Главная » Алфавитный каталог авторов » Г » Камачич

Дмитрий Гулиа

Камачич

Роман

I

ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ

Было раннее весеннее утро, когда Альяс пришел к Торкану. Хозяин только что проснулся. Он торопливо одевался, желая пораньше выпустить скотину в поле.
— Доброе утро, — приветствовал своего родича Альяс, поднявшись на крыльцо.
— Добро тебе! — ответил Торкан, идя навстречу гостю и застегивая на ходу свою короткую черкеску. — Ну, как идут дела? Все ли благополучно дома? Все ли живы-здоровы?
— Все живы-здоровы. Да вот одно... — Альяс запнулся. — Со вчерашнего дня женщины подняли такую суматоху, что прямо жизни нет! Еле дождался рассвета, чтобы удрать из дому!
— Какие женщины? Зачем собрались? — спрашивал Торкан, обматывая голову серым башлыком.
Расстроенный Альяс не успел ответить: в окно выглянула Шарифа, мать Торкана. Седую голову ее покрывала белая косынка.
Старуха воскликнула с живостью:
— Ей-богу, это Есма родила! Еще с вечера она жаловалась на боли!
— А что же, и в самом деле! Может, потому и женщины собрались? — подтвердил Торкан.
Он вышел во двор и выпустил скотину из хлева; животные жадно накинулись на свежую, сочную траву, обильно покрытую утренней росой.
— Но, но! Эта трава не про вашу честь! — сердито прикрикнул Торкан и погнал скот к речке,
Изза гор выглянуло солнце, и косые лучи его, скользнув по траве, по листьям и веткам деревьев, упали на холодные крупные капли росы. Вспыхнув, они засверкали пестрыми огнями, словно драгоценные каменья. Одна росинка излучала ровный белый свет; другая ярким сияньем резала глаза до боли; третья, рассыпая то красные, то янтарножелтые искры, бросала свой переливчатый отсвет прямо в лицо Торкану.
Роса есть роса и ничего больше — этого ли не знать Торкану? Но ослепительное сияние ее было так сказочно, что невольно думалось: «А может, и вправду произошло чудо?» Подойдя к дереву, Торкан рукою коснулся листьев. Нет, не твердость алмазов ощутили его пальцы, а всего лишь прохладную влагу росы.
Торкан усмехнулся.
«Надо полагать, сказка о Шарадыне не врет, — сказал он себе. — Как это в сказке? Шарадын надумал одурачить детей и сказал им, будто на берегу моря раздают виноград. Когда дети бросились туда, его самого взяло сомнение: может, и в самом деле раздают виноград на берегу? И он сломя голову кинулся к морю вслед за детьми...»
Тут Торкан заметил, что на противоположном берегу речки, на крыльце дома Альяса, появилась соседка Сельха. Размахивая руками, она чтото громко кричала ему. Он разобрал только одно слово: «прибавилось». Ухватившись за это слово, Торкан прокричал:
— Мальчонка или девчонка?
Большая серая собака, лежавшая под ореховым деревом, заслышала человеческие голоса и, придя к выводу, что необходимо вмешаться в их перекличку, залаяла громко и заливисто.
Неподалеку, на грушевом дереве, сидел дрозд и пел во всю мочь, следя за другим дроздом, который на противоположном берегу вторил его песне. Радостно пел дрозд. И как не петь? За долгую, суровую зиму много хлебнул он горя, едва не погиб от холода. А теперь — весна, радость, горячее солнце пригрело бедную пичугу. Ей ли не петь? И дрозд пел без умолку, позабыв все на свете.
Задорный лай собаки, звонкая песня дрозда, щебетанье других птиц — все звуки слились в один ликующий гимн весне. И Торкан за этим разноголосым шумом так и не сумел установить в точности, что прокричала ему Сельха изза речки.
В ответ на его вопрос донесся обрывок слова: «...чонка», и Торкан решил: «мальчонка». Он решил так, ибо ему хотелось, чтобы был мальчонка.

II

СЫН ИЛИ ДОЧЬ?

Торкан поспешил домой.
— Ну, с вас магарыч, Альяс! Есма родила сына! — воскликнут он и, сняв со стены ружье, порывисто вышел во двор.
— Да множится род Цагуба! — возгласил он и нажал курок.
Беспечю распевавший дрозд, испуганный выстрелом, вспорхнули полетел к лесу.
В этот день младшему брату Торкана, Коблуху, недужилось.Он собирался провести день в постели. Но едва весть с радостном событии дошла до него, Коблух не выдержал, встал, взял свое ружье и тоже вышел во двор.
— Дай бог, чтобы умножился наш род! — крикнул он и высрелил в воздух.
Тут подоспел Кескиндж. Вместе с ним братья Торкан и Коблух окружили Альяса и заставили его выстрелить в свой черед.
— Да что ж это делается? — протестовал Альяс. — Сами стреляли напропалую и меня заставили палить, а меж тем мы еще толком не знаем, кто родился: сын или дочь?
И хоть он говорил все это приглушенным голосом, Шарифа расслышала и не замедлила вмешаться:
— Hy и что же? Пускай родилась дочь — что же это меняет? Знаешь поговорку: «Лучше одна хорошая дочь, чем два плохих сына»? И это верно. Наши деды были мудрые люди, я ничего не скажу. И все-таки они были неправы, огда установили обычай стрелять только при рождении сына!
— И я слышал от отца: в старину наши деды стреляли только при рождении человека, то есть сына, — сказал Торкан. — Когда сын женился — тоже стреляли. Когда умрал — стреляли. В наше время уже не стреляют, когда умирает сын. И вот что я предлагаю: взамен обычая стрелять при смерти мужчины давайтека введем новый обычай — стрелять при рождении девочки. Верно говорит матушка: лучше иметь хорошую дочь, чем плохого сына!
Соседи, собравшиеся на выстрелы, смеялись и перебрасывались шутками.
Слух о рождении ребенка перелетал из дома в дом, и вскоре вся деревня знала об этом. Братья Альяса, жившие за речкой, тоже подняли ружейную пальбу, когда весть достигла их ушей.
Утомленные за ночь собаки дремали, греясь на солнце. Звуки выстрелов разбудили их. Собаки подняли головы и насторожились.
«Э, случилось что-то важное, пока мы спали», — так, надо полагать, подумали они и с заливистым лаем кинулись врассыпную: одни — к ущелью, где обычно скрывался зверь после набега на деревню, другие — на те участки, откуда чаще всего коршун уносил цыплят.
Но тревога верных псов оказалась напрасной. Вконец уставшие, высунув языки и тяжело дыша, они вернулись обратно, улеглись на земле и принялись зализывать бока, расцарапанные колючками во время бешеного гона.
Пением, стрельбой, веселой суматохой и громкими криками встретила деревня это утро.
Соседи полагали, что в честь столь радостного события, как рождение сына, Альяс непременно должен устроить достойный пир. Они окружили Альяса тесной толпой и теребили его до тех пор, пока, изнеможенный, он не дал им обещания.
Близкие, друзья и соседи Альяса, шутники Озамат и Хазарат, не теряя времени, тут же горячо принялись обсуждать, какое имя дать новорожденному.

III

ДА БУДЕТ ИМЯ ЕМУ КАМАЧИЧ!

Мужчины перебрали великое множество имен, но не могли остановиться ни на одном из них.
— Да не торопитесь вы с этим, — твердил Альяс, — ведь мы даже не знаем, кто родился: сын или дочь?
— Это ничего не значит,— отозвался Озамат.— Надо подыскать имя, которое одинаково годится и для мальчика и для девочки. Ну вот, к примеру: почему не назвать ребенка Камачич?
— Нет, имя Гуагва куда лучше, — предложил Хазарат.
Споры не стихали. И так как им не предвиделось конца, то решили привлечь к обсуждению женщин.
И в самом деле: можно ли без помощи женщин выбрать для ребенка имя? Слыхано ли это?
Так и сделали.
— Оба эти имени, — заявила Такуна, выслушав мужчин, — годятся и для мальчика и для девочки. Но в имени Гуагва есть чтото угрюмое. Давайте назовем ребенка Камачич.
Торкан и Озамат не стали спорить.
— Имя Камачич — звонкое, игристое, как хорошее абхазское вино качич, — заметил Торкан, и все поддержали его.
Наконец имя было выбрано. Для того чтобы узнать, мальчика или девочку родила Есма, поздравить ее и сообщить, какое имя ребенку выбрано, собравшиеся у Торкана соседи и друзья послали в дом Альяса Мкид и Харикан. Женщины без особой спешки двинулись в путь.
Но не успели они сделать и несколько шагов, как Хазарат, сбежав с крыльца и опираясь одной рукой на свой посох, а другой расправляя усы, крикнул им вдогонку:
— Что вы тащитесь, точно Аджин и Кауджин?(1) Погодите, мне нужно сказать вам коечто!
Мкид и Харихан остановились.
— Если Есма родила сына, то вы поздравьте ее так: «Да будет он бесстрашным героем, как Напха Кягуа, непревзойденным наездником, как Когония Абас, и весельчаком и балагуром, как Чагу»(2).
Тут подоспела Такуна и, поправляя головной платок, добавила в свою очередь:
— Если же Есма родила дочь, то поздравьте ее от имени всех собравшихся здесь женщин такими словами:
«Да будет твоя дочь прославленной красавицей, как Кайматхан. И пусть о ней, как и о Кайматхан, люди слагают песни!»
Выслушав это, Мкид и Харихан двинулись дальше.
Когда они достигли двора Альяса, навстречу им вышла соседка.
— Кого родила Есма? — наперебой крикнули Мкид и Харихан. — Сына или дочь?
— Дочь, — ответила соседка.
Надо признаться, этот ответ несколько огорчил их. Но, вспомнив назидание Шарифы, что лучше иметь одну хорошую дочь, чем двух плохих сыновей, женщины бодро вошли в дом.
Измученная родами, Есма лежала в постели, на полу. Тут же сидя дремали женщины, всю ночь помогавшие роженице.
Мкид и Харихан поздравили счастливую мать, передали ей пожелания хорошей жизни, пошутили, чтобы развлечь Есму, и сели возле нее.
— Милая Есма, — сказала Харихан, — поздравляем тебя с рождением дочери Камачич, которая станет украшением всего нашего рода.
Дремавшие женщины, услышав приветствия, подняли покрасневшие после бессонной ночи веки и, позевывая, улыбнулись.
Звонкое имя очень понравилось им. Усталость как рукой сняло. Они засыпали Мкид и Харихан вопросами: как шло обсуждение столь важного вопроса, кто предложил имя Камачич? Даже Рафида, утомленная больше других, широко раскрыла глаза и, обведя собравшихся повеселевшим взором, тоже принялась за шутки.
Вскоре дом наполнился таким гулом голосов, что со стороны могло показаться, будто собралось не меньше двух десятков женщин, а на самом деле их было пятьшесть.
Сильное впечатление произвел на них выбор имени, равно подходившего и для мужчины и для женщины.
— Это неспроста! — воскликнула Рафида. — Это значит, что девочкой, появившейся сегодня в нашем роду Цагубов, будем гордиться не только мы, женщины.
Она ни в чем не уступит и мужчине! Ей будут завидовать, вот увидите.
Все сошлись, на том, что девочку ожидает необычайная, редкостная судьба, одобрили имя, выбранное для нее, и тут же назначили день, когда Альяс должен будет устроить пир в честь рождения Камачич.
---------------------------------------
(1) Персонажи комических рассказов.
(2) Имена прославленных сельчан.

IV

ЕСМА ЗАБОЛЕЛА

Как мы уже говорили, дом Альяса стоял по ту сторону речки, на холме. Дом Торкана прилепился по эту сторону речки, на склоне холма. Если на дом Альяса взглянуть с крыльца Торкана, то будет виден густо разросшийся, живописный сад, прикрывающий всю нижнюю часть дома, и кажется, что дом выстроен не на земле, а стоит прямо, на пышной зелени деревьев и кустов.
Если же глянуть из дома Альяса на дом Торкана, то невольно подумаешь: он, этот дом, вытянул ноги вперед, спиной прижался к холму. Совсем как собака, залезшая в чужую нору: изготовясь к защите, она прижимается к стене и вытягивает лапы вперед.
Выстроенные на противоположных берегах речки, оба эти дома тем не менее находились недалеко друг от друга.
Есма после родов настолько ослабела, что долго не покидала постели. Пирушку в честь рождения дочери пришлось отложить.
Есма — единственная женщина в доме. Кроме нее, некому смотреть за хозяйством. Поэтому, не дождавшись, когда вернутся силы, она с трудом встала и, взяв кувшин, побрела к роднику, который, извиваясь и журча, бежал по дну ущелья. Наступали сумерки. Под кронами деревьев, увитых виноградными лозами, было совсем темно. Есма, стараясь идти быстро по знакомой тропинке, пугливо озиралась. Жутким показалось ей мрачное и темное ущелье.
Вернувшись домой и опустив на пол тяжелый кувшин, она вдруг почувствовала острую боль в пояснице и с жалобным стоном повалилась на постель.
Но боль не проходила. Напротив, она настолько усилилась, что на другой день Есма не могла встать. Сначала домашние не придали этому значения. Ну, сегодня не встала — поднимется завтра. Однако с каждым днем Есме становилось все хуже и хуже. Пришлось позвать соседку Рафиду приглядеть за малюткой. На тот случай, если бы мать не смогла кормить ребенка грудью, приготовили соску. Альяс уже прикидывал в уме, сколько придется уплатить Рафиде за услуги. Но у Рафиды оказалось золотое сердце — она заботилась о больной, как о родном человеке, и отказалась от всякой платы.
Это была бойкая, расторопная и приветливая женщина. Уложив в люльку своего ребенка и наказав старшему присматривать за ним, она отправлялась в дом Альяса, убирала комнаты, готовила пищу, ухаживала за больной — словом, все работы по дому взвалила на свои плечи.
Не забывали Есму и другие соседки. Каждая помогала чем могла: купали новорожденную, укладывали ее в люльку, укачивали и пели колыбельные песни, пока ребенок не засыпал.
Часто, откинув белый платочек, под которым спала новорожденная, соседки говорили, любуясь ею:
— Посмотрите, какие у нее брови! Изогнутые, словно маленькие дуги! А носик, а ресницы! А крепко сжатые губки! — И добавляли, завистливо вздыхая: — Вот будет писаная красавица!
А крошечная Камачич, безразличная ко всем этим посулам, безмятежно и крепко спала в своей люльке.
Окруженная заботами и ласками женщин, она нисколько не страдала без материнского ухода: женщины давали ей грудь, подкармливали соской — словом, во всем заменяли ей мать.
Уже истекала вторая неделя, а Есма не поправлялась. Наоборот, ей день ото дня становилось хуже.
По вечерам в доме Альяса собирались соседи, иные из них оставались на всю ночь. Бодрствуя у постели больной, они балагурили вполголоса, чтобы развлечь ее и развеять ее печаль. Случалось, ради дорогих гостей хозяин резал козу или барашка.
Но все эти заботы не приносили пользы. Есме не становилось лучше.
Както раз женщины перешли с громкого разговора на шепот. Шептались о том, что, как ни раскидывай, а Есма заболела от сглаза. Но, с другой стороны, если судить по словам, которые больная выкрикивала в бреду, можно допустить, что ее испортила русалка. Говорят, в речке, густо обросшей деревьями, с незапамятных времен водятся русалки...
— О чем это вы шушукаетесь, если не тайна? — спросила мать Торкана, сев рядом с Рафидой.
— Мы говорим о том, что жена Сакута, вся в черном, ехала кудато верхом на лошади. А впереди нее шел какойто человек. Я спрашивала соседок, не знают ли, кто у нее умер,— ответила одна из женщин.
— Как, неужто вы еще не знаете? Беда, лютая беда свалилась на несчастную! Умер ее воспитанник, князь Маршан, — сказала Мкид.
— Какой воспитанник Маршан? — спросили женщины.
— Какой, какой, чтоб вам пусто было! Я не могу произнести это имя. Его зовут так же, как и моего старшего деверя.
— Aа, Хабуг?..
Разговор оборвался. Все снова обернулись к больной.
Когда Есма начинала стонать особенно громко, Рафида, чтобы успокоить ее, брала из люльки маленькую Камачич и подносила к матери. И мать, забыв страдания, не отрываясь, глядела на малютку. Ребенок подносил ручонку к своим губам, чихал, жмурился, и радостная улыбка озаряла лицо матери. Оживление светилось в ее глазах, и тихая радость ее передавалась окружающим.
Однажды мать Торкана, Шарифа, сказала женщинам:
— Мы надеялись, что Есма не сегоднязавтра поправится. А она тает как свеча. С каждым днем ей все хуже. Тут уж нет сомнений, ее сглазили.
— Да, я тоже собиралась сказать это, — заметила Ялса.
— Сомневаться не приходится, Есму сглазили, — сказала Рафида. — Да и мы хороши! После родов женщину нужно отнести к роднику и прочесть над ней молитву. Пока это не сделано, ей никак нельзя ходить по воду. А Есма взяла кувшин и пошла к роднику. Да еще вечером. Вот и заболела. Ну что ж, будем искать лекарство от сглаза.
— Неужто человек может так сильно заболеть от сглаза? — спросила Хика с насмешкой в голосе.
— От сильного сглаза человек не то что заболеть, но, не дай бог, и помереть может, — ответила Харихан. — Ты, милая, жила и воспитывалась в городе, поэтому и не веришь в наши приметы и обычаи.
Все женщины сошлись на том, что необходимо позвать Сельму, умеющую лечить от сглаза. Они пошли к Альясу и выложили перед ним свои соображения.
Альяс и сам подозревал, что все дело в сглазе. Поэтому он не стал перечить и немедля послал человека за знахаркой Сельмой.

V

К ЕСМЕ ВЕДУТ ЗНАХАРКУ

Человек, посланный за Сельмой, рассказал ей о болезни жены Альяса и от его имени попросил помочь больной.
Сельма обрадовалась этому приглашению. Тотчас же она собралась в путь. Голову знахарка повязала черным платком и, хотя было совершенно сухо, заботливо подоткнула подол своей черной, с красными крапинками, юбки. На ногах знахарки красовались легкие чувяки со стоптанными задками.
Чуть сгорбясь, опираясь на палку с металлическим наконечником и пуская дым из маленькой трубки, Сельма по дороге размышляла, как бы получще и половчей справиться с этим делом.
У калитки ее встретили женщины и почтительно проводили в дом. Сельма села у постели больной.
— Как поживаешь? Чем хвораешь, милая? — спросила она, пристально глядя в глаза Есмы.
Помолчав и будто проникнув в тайну ее недуга, знахарка покачала головой:
— Ай, ай, ай, как сильно ее сглазили! И что вы думали до сих пор! Куда глядели? Почему не лечили? — повернулась она к женщинам и, важно оправив на себе платье, устроилась поудобнее.
— Да что ж лекарство? — ответил Альяс. — Разве оно не в твоих руках? Только сглаз мне никак не приходил в голову! Я все думал, что у нее лихорадка. А от лихорадки, сама знаешь, люди не умирают. Все твердили: «Поправится не сегоднязавтра». Да не понашему вышло. Уж если ты была милостива, потрудилась, пришла — не пожалей своего уменья. А я не останусь в долгу, милая Сельма!
— Не тревожься. Такая болезнь не диво. Люди стояли на пороге смерти, а и тех я спасала. И сколько их было, не счесть, — похвасталась Сельма.
— Что верно, милая, то верно. Разве мы не знаем! Кто, как не Сельма, вылечила Арухан? А женщина была при смерти. Сельма прямо воскресила ее. И Гзаджала, мужа Харихан, тоже Сельма спасла, — заметила Фатыш.
— Каким же средством ты пользуешься от такой болезни? — спросил Альяс.
— Да никаким, голубчик! Я лечу заклинаниями. Стану ли я мучить лекарствами больную, которая и так уже замучена болезнью?
— Тебе виднее, Сельма. Лечи как знаешь, только вылечи. Пусти в ход всю свою мудрость, а я заплачу за твой труд сколько положено, — сказал Альяс.
Сельма присела на низкую скамейку возле больной, стала дуть на нее и бормотать заклинания.
— Видите, как я сильно зеваю? — сказала она, закончив заговор.