатых годов и в книжках издательства «Аcаdемiа».

Блюм набирал с полок журналы, стряхивал с них пыль и пододвигал кресло к окну. Иногда он довольно долго листал эти журналы и курил, а большой мольберт стоял в углу, картины были прислонены к стене, ящики с красками лежали на полу или разложены были по нескольким колченогим стульям. Спал же Блюм во второй, маленькой комнате с одним окном, где у стены, боком упираясь в выложенную кафелем печь, стоял диван; к этой же стене прислонены были натянутые на рамы холсты, и свет падал на них из окна. В этой комнате Блюм часто лежал поперек дивана и курил, глядя на пустую светлую стену напротив, а свет сквозь окно попадал в кухню-прихожую, где на старой заляпанной газовой плите он иногда варил кофе. Блюм приезжал сюда с юга, и считалось, что он хорошо варит кофе.

Обычно он вылетал первым рейсом и шел на остановку автобуса-экспресса в ранний час. По дороге он останавливался, оглядывал деревья, потом снова шел, прислушиваясь к звукам собственных шагов по цементным плитам тротуара, и снова останавливался, когда пил воду из городских колонок, облицованных мрамором. Потом экспресс проносил его по просыпающемуся городу, а Тбилиси в середине 60-х годов был еще не слишком большим городом, и черепичные, теснящиеся по склону горы и в котловане красные, бурые крыши, тела церквей и сизый дымок вскоре исчезали из виду, оставаясь на другой стороне реки; экспресс проезжал по облепленному балконами обрывистому берегу, городской шум постепенно стихал, и экспресс мчался по сухой карталинской равнине к аэропорту.

Зимой и весной равнина была голая, серая, сухая, в остальное же время она зеленела, дул ветер, в небе не было ни облачка, вдали серебрились пыльные тополя, по обочинам желтели цветы дрока. Но потом это все исчезало, на губах оставался привкус сажи и металла, и самолет медленно, порой проваливаясь в воздушные ямы, летел на север...

II

«Он напоминает Павла с картины Эль Греко», - подумал Блюм, вспоминая краснеющую плоскость в массивной раме в одном из небольших залов Эрмитажа. Картина называлась «Апостолы Петр и Павел».

Но сейчас он был в мастерской, и Мельников стоял перед ним, чуть посмеиваясь, было в нем что-то от ребенка, а потом спросил:

- Ну что? Снова был в Эрмитаже и опять смотрел Греко?

- Нет,- сказал Блюм,- мы так и не дошли.

-Хорошая вещь,- сказал Мельников,- наверное, лучшая из того, что я видел. А знаешь, где он написал себя?

Блюм кивнул, и Мельников подошел к столу, у стола он обернулся, внимательно посмотрел на Блюма и спросил:

А она придет сюда. Я жду ее,- сказал Блюм и направился к креслу у окна.

- Свою знакомую,- пробормотал Мельников, помедлил и снова спросил, - почему ты ее так называешь?

Жест Блюма предварял его ответ и, опустившись в кресло, он помолчал, а потом ответил:

- Я не знаю, как иначе определить это. Она вам нравится?

- Интересная девушка, - пробормотал Мельников, скрывшись в тени. Блюм потянулся за сигаретами, но тут Мельников вновь появился на свету и принялся расставлять свою живопись в узких деревянных рамах вдоль стены. Потом он отошел, оглядел работы и обратился к Блюму:

- Вот они, те, что я делал последний год, остальные ты знаешь...

Блюм кивнул и принялся разглядывать отсвечивающие картины, прошел мимо них, остановился и посмотрел на Мельникова. Тут он припомнил, что тот рассказывал о происхождении своей фамилии. В армии его отца переписали из Мельника в Мельникова, а вообще-то Блюм знал о нем мало, знал, что в войну, еще совсем мальчишкой, Мельников работал у токарного станка, получал паек, после войны кончал школу, учился в архитектурном, потом на стройке что-то рухнуло и он сидел. Потом его выпустили, и он стал зарабатывать книжной графикой. Была у Мельникова семья - жена и сын. Блюм даже не помнил, где и когда они с Мельниковым познакомились, но приезжая в Ленинград, он всякий раз останавливался у него в мастерской.

Мельников стоял неподвижно, и Блюму странно было смотреть на его чуть закинутую назад голову с открытым, смуглым лбом, на его невысокое крепкое тело, обычно легко и быстро двигавшееся, а теперь словно застывшее. Потом Мельников спросил:

- Ну, когда же я напишу твой портрет?

А Блюм ответил:

- Когда-нибудь потом...

- Не знаю почему, но в последнее время у меня мало что получается, сказал Мельников, - я задумал кое-что, некую программу, знаешь ли, - тут он усмехнулся, - но...

Он прошелся несколько раз от одного угла помещения до другого, после чего остановился у окна, а свет падал из окна и отражался от записанных холстов.

Блюм подошел к одной из работ и сказал:

- Удивительная вещь... Здесь присутствует время, то, что ушло, состояние... Я прав?

Он старался говорить посуше и покороче, но хотелось ему сравнить впечатления от этой работы с опрокинутым кувшином, откуда выплеснулось кислое зеленое вино, капли которого повисли на ободе, прощаясь с глиной.

Но он этого не сказал, а посмотрел на часы, старые часы в высоком деревянном футляре с цепью, гирями и потускневшим циферблатом, совершенно выпадавшие из прежде знакомого интерьера.

Эти вещи похожи на вас, - произнес он наконец. Не я делаю их такими, - сказал Мельников,- они начинают дышать, когда ломается скорлупа...

И внезапно добавил: Я хочу написать портрет твоей девушки. Она согласится?

- Наверное, - сказал Блюм и посмотрел в сторону окон.

В правом окне он увидел ноги человека, топтавшегося на месте в свете влажного тротуара. В другом окне виднелись камни мостовой, решетка канала и вода. Можно было разглядеть и другой берег канала с деревьями, кроны которых были очерчены слепящей линией, а дальше парили темные фасады.

Много позднее, припоминая этот разговор, Блюм вспомнил об одной из десяти сфирот - сущностей в кабале, о клипе (шелухе, скорлупе любого явления), где гнездятся злые бесы, но это совпадение никак не могло послужить каким-либо ключом к ответу на тот вопрос, который его волновал.

III

Он не дождался ее, а потом вспомнил, что сам обещал зайти за ней в библиотеку, такая странная забывчивость его удивила, и тогда он не нашел ей объяснения.

Вообще, как это позднее ему казалось, многое из происходившего с ним в ту пору было бессмысленным, но неизбежным - спасительная формулировка, с которой он сам примирился, как принял и эти медленные перелеты с юга на север и с севера на юг.

Роман их тянулся уже несколько лет.

Юля жила с больной матерью в маленькой тесной квартирке неподалеку от Пяти Углов и работала в архиве Публичной библиотеки, что же до Блюма, то он знал, что ни о какой более-менее осмысленной работе в Ленинграде ему не стоит и мечтать, пока он не защитит кандидатскую диссертацию.

В библиотеке, как и во всяком публичном заведении, пахло человеческой усталостью, у зеленой лампы сидел лучший в стране знаток Гегеля, по профессии служебный собаковод, в буфете была кислая сметана, у каталогов болтали что-то о спецхране, а на улице шел дождь.

Через полчаса они промокли, но дождь, казалось, уже кончался, в саду меж деревьями лежал туман, сзади дымно розовело здание Инженерного замка, а по черным стволам деревьев, по обшлагам рукавов и по лицу текли капли дождя.

Когда они вышли из сада, людей на улице почти не было, и Юля сказала:

- Ты всегда приезжаешь на несколько дней, дни проходят быстро, и мы ничего не можем решить...

Он посмотрел на противоположную сторону улицы, на женщину в темном, бесформенном пальто, что медленно шла через лужи к прозрачной будке телефона-автомата.

    И я сижу в мастерской, - сказал он, - а потом мы идем куда-нибудь...

Может быть, мне лучше вообще не приезжать?

    Я тоже все время об этом думаю, может, и в самом деле было бы лучше, если бы ты вовсе не приезжал...

- Хотел бы я не приезжать сюда, - сказал он, припоминая внезапные приступы тоски или меланхолии.

В такой день можно было купить новый галстук в лавке на Майдане, спуститься в подвальчик, позвонить изредка вспоминаемой знакомой или зайти побриться в парикмахерскую к Василию Гаспаровичу, который любил выпить на работе, порой угощал и клиентов и, затачивая голубую бритву, приговаривал: «Есть люди красные, есть люди желтые, есть люди черные - это мы, но есть люди чернее нас, и мы с ними никакого дела не имеем, конечно».

В парикмахерской пахло одеколоном, кожей и опилками, их разбрасывала по полу уборщица, перед тем как подмести в очередной раз. В кривом зеркале напротив кресла Блюм видел себя с намыленными щеками. Василий Гаспарович то ли затачивал бритву, то ли пил вино, разговоры вокруг велись о чем угодно, даже о троне иранского шаха Аббаса.

«Скорее всего, - думал Блюм, - парикмахерская и есть то место, где острее всего переживаешь подлинность жизни».

IV

Перед отъездом Блюм вернулся в мастерскую за полночь.

Мельников работал, сидя за столом, и, когда он повернулся, чтобы взглянуть на Блюма, его голова заслонила свет настольной лампы. Стало совсем темно, и Блюм подошел к столу. К длинному столу, на котором лежали книги и листы бумаги, стоял кувшин с кистями, и присутствовало все остальное, что необходимо, и то, что ненужно, но всегда бывает на рабочем столе.

- Ну вот, утром улетаю,- сказал Блюм.

- Ну, а как ты там живешь-то? - спросил Мельников.
 
- Чудесно, - ответил Блюм.

- А приедешь когда?

- Не знаю, - сказал Блюм.

Он уселся в кресло, закурил, лениво потянулся и прикрыл глаза.

Часы вскоре тихо зазвенели, и Блюм встрепенулся.

    Я было задремал, - сказал он. Мельников встал из-за стола и направился к вешалке. Блюм пошел вслед за ним до двери и сказал: У вас хорошая мастерская. Свет, пустота, спокойствие.

- Это только скорлупа, - сказал Мельников. - Дело, понимаешь ли в том, что человек всегда пытается уйти от того, что происходит на самом деле...

Он взглянул на Блюма и добавил:

- Ключи я забрал. Приезжай...

Блюм закрыл за ним дверь, прошел сначала в большую комнату, потом в маленькую, улегся поперек дивана и снова закурил. Потом он вспомнил, что лампа на длинном столе осталась включенной. «Надо встать и выключить свет», - подумал он.

V

В следующий раз Блюм приехал в Ленинград осенью. Сначала погода стояла хорошая, а потом пошли дожди, но это не мешало гулять по городу.

В тот день дождь начался около одиннадцати и к часу дня уже прошел, вода блестела в лужах, прохожих становилось все больше, а по стеклу витрины, у которой они остановились, вода не переставала течь равномерной каймой, смывая себя и свои следы, а за стеклом стояли стеллажи с фруктами.

- В Тбилиси в это время виноград продается на каждом углу, - сказал он.- Хочешь виноград?

- Мы с тобой всегда ужасно голодные,- засмеялась Юля, и он направился в магазин. Там было темно, как всегда бывает темно в доме, когда на улице только что прошел дождь. Фрукты темнели на стеллажах перед стеклом, по которому все еще текла вода, за ним смутно мелькали люди, а внутри они передвигались темной массой, и пробивавшийся свет изредка выхватывал из полутьмы их лица, пока Блюм шел к кассе, то и дело позванивавшей, и пробирался к прилавку сквозь толпу. Когда бумажный пакет с виноградом был уже у него в руках, рядом с ним оказался пожилой человек в тусклых очках под потертой шляпой, который, поглядев на него, попросил:

- Пожалуйста, попробуйте виноград, не кислый ли... Мне нельзя есть кислый виноград.

Блюм посмотрел на лицо пожилого человека и ответил, протянув ему бумажный пакет с виноградом:

- Попробуйте сами, зачем же мне его пробовать...

- Ну, я, пожалуй, возьму одну,- сказал человек, пожевал виноградину, поморщился и исчез. А Блюм направился к выходу, к двери, откуда уже вовсю ломился свет.

На улице Блюм рассказал Юле о человеке из магазина, и Юля попросила:

- Расскажи мне еще что-нибудь, я люблю, когда ты рассказываешь. Ведь что-то происходило с тобой все это время...

Тут он засмеялся, как в тот раз, когда сказал, что и сам не хотел бы приезжать, но приезжал...

- Когда я уезжаю, то перестаю верить в происходящее всерьез, или просто ни о чем таком не думаю. А о тебе я думаю слишком много,- признался он, а потом сказал:

- Ладно, расскажу тебе как я был в Бетани... В сущности, это то же самое, что и Вифания... Только по-грузински... Мы отправились туда большой кампанией, но по дороге настроение изменилось, и большинство решило устроить пикник, не доходя до монастыря. Тогда я решил пойти туда один...

VI

Он сошел с дороги, миновал неширокие заросли и по проселку вышел на раскинувшееся по склону холма желтое поле, где-то у края его росли деревья, а далеко за ними голубой, смятой драпировкой с небес ниспадали горы.

Пройдя поле со скошенной недавно травой, он попал в лес, тропинка вела его то спускаясь, то поднимаясь в гору. На одной из полян он увидел стадо щипавших траву коров. Свет, пробиваясь сквозь листья, ложился на их плоские лбы и поблескивал на обводах глаз.

Потом он спустился на дно ущелья, где протекал ручей.

Перейдя его, он попал в негустые заросли кустарника, который постепенно редел, а потом начался крутой подъем к самом верху противоположного склона ущелья, где стоял монастырь.

- Первый раз я увидел его, выйдя на гребень, перед спуском в ущелье, сказал он Юле.

Оказавшись на территории монастыря, он первым делом заглянул в полутемную церковь, вдоль стены которой были сооружены леса, а у алтаря сидел человек и ел хлеб с сыром, рядом с ним стояла бутылка с водой, на алтаре лежали папки, планшеты и рюкзак; здесь же, чуть поодаль, стояли раскладушка и фотоаппарат на треножнике.

Человеку было лет пятьдесят на вид, у него были темные, спрятанные под густыми бровями глаза. Черные, курчавые волосы тронуты уже были сединой. На голове у него была серая сванская шапка.

Войдя, Блюм поздоровался, и сидевший предложил ему разделить трапезу. Он говорил по-русски не спеша, с легким акцентом. Блюм поблагодарил его, взял кусок хлеба и отрезал ломоть от белой, молодой головки сыра. Начался разговор, и Блюм рассказал немного о себе, и узнал, что его собеседник находится в монастыре вот уже вторую неделю. Помимо него в монастыре никого не было.

- А где вы еду берете? - спросил Блюм.

- В деревне, а сначала из города привез...

Вслед за этим, заметив что Блюм посмотрел на фотоаппарат на треножнике, человек в сванской шапке пояснил:

- Я замеры здесь делаю... Надо отчеты готовить, а леса остались после реставрации... Можете подняться, если хотите...

Тогда Блюм сказал:

- Да, спасибо, я, пожалуй, поднимусь наверх...

Он встал, вышел на середину храма и огляделся.

Фрески написаны были давно, кое-где фрагменты их были утрачены, но большая их часть хорошо сохранилась. Он долго рассматривал их, потом шел дальше вдоль стены или вновь отступал к середине, а человек продолжал есть. Потом Блюм подошел к лесам и стал подниматься наверх. Наверху он остановился, стены жили вокруг, каменный пол был далеко внизу, а в оконце на противоположной стене виднелась листва под солнцем. Заметив на площадке кувшин, Блюм присел и немного отпил из него, в кувшине было вино.

«Значит, этот человек поднимается сюда, смотрит по сторонам и пьет вино, - подумал он. - Странное занятие. Пьют обычно на воздухе, под деревьями, или на траве, у ограды, или у могил, здесь, во дворе, их было несколько, каменные плиты в траве с именами настоятелей».

Он решил выпить еще немного и опрокинул кувшин повыше и какой-то голос или ветер, коснувшийся листьев, зашептал ему имена. Он поставил кувшин на помост и спустился вниз.

Человек в сванской шапке куда-то ушел, в церкви было пусто.

У деревьев во дворе лежала сметенная в стожки трава, а тропинка вела вниз, к ручью на дне ущелья.

- Я пересек ущелье и с гребня в последний раз увидел монастырь, сказал он Юле.

А потом снова был лес, стадо коров на поляне и желтое поле, теперь уже поднимавшееся вверх и ведущее к дороге в город.

К тому времени как он вышел на дорогу все вокруг изменилось. Стало прохладно, дул ветер. По небу быстро бежали темные, фиолетовые, совсем как горы вдали, тучи. Ясно было, что вскоре грянет гроза. Он прошел по дороге до ближайшей развилки и обернулся, ожидая появления машин, направлявшихся в город. Потом вдали, над Кер-Оглы блеснула молния. Через пару секунд он услышал гром. Интересно, подумал он, дойдет ли гроза до города. На следующий день начиналась рабочая неделя, и он хотел вернуться в Тбилиси до темноты.

Город лежал в котловане, с трех сторон, окруженный горами, и летом воздух в городе нагревался, медленно обтекая каменные строения, а листья платанов покрывались пылью. Иногда по ночам на город низвергался дождь, поначалу смывая пыль с листьев, крыш и улиц, а затем устремляясь темными потоками к реке, которая вздувалась и пенясь неслась в сторону Метехского замка, Майдана и района серных бань.

В тот раз дождь пролился на город к утру, но затем вышло солнце, лужи высохли, и после некоторого затишья звуки города вновь обрели свою полноту, смешавшую голоса людей, шум воды в фонтанах, клаксоны автомобилей и мелодии, доносившиеся из городских репродукторов. А во второй половине дня в одной из небольших комнат, используемых обычно для проведения семинаров, в институте, где работал Блюм, появился Арзуманян.

Свет врывался в окно на третьем этаже, а внизу, на площади, на том углу ее, где, подавая сигналы, все время сворачивали в отходящую, вымощенную булыжником улицу автомобили, сидели подметальщицы улиц - курдянки в желто-красных и зеленых плисовых юбках. Две из них вяло переругивались, а потом неожиданно вскочили, готовые наброситься друг на друга, но пришел старик курд с метлой, разогнал их и принялся медленно подметать улицу, не обращая внимания на проезжающие автомобили и на пыль, поднимавшуюся вдоль желтой улицы от взмахов метлы...

Блюм отошел от окна и снова посмотрел на осыпанного мелом человечка, стоявшего у доски. Доска была пуста, человечек мял в руках сигарету, кажется, его фамилия была Арзуманян. Тот поймал его взгляд, подошел к нему и сказал:

- Вам я доверяю, потому и рассказываю... Поймите, я смотрю на нее, и она движется. Это маленькая модель, но она движется, я ставил препятствия на ее пути, а она все равно движется, - он почти вплотную приблизился к Блюму и, обратив к нему коричневое сморщенное личико, добавил: - Я не могу открыть вам, как устроена модель, но она выдержит все испытания...

- О чем же тогда говорить, и чем я смогу посодействовать? Может быть, вы все же покажете мне ее?

- Я никому не могу ее показать, - почти вскричал человечек, - ее могут украсть. Она движется, когда я на нее смотрю...

И Арзуманян отошел и принялся чистить рукава пиджака. А Блюм, заглядевшись на пылинки, плясавшие в луче света, вновь обратился к нему:

- Посмотрите, - сказал он, - вот пыль, я на нее смотрю, а она движется. Вы это хотите от меня услышать?

Арзуманян пробормотал еще что-то и исчез, а Блюм, оглядев аудиторию, обратился к приятелю, сидевшему за последним столом:

- Он преподает где-то в вечерней школе. Иногда он приходит сюда, ловит меня, рассказывает что-то о своей модели и просит придумать теоретический механизм, который бы объяснил ее поведение... Он ищет объяснения… вот так. Иногда хочется ему поверить.

Свет падал теперь из окна прямо на доску. Они были в аудитории вдвоем и приятель, сидевший у стены, внимательно смотрел на него.

Блюм попросил у приятеля сигарету, закурил и пригласил зайти к нему вечером. Потом он вышел, спустился по лестнице мимо окон вниз, на маленькую площадь, где старик с метлой сидел на краю тротуара. Пыль вилась вдоль обочины, и он направился вниз по спуску к мосту, мимо платанов и их синих теней, оставив сзади маленький фонтанчик и край сада со стариком фотографом и камерой-обскурой, накрытой черной тряпкой.

В этом месте, неизвестно почему, его всегда посещало чувство облегчения; переживание это обычно принимало форму музыкальной фразы, некий скорбный вопрос струнных и духовых из одной любимой им симфонии, и теперь фраза эта прошелестела в листьях в предустановленный миг и исчезла... Звуки ушли, растворившись в платанах, скрежете трамвая на повороте, в молчании камеры-обскуры, накрытой черной, выцветшей тряпкой, в неподвижности места над мутным потоком Куры, которую здесь называли Мтквари.

- Вот и все, - произнес он, - ну что тут еще можно рассказать?

- Странно, - сказала она, - ты так интересно рассказываешь, а я все равно не в силах этого представить...

VII

Блюм не заговаривал с Мельниковым о портрете Юли, он вообще не желал каких-либо обсуждений этих развивавшихся помимо его воли отношений, ему было достаточно своих тягостных раздумий каждый раз, когда он принимал решение ехать или не ехать в Ленинград, так, во всяком случае, формулировал он для себя эту проблему.

Но однажды, в свой последний приезд, он все же нехотя ввязался в какой-то разговор с Мельниковым, потом разговор иссяк, молчание долго не прерывалось, а потом Блюм услышал:

- Посмотри, вот портрет одной твоей знакомой. Он, правда, не окончен...

Слова эти застали его в момент тягостных размышлений, сегодня ему просто не удалось от них уйти, он некоторое время смотрел на портрет, вынесенный Мельниковым из того темного пространства, куда никогда не долетал свет из окон, потом он захотел встать, приподнялся, но снова сел и остался сидеть, а портрет все стоял, прислоненный к стене под косым потоком дневного осеннего света.

«Ну вот, - подумал он, - вот уже и портрет», и едва обратил внимание на вопрос Мельникова.

- Ты ее любишь? - спросил тот.

Пожалуй, ему не стоило задавать этот вопрос, но Блюм ответил:

- Не знаю...

Впрочем, ему было не до этого, никогда прежде не воспринимал он сам феномен портрета так ярко, переживание это приняло форму Моцартовой фразы, скорбного единого вздоха струнных и духовых, претворенного в свет, тень и блики на поверхности записанного холста, и дело здесь было скорее не в живописных достоинствах портрета, позднее уже он обнаружил в нем некую манерность замысла и технические огрехи, а в силе переживания светового всплеска, глубины всепоглощающей тени, умиротворяющего мерцания бликов...

Потом все прошло, он овладел собой, мир стал несколько иным, и надо было жить уже в этом новом мире. Он встал и прошелся, и когда свет из окна ударил ему в лицо, он остановился.

Остановился и сказал что-то о портрете.

Когда зазвенел звонок, он направился в прихожую отпирать дверь Юле, повесил ее пальто на вешалку между газовой плитой и дверью и увидел, что она направилась в маленькую комнату, а Мельников поднялся из-за стола и пошел ей навстречу.

- А ты куда? - спросила Юля у Блюма.

- Да вот хочу убрать твой портрет, - сказал он.

- Ну, а ты как поживаешь? - спросила она у Мельникова, чуть нахмурившись.

- Плохо, долги, - сказал он, засмеялся, а потом обратился к Блюму и предложил пойти куда-нибудь пообедать.

Блюм улыбнулся, пожал плечами и отошел к столу.

- Может быть, ты сваришь кофе? - Предложил Мельников.- Ты ведь варишь его лучше, чем я...

Но Блюм не желал варить кофе. Тогда Мельников пошел в маленькую Комнату, где Юля уселась на диван, сел рядом, закурил и спросил, смеясь:

- Скоро выпадет снег, я уеду в пансионат, буду гонять на лыжах. Ты приедешь ко мне.

- Зимний спорт не для меня, - сказала Юля. - К тому мне необходим хотя бы минимум удобств.

- Приезжай, там будет хорошо, - сказал Мельников.

- Да, - ответила она, - могу себе представить. Давайте лучше и впрямь куда-нибудь сходим...

Позднее они отправились пообедать, Мельников недавно получил гонорар за оформление детской книжки, и ему хотелось отметить это событие.

Ночью, когда Блюм и Мельников вернулись в мастерскую, Мельников сказал:

- Видишь ли, все дело в том, что ты всегда должен знать, чего ты хочешь...

Блюм засмеялся, - пожалуй, он выпил больше, чем следовало.

- Чего я хочу? - повторил он. - Да ведь есть просто удивительные вещи... Вот этот портрет, например. Вы просите модель встать у стены, смотрите на нее, и она стоит у стены или сидит в кресле и болтает, а вы стоите у мольберта, ну, скажем, несколько сеансов, а у меня потом перехватывает горло...

– Модель, - повторил Мельников, и Блюм услышал его смешок.

Блюм отошел от стены, сел в кресло, и тут в дверь позвонили.

В двери стояли две женщины. Одна из них, казалось, была навеселе. А другая сказала Мельникову:

- Пустил бы нас переночевать, друзья твои - ну просто скоты.

Мельников промолчал. Тогда та, что была навеселе, обращаясь к Блюму, спросила:

- А ты что тут делаешь?

- Уйдите, - сказал Мельников, - ко мне друг приехал...

Он закрыл дверь, но было слышно, как пьяная засмеялась, из-за двери донесся ее смех, а Мельников вернулся в комнату.

Через пару дней Блюм улетел в Тбилиси и никогда больше не бывал в этой мастерской.

Весной Юля написала ему, что перестала ходить в мастерскую, а в начале осени Блюм получил письмо от товарища, который когда-то познакомил его с Мельниковым. Тот писал, что Мельников умер летом, в две недели, от рака желудка.

VIII

В середине ноября у Блюма выкроились две свободные недели, и он решил поехать на море, в Сухуми, в тот год осень была сухой и солнечной. Он провел несколько пустых, светлых дней в городе и на пляже, обосновавшись в пустой квартире, предоставленной ему знакомыми, те уехали в круиз на пароходе. Однажды ночью он проснулся, заказал разговор с Ленинградом и пригласил Юлю приехать:

- Ты ведь никогда не была на Черном море, не так ли? - сказал он.

На море все было иначе. Ночью, просыпаясь, он слышал шум волн на пустой набережной, видел в окне пустой причал под желтым фонарем, уходивший вглубь шумящей темноты, густую тьму у опор причала и пустую чистую площадь с дежурными лампочками магазинов.

Утром он одергивал одноцветные полотна штор и распахивал окно. В комнату врывалась осенняя равномерная прохлада, звуки пробуждающегося города и оранжевый свет солнца, поднимающегося из-за гор. На набережной почти никого не было, у причала швартовалось небольшое тупорылое суденышко, и матрос с борта что-то кричал человеку, стоявшему у кнехта, или, иначе говоря, причальной тумбы.

Наутро он пересек площадь перед причалом, где уже открывались магазины и возле луж прохаживались голуби, и по набережной отправился в кафе. Там он позавтракал, не спеша