(Источник фото: книга Гулиа Г. "Дмитрий Гулиа. Повесть о моем отце". М., «Молодая гвардия», 1965. (ЖЗЛ))
Об авторе
Гулиа Дмитрий Иосифович
(абх. Дырмит Иасыф-иҧа Гәлиа, при рождении – Гач Урыс-иҧа Гәлиа)
(21.II.1874, с. Уарча, Кодорский участок – 7.IV.1960, г. Сухуми)
Патриарх абх. лит-ры, просветитель, поэт, прозаик, историк, этнограф, фольклорист, лингвист. Писал на абх. (худ. произв., ст.) и русском (ст., иссл.) яз. Чл. Ассоциации писателей Абх. (1928), СП СССР (1934), нар. поэт Абх. (1937), Герой Соц. труда (1929); награждён орденом Ленина (1949). Во время русско-турец. войны 1877–1878 семья Иосифа Гулиа была выслана в Турцию (1877), но вскоре, в 1878 ей нелегально удалось вернуться в род. Абх. Семья обосновалась в селении Адзюбжа, так как в прежней усадьбе власти не разрешили поселиться. Читать и писать Г. научился у сел. попа, когда ему было 8–10 лет. Окончил Сух. горскую шк.-пансионат (интернат). В 1889 в Гори (Грузия) поступил в Закавк. пед. семинарию, спустя четыре месяца заболел тифом и вынужден был вернуться в Абх. В январе 1891 умерла мать, в 1893 – отец, в 1894 – бабушка. И он не смог продолжить учёбу. В 1890–1891 работал учителем в с. Екатериновка (близ Сухума), преподавал рус. яз. Долгое время был переводчиком при упр. нач. Сух. округа (по Очамчырскому участку). В 1892, совместно со смотрителем (дир.) Сух. горской шк. К. Д. Мачавариани, составил и издал «Абхазскую азбуку» на рус. графической основе. Затем активно участвовал в работе Комиссии по пер. религиозной лит-ры на абх. яз., созданной при Сух. епархии; занимался пер. духовной лит-ры, работал сел. учителем. Получив квалификацию учителя нар. шк., работал учителем в Кутолской (1904–1905), Кындыгской (1905–1908), Тамышской (1908–1912) сел. шк. Стихи начал писать в конце XIX в. Три стихотворения («Весна», «Двое еле волочили ноги, а третий не мог догнать их», «Милый человек») впервые были опубликованы в учебнике А. И. Чукбар и Н. С. Патейпа – «Аԥсуа шəҟəы аԥсуаа рышколқəа рзы...» (1908 и 1911). В 1912 в Тифлисе вышла его книга «Стихотворения и частушки», в 1913 – «Переписка юноши и девушки», в к-рых сильно влияние фольк. эстетики. Фольк. мотивы занимают значительное место и в др. произв., опубл. в последующие годы. В 1910-х – начале 1920-х Г. продолжает пед. деятельность: работает преп. Сух. жен. гимназии, Сухумской горской шк. (1912), Сух. реального уч-ща (1914), Сух. учит. семинарии (1915–1921). В семинарии Г. экстерном сдал экзамены и получил официальное разрешение на препод. деятельность в среднеобразовательных учреждениях. Был ред. первой абх. газ. «Аԥсны» (27.02.1919). В Сух. учит. семинарии он организовал драм. кружок, в к-ром участвовали его ученики – М. Ахашба, И. Когониа, Дз. Дарсалиа, И. Папаскир и др.; выпускал рукописный ж. «Ашарԥы-еҵəа» («Утренняя звезда»). С апреля 1921 – рук. группы по прос. абхазов отдела нар. образования Рев. к-та Абх. С августа того же года – зав. абх. секцией отдела национальностей Нар. комиссариата образования Абх. Организовал театр. труппу, к-рая выступала в с. Абх. В 1924–1926 читал курс лекций по абх. яз. и истории Абх. в ТГУ. С 1927 возглавлял Акад. абх. яз. и лит-ры, созданную в 1925 Н. Я. Марром. С 1930 и до конца жизни – науч., затем с. н. с. АбНИИ (ныне – АбИГИ). В 1937 по решению През. АН СССР ему была присвоена учёная степень канд. этногр. (ныне – ист.) наук. С 1927 – чл. Центр. Исполнительного К-та Абх. С 1938 неоднократно избирался деп. Верх. Сов. Абх. АССР, чл. През. ВС Абх. АССР; с 1958 – деп. ВС СССР. Г. автор многих худ. произв. В его поэзии центр. место занимает тема родины («Моя родина» и др.). Судьбе родины и народа посвящена и лир.-эпическая поэма «Мой очаг» (1956), к-рая сыграла значительную роль в истории развития эпических жанров абх. поэзии. Поэма написана на автобиограф. основе; она с большой худ. силой раскрывает трагические стр. истории Абх. XIX в., связанные с насильственным выселением абхазов в Турцию, в т. ч. и самого писателя. Среди его прозаич. произв. выделяются рассказ «Под чужим небом» (1918; опубликован в 1919 в газ. «Аԥсны», № 2, 3) и роман «Камачич». В небольшом рассказе – «Под чужим небом» – писатель отразил некоторые стороны жизни и быта абхазов, очевидцем к-рых он был. Рассказ осуждает воровство (особенно конокрадство), долгое время воспринимавшееся как «героический» поступок. Это ложное понимание «героического» погубило и гл. героя рассказа Елкана. Произв. примечательно тем, что в его поэтич. структуру введены элементы психологизма (монолог Елкана), тогда как психологизм, как правило, становится неотъемлемой частью прозы на определенном этапе развития нац. лит-ры. Г. – один из первых абх. романистов. Ряд глав романа «Камачич» («Человек родился», «Сын или дочь?», «Пусть ребенка зовут Камачич») под общим названием «Камачич. (Из быта абхазов)» был опубл. в 1935 в ж. «Аԥсны ҟаԥшь» (№ 1). В 1937 первые девять глав романа напечатаны в книге избранных произв. Г. – «Утренняя звезда». Завершил он роман в 1940. Полный вариант вышел в 1947. «Камачич» – это в какой-то мере противостояние той лит-ре, к-рая была полностью социологизированной, отрицала традиции, нац. этику Апсуара, ист. тематику. Произв., несомненно, является романом, но структурно незавершённым. Вся его худ. система строится на основе образа гл. героини Камачич, это – стержень, структурирующий ч. повествования, позволяющий отнести его к жанру романа. В романе Г. сильно влияние фольк. поэтики и эстетики (в повествовательной структуре произв., поэтике речи автора-рассказчика и героев и т. д.). Кроме того, писатель использует значительное к-во этногр. материалов, к-рые имеют и науч. ценность. Часто они выполняют самостоятельную «этнографическую» функцию, прерывая движение сюжета, едва вписываются в целостную худ. систему произв. Но этногр. материалы вводятся самим автором-повествователем, именно его речь удерживает их внутри поэтич. структуры романа. Усиление этнографизма в произв. обусловлено стремлением писателя создать этногр. портрет народа, раскрыть особенности его этнофилософии и истории, его мировидения. Г. известен и как переводчик. Он перевёл на абх. яз. Евангелие, ряд произв. А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Т. Г. Шевченко, Н. М. Бараташвили, А. Р. Церетели, поэму Ш. Руставели «Витязь в барсовой шкуре». Как историк, этнограф, лингвист, фольклорист и педагог он опубликовал ряд работ, в т. ч.: «История Абхазии». Том I (Тифлис, 1925), «Божества охоты и охотничий язык у абхазов. (К этнографии Абхазии)» (Сухум, 1926), «Культ козла у абхазов. (К этнографии Абхазии)» (Сухум, 1928), «Сборник абхазских пословиц, загадок, скороговорок, омонимов и омографов, народных примет о погоде, заговоров и наговоров» (Сухуми, 1939), «Материалы по абхазской грамматике (Дополнения и разъяснения к книге П. К. Услара “Абхазский язык”)» (Сухум, 1927), «Терминология по литературе и языковедению (русско-абхазский и абхазско-русский)» (Сухум, 1930), «Краткий абхазский орфографический словарь» (Сухум, 1932), «Родная речь. Книга для чтения для второго года обучения» (Сухум, 1933) и др. В 1920 в Сухуме на абх. яз. выпустил первый «Абхазский календарь». Трагически сложилась судьба «Истории Абхазии» – первого масштабного иссл. учёного-абхаза, заложившего основы науч., комплексного изучения истории и культуры абхазов. Правда, в 1923 вышла книга С. Басария «Абхазия в географическом, этнографическом и экономическом отношении», а в 1925 – небольшая работа С. Ашхацава «Пути развития абхазской истории». Гл. целью Г., как и С. Басария, было: развеять мифы об отсутствии у абхазов собственной истории; показать всему миру, что абхазы самостоятельный народ со своим яз., древнейшей историей и культурой. Монография Г. была высоко оценена Н. Я. Марром, к-рый отмечал: «...Бесспорный факт, что до сегодняшнего дня никто в таком масштабе, как Г., не интересовался одновременно прошлыми судьбами и настоящим бытом Абхазии, ни один учёный, ни в Европе, ни на Кавказе... не удосуживался и не скоро удосужится для составления работы, по глубине искреннего интереса, подобной той, которая уже готова у Г.» (См.: Г. Соб. соч. В 6 т. Т. 6. Сухуми, 1986). В своем тр. Г. использовал десятки источников (античных, рим., визант., груз., армянских и др.), к-рые были уже известны в начале XX в., много этногр., яз. и фольк. материалов. Монография охватывает период с древнейших времен до X в. н. э. В центре внимания иссл. – этногенез абх.; конечно, многие сложные вопросы (генетические связи колхов и колхского племени гениохов с абхазами, африканское происхождение колхов и т. д.), затронутые Г., сегодня обстоятельно изучены, а некоторые до сих пор вызывают дискуссии. Отдельные главы посвящены абх. яз. (впервые обобщён опыт изучения абх. яз. и его связи с др. древними яз. Малой Азии и баскским), ср.-век. культуре и пам., абх. фольклору и религиозным верованиям абхазов. В 1951, в пик репрессий и гонений против абх. интеллигенции и нац. культуры со стороны груз. властей, большим тиражом на груз., русском. и абх. яз. под именем Г. и вопреки его воле была издана сфальсифицированная брошюра «О моей книге “История Абхазии”», к к-рой Г. не имел никакого отношения. Надо было, чтобы Г. сам якобы сделал опровержение собственной книги «История Абхазии» и подтвердил официальное груз. мнение, согласно к-рому никакой истории Абх. не было, история абхазов – это история грузин. В последующие десятилетия труд Г. был предан забвению, его переиздали лишь в 1986, в 6-м томе собр. соч. писателя и учёного.
(В. А. Бигуаа / Абхазский биографический словарь. 2015.) |
|
|
|
|
Дмитрий Гулиа
Поэмы
ПЕСНЬ ОБ АБХАЗИИ
Солнцем вскормленная жарким,
Напоенная горами,
Опоясанная морем, —
Это песня о тебе!..
Как тебя враги терзали!
И толкали! И топтали!
Даже слова не давали
В горький час произнести.
Но ни разу не сдалась ты.
И свободы дни настали.
Под ее высоким небом
Ты звездой смогла взойти.
Так забыть века страданий?!
Не сказать о черной силе,
Что века народ душила, —
И чужая и своя?!
Если мы о ней не вспомним,
Значит, мы не оценили
Счастья, что пришло навеки
В наши светлые края.
В целом мире не сыскалось
Друга, чья целебна жалость,
Кто за нас бы заступился
Или просто нам помог.
Только: «Наша хата с краю!»
По соседству раздавалось.
Вот и жег нас враг с Востока
Да и с Запада нас жег!
И о том, как век за веком
Храбрые сыны народа
Падали в боях неравных
С нескончаемым врагом,
И о том, как дым пожарищ
Поднимался к небосводу,
Вспоминать начнет абхазец
Поневоле в горле ком.
Чтоб судьбу Апсны поведать,
Жизнь нужна длинней, чем в сказке.
Для короткой нашей жизни
Тот рассказ не по плечу.
Как разрозненные башни
Средь руин стены Абхазской,
Высятся воспоминанья,
Что поведать вам хочу...
...К нам захватчики являлись
Даже в древности глубокой.
Поэтичным мир считает
Миф о корабле Арго.
А для нас — Ясон с друзьями
Был грабителем жестоким,
И бороться с ним абхазцам
Было очень нелегко.
По проторенной дорожке
К нам ворвались византийцы...
Легионы римлян следом...
Персов рать... арабов рать...
Чтоб захваченной добычей —
Золотым руном — хвалиться.
Чтоб красавиц наших светлых
В тьму гаремов запирать.
В мире, где девизом стало:
«Зуб за зуб!», «За око — око!» --
Где закон и справедливость
Были попраны в пыли,
Как тебе дышалось трудно.
Как грустилось одиноко,
Нежная моя Отчизна,
Красота и честь земли.
Шли столетья, лучшей доли
Ты ждала, судьбе доверясь.
Даже злей при янычарах
Стал удел моей страны —
Триста лет кривая сабля
И такой же полумесяц
Нависали над прекрасным
И родным лицом Ансны.
И свои князья не лучше —
Им бы только жечь и грабить.
И купцы свои не лучше —
Им бы только обмануть.
Стравливали нас друг с другом,
Чтобы нами легче править.
Над душой всю жизнь стояли,
Чтоб последнее стянуть.
А когда заря сверкнула
На штыках солдат России,
Стало ясно янычарам —
Им Апсны не удержать.
И тогда они коварно
Сказкой лживой, но красивой
Стали сманивать народ мой
С ними в Турцию бежать.
Мы, мол, все — единоверцы.
Мы, мол, с вами — мусульмане
(Хоть известно, что абхазцы —
Христиане искони).
Мол, Анатолийский берег —
Нищий-то! — под стать нирване...
Так обманутым абхазцам
Обещали рай они.
Да и царские сатрапы
Их удерживать не стали.
(Меньше неблагонадежных
Будет, только и всего!)
Вечно ссорящимся, жадным.
Было, право же, едва ли
Доморощенным дворянам
До народа своего.
Так, измученный, гонимый,
Исстрадавшийся веками,
Согнан был обманом к морю
Всеми преданный народ.
С малыми детьми собрались
И седыми стариками
Тысячи семей абхазских
У морских пустынных вод.
Многие в пути погибли.
С родиной своею милой
Тягостной они разлуки
Не смогли перенести.
Не земля родная пухом —
Стало море им могилой.
Но завидовали те им.
Кто не встретил смерть в пути.
Мертвой, выжженной пустыней
Берег был Анатолийский.
Только ворон — вестник горя —
Встретил беженцев, кружа!
Тучи, черные как полночь,
Наклонились низко-низко.
И забился от рыданий
Мутный ливень, всё круша.
И поникли махаджиры,
Головы на грудь склонили.
Что им оставалось, бедным, —
К сердцу крепко прижимать
Горсть земли, что из Отчизны
В час прощанья захватили,
Горсть земли, что их в могиле
Вечно будет согревать.
Их единственная радость
В этой мысли заключалась.
И, овеянная морем,
Горем, болью и тоской,
Из сердец их вырывалась
Песня-стон, в которой жалость
Нарастала, приближалась,
Как крутой прибой морской...
А на родине печальной
Очаги совсем остыли
И покрылись слоем пыли
Бочки, пилы, топоры.
Там, где прежде люди жили.
Лишь собаки жутко выли
Да бурьяном зарастали
Сиротливые дворы.
Овцы, козы, даже куры
Без хозяев одичали,
Средь лесов и гор окрестных
Отыскав себе приют.
Путники, что в опустевший
Край случайно попадали,
Слушали и удивлялись:
«В чаще петухи поют!..»
Я, который эти строки
Взял не в книгах и сказаньях.
Не со слов чужих печальный
Свой рассказ веду, друзья.
Сам прошел я через эти
Боль, обиды и страданья.
Выброшен у Трапезунда
Вместе с теми был и я.
Это я, тоской объятый,
В год для родины несчастный.
Потеряв сестру и брата,
Сам случайно уцелел.
Гибель многих, многих тысяч
Память позабыть не властна.
Разве выживших забуду
Горький тягостный удел?!
Те, кто в Турцию приплыли,
Поняли, что их забыли —
Если можно сотни тысяч
Приглашенных позабыть!
Я могу, как очевидец,
Подтвердить, что заманили
Нас в ловушку, обманули,
Предали, чтоб погубить.
А еще и так бывало:
Мать от стужи умирала,
А ее ребенок малый
Груди мертвые сосал.
Если же ребенок первым
Умирал, то мать устало
Вдаль глядела. Были сухи
Сумасшедшие глаза.
Иногда холодной ночью
Люди в группы собирались,
Чтоб согреться, прижимались,
Сбившись в тесное кольцо.
А зарею освещались
Мертвецы, что обнимались.
Запрокинув прямо в небо
Неподвижное лицо.
Так засеяли костями
Берег мы Анатолийский, —
Не было для махаджиров
Сева горше и страшней.
Стаи воронов угрюмых.
Что кружились низко-низко,
Нас одни не покидали
До последних самых дней!
Вот каким он оказался,
Рай имамов мусульманских.
Были целые народы
Ими ввергнуты в беду.
Штормы грозные на берег
Гнали стаи волн гигантских,
Угрожавших смыть внезапно
Всё живое на ходу.
И от голода, от страха,
От страданий тех жестоких
Разбегались махаджиры,
Шли куда глаза глядят.
Но прием не лучший ждал их
В странах Ближнего Востока.
Лишь немногие в Отчизну
Отыскали путь назад.
Ну, а тот, кто в рай поверил,
Кто в пустыне жить остался,
По ночам от стужи лютой
Под лохмотьями дрожал.
А от голода когда он
На рассвете просыпался,
Возле каждого живого
Труп негнущийся лежал.
И растаяли бесследно,
Растворились, как в тумане,
Те, кто сказкой о нирване
Заманили нас сюда.
Те, которые твердили:
«Всюду братья — мусульмане!»
Мы тех «родственников» больше
Нe видали и следа.
Ложью было, что без плуга
Можно здесь засеять поле.
Подарили махаджирам
Только выжженный песок.
И огни Синопа видя,
Вспоминали люди с болью
В очаге родном погасший
Добрый жаркий огонек.
Только небеса чужие
Шаткой крышей нам служили.
И под ветром беспощадным
Задохнувшихся в пыли,
Голод, холод и болезни
Нас, как волки, окружили.
По ночам они немало
Жертв несчастных унесли.
А теперь в своей Отчизне
Мы свои имеем школы,
Где поют ребята наши,
Как весною соловьи,
Где на языке абхазском
Учится народ веселый...
Есть у нас свои артисты
И писатели свои.
А крестьянин наш сегодня
С мудрой книгой неразлучен.
И, с работы возвращаясь,
Услыхав издалека
Голос радио, что птицей
Вьется над отвесной кручей,
Мужественной, древней песне
Подпевает он слегка.
Так в устах певцов народных
Возродилось, словно в сказке,
И звучит из уст поэтов
Ярче солнечной весны
Слово нашей древней речи —
Наш родной язык абхазский.
Даже не язык, а песня
Возродившейся Апсны.
Распрямил, расправил плечи
Труженик народ наш славный.
Новой жизнью он гордится,
Рад судьбе счастливой он.
В солнечной семье народов
Он ведь — равный среди равных
Как и наш язык, из пепла
Он ведь тоже возрожден!
И земля преобразилась —
И кипят сады цветами,
Чай, табак и апельсины
Дарит щедро нам она.
Солнцем вскормленная жарким,
Напоенная горами,
О, Абхазия родная,
К жизни ты возрождена!
Встали в ряд в папахах белых
Словно нарты, наши горы.
Их зеленые одежды —
Склоны, сочные луга.
Как здесь много солнца, света
Необъятного простора.
О, Абхазия родная,
Ожила ты на века!
От Ингур-реки до горных
Вод, чтo Псоу мчит бессонно.
Ты — в оттенках бесконечных,
Как закат или рассвет, —
Здесь и море, здесь и горы,
Здесь и долы, здесь и склоны,
Здесь — коричневый, зеленый,
Черный, синий, красный цвет.
Там, где ржавые болота
Тучей комаров звенели
И косила лихорадка
Всех безжалостной косой, —
Санатории повсюду
По-над морем забелели
И сады зашелестели
Изумрудной полосой.
Тот, кто хоть наполовину
Красоту Апсны медовой
Выразить в стихах сумеет,
Воспоет ее весну,
Значит — он поэт хороший,
Значит — он волшебник слова,
Значит — краски, звуки, ритмы
Подчиняются ему.
Выше радости народа
Есть ли радость для поэта?!
А родной народ абхазский
Рад приходу новизны.
И сияет человечной,
Ласковой улыбкой светлой
С метами былых страданий
Мужественный лик Апсны.
С гор, где белый снег сверкает.
Но вовеки не растает,
Речки с песней вылетают,
Чтоб волной морскою стать
И людской прибой на пляже
Целый год не умолкает,
Хоть до гор, покрытых снегом,
От него — рукой подать.
И цветет зимой и летом
Аква — добрый мой Сухуми,
И напевы гордых песен
В горы гордые летят.
Песни древности глубокой
И сегодня так же юны.
В лад взволнованные струны
Им апхиарцы звенят.
Но всё больше новых песен
Из души народа рвется
И о том, что пережито,
И о том, чем мы живем.
В них о ярком, величавом
Нашем времени поется.
Юность в нем — неистребима,
Новизна — всесильна в нем.
Рассказать народу в песне
Так мне хочется о многом!
В летопись Апсны цветущей
Лепту и свою внести.
Чтоб мой стих достиг потомков,
Как журчание истока,
Что реку сопровождает
По всему ее пути!
Конец 1930-х годов
ПЕСНЬ О НАРОДЕ
1
Дней суровей, друзья мои, мир не знал...
Встал на битву с фашизмом и стар и мал,
Защищая свободу родной страны.
Справедливей, священнее — нет войны!
Чем же в этих великих боях сильны
Нашей родины дочери и сыны?
Обратится с вопросом таким ко мне
Внук мой шустрый, не знающий о войне...
Я ему расскажу о моих друзьях,
О сраженьях былых, о суровых днях...
Покачав недоверчиво головой,
Скажет маленький собеседник мой:
"Ты, наверно, рассказывал сказку, дед?"
-- «Нет, — отвечу я внуку, — не сказку! Нет!..»
2
Напоенная ливнем щедрым
И овеяна летним ветром,
Солнцу рада была земля...
Тихим шелестом нас встречая.
Урожай большой обещая,
Зеленели наши поля.
Пели птицы в саду кудрявом,
И плоды наливались соком,
И стадам поклонились травы
На колхозном лугу широком...
Нашу родину прославляя,
Жили жизнью мы трудовой,
Жили мирно; горя не зная.
Шли дорогой своей прямой...
3
Землю в рассветный час
Грома удар потряс...
Где же ты, солнца луч?
Выгляни из-за туч!..
Что это там за птицы,
Меченные крестами,
Перелетев границу,
Злобно ревут над нами?..
На государство наше
Свора напала вражья —
Жжет города и села,
Нивы, заводы, школы...
Нас на борьбу с врагом
Родина-мать зовет.
Грозен в гневе своем
Миролюбивый народ...
4
Рыжий гитлеровец, родом из Берлина,
В дом колхозницы вломился утром рано:
«Отвечай, старуха, где ты прячешь сына!
Признавайся, где ты прячешь партизана!..»
На стене фашист увидел два портрета:
Рядом с Пушкиным — великого Тараса...
То ль от злобы, то ль от страха он затрясся:
«Это кто, скажи! Не коммунисты ль это?!»
Стал приказывать откормленный верзила:
«Слышишь, баба? Дай-ка мне яиц и сала!»
...Ничего ему старуха не сказала.
Только плюнула в его свиное рыло...
Долго свора палачей ее пытала...
Мглу рассеяв, снова день пришел с востока.
И в лучах рассветных виселица встала
Посреди села, на площади широкой...
И услышали фашисты от старушки,
От колхозницы седой, слова такие:
«Танки есть у вас, у иродов, и пушки,
Но сильней, чем вы, Советская Россия!»
5
Чингисхан ограбил много стран —
Он добыл себе худую славу...
Но в сравненье с Гитлером кровавым
Выглядит ягненком Чингисхан...
Чашу горя нам до дна испить
Довелось в годину отступленья...
Трус шептал: «Фашистов не разбить...
Трус шептал: «Нам больше нет спасенья...»
Нет!
Вовек не станет на колени
Наш народ!
Его не покорить!
Беженцы, из сердца вырвав жалость,
Всё свое добро в те дни губили,
Чтоб оно фашисту не досталось,
Чтобы в их домах враги не жили...
Нет!
Она не стала на колени,
Гордая Советская страна!
За судьбу грядущих поколений
Кто в ответе?
Лишь она одна.
6
О славная Москва!
О городов глава!
Всё знаешь ты, Москва!
Всё видишь ты, Москва!
У стен твоих — враги,
Но их тебе ль страшиться —
Страны большевиков
Могучая столица!
Неодолимая!
Нас кличешь в битву ты...
Фашисты хвастались,
Что видно им в бинокли
Дворцы столичные,
И парки, и мосты...
Ты поднялась на бой —
И хвастуны умолкли
От грохота твоих
Карающих орудий!
Державу от врагов
Ты заслонила грудью.
Дыханье затаив,
Смотрел весь мир на бой,
На трудный этот бой:
«Что станется с Москвой?..»
Шли люди из степей,
Шли из-за гор лесистых
К столице родины,
Чтоб дать отпор фашистам.
Оружие бойцам
Ковал бессонный тыл,
Уральских пушек гром
В Москве победно грянул —
И зашатался враг,
И от испуга взвыл,
Как волк затравленный,
Облизывая рамы...
7
Величественный Ленинград,
Москвы достойный верный брат!
Ты полон сил, суров и горд,
Стоишь, красуясь над водой.
Враг до твоих дошел ворот,
И принял ты неравный бой...
И слово дал тебе народ,
Что он в борьбе — един с тобой.
То слово наш народ сдержал.
И вот стоишь ты, как стоял.
8
О Севастополь, город храбрецов.
Прославлен ты на вечные года!
Тобой земля советская горда.
О мужественный! Нет таких певцов,
Кто б мог воспеть все подвиги твои,
Невиданно тяжелые бои!..
Прославлен тот, кто голову сложил
За то, чтоб край родной привольно жил!
Бессмертны севастопольцы-герои!
Призывы партии от боя к бою
Несли с собой, несли в сердцах своих...
Примером нам отвага служит их.
Наш Севастополь будет вновь таким.
Каким он был... Мы вновь его построим.
Потомки, поклонясь при встрече с ним,
Его по праву будут звать героем!
9
То не волки
Рыщут в поле чистом —
Рвутся к Волге
Наглые фашисты.
Мины воют, слышен танков скрежет, -
К Сталинграду путь громилы держат.
Весь в огне великий волжский город.
Враг кричит: «Он будет нашим скоро!
Человек во фраке, сухопарый,
Смотрит, усмехаясь, на пожары.
Карандаш в холеных пальцах вертит:
«Близок час твоей, Россия, смерти.
Разве можно в этом сомневаться?
Жить тебе осталось дней пятнадцать..."
Корреспондент!
Не вам о том судить,
Кто будет жить
И кто не будет жить!
Кто выстоит—еще мы поглядим,—
Великий Сталинград непобедим!
...То не волки
Воют в поле чистом —
Прочь от Волги
Пятятся фашисты!
10
Могуч ты, наш Кавказ!..
Проходит век за веком,
А горы, как и встарь,
Покрыты льдом и снегом...
| |
